Я люблю. Поверишь в этот раз?

Хёнджин красивый. Стоит на маленькой кухоньке Феликса и пытается состряпать омлет с луком. Выходит довольно посредственно, но тогда, три месяца назад, после встречи в клубе, он прямо здесь – на этом самом месте – пообещал приходить каждый Божий день по три раза в сутки и кормить Феликса самолично из своих рук. — Прости, мой омлет не такой красивый и вкусный, как делаешь ты, но я постараюсь научиться, — говорит тихо, а смотрит так грустно-грустно. Сердце норовит мартовской бабочкой вылетить к нему на встречу, присесть на плечо и любовно хлопать крылышками. — Главное, что его делаешь ты. Для меня, — Ёнбок солнечно улыбается, согревая расстроенную мордашку своим теплом. На столе в новогодней тарелке-сердечке прямо перед носом появляется нечто. Этого страшно касаться, но пахнет вроде ничего. Хёнджин присаживается на соседний стул и берёт палочки в руки; делит кулинарный шедевр на кусочки; аккуратно подхватывает зелёно-жёлтую консистенцию, поднося к губам Феликса. Тот в уме молится всем Богам, чтобы пронесло от многократной встречи с керамическим другом, но благодарно принимает кушанье. — Ого! Это вкусно! — охает. Действительно вкусно. Реакция такая потому, что не ожидал. Хёнджин лыбится, как Чеширский кот, и подает ещё порцию, второй рукой подстраховывая омлет от падения. Все три месяца, день за днем проходят именно так. Хёнджин хотел найти альтернативу и пытался привозить заказную еду, доказывая Феликсу, что она гораздо вкуснее и качественнее его «Мишленовских» блюд. Ёнбок отнекивался до тех пор, пока Хван не понял, – всё это бесполезно. В этой суматохе дней душу греет лишь то, что готовит он тут – рядом с самым желанным и прекрасным созданием в мире. Можно дольше знакомиться заново, можно дольше смотреть на сияющее маленькими огоньками лицо и впитывать его счастье своими глазами. День Феликса теперь завязан исключительно на приемах пищи. Это моменты, когда он действительно жив, остальное время – просто перерывы между счастьем. Ложась спать, поскорее жаждет проснуться, чтобы серые мохнатые тапки у двери вновь согрелись нужным человеческим теплом, а синий махровый халат пропитался запахом любимого много лет парфюма. Феликс всегда заставляет Хёнджина надевать эту вещичку, оправдывая тем, что в квартире холодно, а в уличной одежде у него ходить не принято. И Хван делает вид, что верит, а в сердце тлеет что-то тепленькое. Феликс хочет его рядом. На следующий день Хёнджин не приходит к установленным девяти утра. Ёнбок думает, что на дороге пробки. Но не приходит он и к десяти, и к одиннадцати. Внутренности режут лески натянутых нервов. Аппетит пропадает тут же. Кому нужна еда, когда происходят такие вещи? Феликс набирается храбрости, чтобы поскорее схватить телефон и найти в вызовах нужный номер. Гудки тянутся прерывистым, но таким бесконечным тревожным звоном. Механический голос на том конце сообщает, что абонент не может ответить. Ещё три звонка до упора. Успеха достичь не удалось. Ли грешным делом думает, что его кинули. Юла с загонами побежала вертеть мозги острой ножкой. Хенджину надоело? Он больше не хочет приходить? Дело в Феликсе, который маринует его уже три месяца, не давая ответов? К двум часам дня у Ёнбока по квартире заплясали комки напряжения, меча молнии в разные стороны. Он готов поклясться, что скоро останется лысым, если Хван не соизволит ответить или позвонить сам. И к трем часам происходит чудо, – Хёнджин действительно набирает ему. Феликс не с первого раза попадает по сенсорной кнопке зеленого цвета. На том конце трубки слышится хриплое и еле живое: — Енбок-а, прости меня. Я ужасно заболел. Не могу при… кха-кха, — Хван заливисто закашливается. — Я приеду, — Феликс кладет трубку, не дожидаясь ответа. Он срывается в самую знакомую и родную на свете квартиру, следуя туда на автомате; быстренько забегает в пару аптек и продуктовых. Помнит, что болезни Хвана – это всегда мучительно и долго. С соплями по две недели, температурой под 40 и забивающим до полусмерти кашлем. Порой Феликс шутил, что так Хёнджин пресс и накачал. Но в этот раз почему-то не смешно. Восьмимесячная разлука стукнула в голову, придавив мозг свинцовыми блинами. Как блондин справлялся всё это время один? В горле скребёт от досады, но Феликс старается не развивать эту тему. Сейчас то он рядом, готов примчаться в любую секунду и по привычке обхаживать больное тело доведенными до автоматизма действиями. Мастерским рукам Феликса позавидует даже профессиональная медсестра, стоит только увидеть, как ловко и почти безболезненно он умеет делать уколы, обрабатывать ссадины и ухаживать за лежачими больными. Лежачими потому, что Хван в моменты хвори почти что на поле боя. Героически борется за жизнь с вирусами и бактериями, пытаясь отбить у них свой несчастный иммунитет. Ёнбоку страшно, но небольшой огонёчек немного отогревает заплывшее переживаниями сердце. Хёнджин даже в полубреду смог ему позвонить и всё объяснить. Где-то под рёбрами расцветает сирень, придавая брюнету больше сил для борьбы с проблемой Хвана. За внезапной болезнью вылезла ещё одна дико неприятная вещь, при чем совершенно внезапно для самого Феликса. Заходить в подъезд, а потом и квартиру, боязно. До того боязно, что щёки изнутри уже искусаны в мясо, а заусенцы на пальцах успешно отковырены до кровоточащих ранок. Ёнбок понимает головой, что это – старые триггеры. Сейчас его никто не тронет, Хёнджин стал абсолютно другим человеком, да и квартира Феликсу всегда нравилась не смотря ни на что. Однако, телу было совершенно плевать на любые доводы. Оно отказывалось шевелить ногами до стеклянной подъездной двери, небольшой лесенки и современного лифта. Брюнет провёл в дебатах сам с собой по меньшей мере пятнадцать минут, но все же решился войти. Боженька, только бы Хёнджин смог открыть, ну пожалуйста. Феликс мнётся возле двери с тяжелым пакетом в руках, пока перед глазами та самая картина, когда они с Хёнджином расстались в последний раз и надолго. Немного задерживая дыхание, заносит руку и слабо стучит два раза. Ответа не следует. Ещё стук, но погромче – реакции всё ещё нет. Паника постепенно подкатывает к лёгким, запирая их в железной клетке на тысячу замков и не давая вдохнуть полной грудью. Идея покрутить ручку была прекрасной. Дверь поддалась и отворилась с тихим скрипом, впуская миниатюрного брюнета внутрь. Квартира встретила его абсолютной тишиной и темнотой. Феликс аккуратно поставил шуршащий пакет на пол и разулся, по привычке отодвигая ботинки ногой к обувнице. Куртка и шарф с той же точностью прямо во мраке небольшого коридора были оставлены на металлической вешалке. У Ёнбока сердце долбит сотни под две, не меньше. Дрожащими руками он подхватывает пакет и следует на кухню. Щёлкает выключатель в помещении. Волнение по поводу возвращения сюда ушло куда-то на задний план, стоило брюнету завидеть на сушилке для посуды свои кружку и тарелку с милыми ангельскими крылышками. Хёнджин никогда их не трогал, зная, что они принадлежат исключительно одному человеку в этом жилище. Но сейчас безостановочно греет сердце брюнета то, что Хван пользуется именно этой посудой. Феликс не дает себе утопать в размышлениях слишком долго, разбирает пакет, оставляя лекарства на столе; отправляет скоропортящиеся продукты в холодильник, а фрукты в стеклянную глубокую чашу в центре обеденного стола. Брюнет снова завис на грани реальности и хитросплетений своих странных мыслей, совершенно не заметив, в какой момент на его хрупкое плечо водрузилась тяжелая и до ужаса горячая ноша в виде бритой головы. Хёнджин действительно весь горит. Пышет жаром, как печушка из «Ходячего замка». Хотелось бы сказать, что этот прекрасный принц удивительно схож с Хаулом из того же аниме, но больше походит на Кальцифера – обжигающего, несносного демона в виде небольшого костерка. — Джинни, ты весь горишь. Нужно вернуться в постель. Я дам тебе лекарство, — Ёнбок трепетно гладит пламенную голову, прикладываясь щекой к блондинистой макушке. В ответ нехитрое, но наверняка больно дерущее горло «кхе-кхе». Феликс аккуратно разворачивается, тут же хватая Хёнджина за талию, дабы не дать разложиться на кухонном кафеле. Красные, практически ничего не понимающие глаза уставляются на маленькое веснушчатое лицо. Улыбка сама заскакивает на потрескавшиеся, сухие губы. — Ты пришёл… моя крошка, — еле слышно доносится хриплый полушепот. Обращение окутывает лаской, как мягким пледом. — Конечно, пришёл. Я мог иначе? — Ёнбок подносит одну руку к лицу старшего и ласково проходится мягкими, почти котёночными, подушечками по болезненно румяной щеке, — идём, Хёнджин-а. Тебе нужен отдых. Феликс сильнее обхватил безвольное тело за крепкий бок и с горем пополам довёл Хвана до спальни. Уложив свою горячую ношу в мягкие подушки, укрыл пуховым одеялом с носом. — Постарайся не отключаться. Я сейчас принесу лекарства, — хочет дойти до кухни. — Не уходи, пожалуйста… кха-кха-кхааа, — слабая рука цепкими пальцами перехватывает тонкое запястье брюнета, не давая двинуться дальше. — Джинни, я принесу лекарства и больше не уйду никуда, обещаю. — Звучит как признание. Если бы Хёнджин и смог что-то понять сейчас сквозь плотную вату температурного бреда, то абсолютно точно так же законючил и уговаривал бы никуда не ходить. Но убитое состояние и полная слабость мышц долгого сопротивления оказывать не дают, поэтому отпустить и ждать – верная тактика. К тому же, Феликс через пару минут уже вернулся с какими-то мудрёными блестящими блистерами пилюль, колбочками и бутылкой воды. Хвану он чудится не человеком, а Высшим эльфом-лекарем по меньшей мере. Совершенно восхитительное создание. Надо не забыть потом рассказать Ёнбоку о своем наблюдении. Стоит ли говорить, что следующая неделя тянулась и убивала, как испытание грешников на каждом из девяти кругов ада? Так же бесконечно и в мучительной агонии. Первые четыре дня температура Хёнджина даже не думала опускаться ниже отметки 38,7. И никакие лекарства её уговорить не могли. Блондин плавился под толстыми слоями пухнатых одеял, оставляя на постели влажные следы, но отнюдь не дикой и всеобъемлющей страсти, а, скорее, своей борьбы за жалкое существование, которое вынужден был со скрипом волочить ради Ёнбока. К слову, Феликс на это время забыл, что такое сон. Кровать хоть выжимай, приходилось стаскивать чуть живую тушку Хвана с постели, дабы менять простыни чуть ли не по 3 раза в сутки. Лечь рядом хоть и хотелось, но было боязно. Упасть замертво самому и не иметь возможности ухаживать за блондином желания не имелось. Диван всегда был отличным вариантом на подобные случаи, но возросшая десятикратно тревожка крайне сильно мешала заснуть вдали от болеющего Хёнджина. Феликсу удавалось урвать небольшие кусочки дрёмы только под «музыку» сухого и лающего кашля из спальни, как бы дико это не звучало. Но так Ёнбок хотя бы понимал, что Хван живой, ещё поборется. Когда ситуация, казалось, не собиралась меняться, – Феликс твёрдо решил вызвать врача на дом. Тот послушал легкие, проверил горло, леденцов пососать выписал и отправился по своим врачебным делам. Ёнбоку еще никогда и никому не хотелось так сильно надавать по роже, как этому обмудку в овальных очечах. Где это видано?! У него на кровати Хёнджин, дай Бог, раз в день в сознание приходит, завещание уже писать собирается, а этот залётный белый халатик сказал, что само пройдет! Но, увы, других путных идей не было. Дальше опять потянулось тревожное ожидание, которое не продлилось долго. На пятый день температура сама пришла в сравнительную норму, скатившись до субфебрильной, и Хёнджину стало значительно легче. И как только неведомая хворь к концу недели отступила окончательно, – У Феликса нарисовалась другая проблема. По масштабам, лично для него, сравнимая с прибытием пришельцев на бренную Землю-матушку… Что он там Хвану рассказывал про то, что у него член не стоит? Так вот. Стоит. Да так, что становится натурально больно физически. Как до этого дошло вообще? А потому что нельзя одному подкаченному хрену из ванной только в боксерах выходить. Если Хёнджин собирался соблазнить Феликса, чтобы разложить его на первой попавшейся горизонтальной поверхности, то у него почти получилось. У Ликса ноги сами раздвигаются, а спина невольно изгибается в пояснице, норовя превратить брюнета в игривую кошечку. Телу жарко и оно хочет, чтобы его брали пламенно и страстно, а в голове пятьсот метров запутанных гирлянд. Феликс уже жалеет, что не принял Хвана обратно сразу, что они ещё не поговорили на счет дальнейших отношений. Потому что, ну, невозможно! Нереально! За эти одиннадцать месяцев не вместе Хёнджин стал еще рамистей и привлекательней. Нет, он всегда возбуждал Феликса. Всегда был красив и статен, даже в своем гневе, который делал это совершенство каким-то дьявольским и источал инфернальный свет. В такие моменты становилось страшно, хоть и красиво. Страшно красиво. Не романтизация насилия. Просто факт. Но сейчас. Когда изголодавшийся по интимной близости зверь внутри брюнета завидел это сексуальное ходячее нечто с бритой головой и подтянутым прессом, Ли захотелось натурально завыть на луну, а потом отдаться Хвану целиком и полностью, признавая себя его собственностью. Хёнджин же не думал, что Феликс поднимется в такую рань, поэтому мимо гостиной проходил чуть не нагишом, не заботясь о мешающей одежде. Когда увидел брюнета, сидящего в кресле, – на миг почувствовал себя дико неловко. Но этот взгляд… Он с первой секунды заставил нутро зудеть, а сердце биться чаще. У Хвана слюна копится от этих нуждающихся глаз. В момент он и сам стал голодным и нуждающимся до того, что под ногами паркет плавился и рисковал воспламениться. Чувствует, как Феликс натурально облизывает, трогает, целует и имеет его своими кофейными омутами. Хёнджин хочет поддразнить, поэтому мимо не проходит, грациозно заплывая в гостиную с совершенно невинной улыбочкой. — Доброе утро, Ёнбок-а. — А? Д-да. Доброе. Наверное, — Феликс нервно отводит взгляд, продолжая листать какую-то забытую ещё при расставании книгу. Он честно хотел почитать, ожидая Хёнджина, чтобы позавтракать вместе и впервые за неделю куда-то выползти. Но с каждой секундой неминуемо приближается полный провал всех планов и надежд на то светлое, что они могли бы начать не с голодного секса. — Как себя чувствуешь? — Это я должен спрашивать, Джинни, — устало выдыхает. — М. Лучше. Гораздо. Спасибо, что не оставил меня, — Хёнджин присаживается на корточки перед брюнетом, укладывая тёплые ладони на острые коленки, — правда, крошка, спасибо. Я не справился бы без тебя. — Как я мог оставить, Хёнджин? Ты всегда болеешь так страшно… — Феликс откладывает книгу, цепляясь за изящные ладони в попытке получить немного любви. — Да, но в прошлый раз меня лечил Минни. Его метод с обтиранием дорогущим красным полусладким мне не понравился. Поэтому я просто запивал им таблетки, и всё прошло гораздо легче! — Боже... Когда встречаются глаза, – мир сужается только до одного человека напротив. В теле разгорается пожар, норовя спалить всё к чёрту. В голове Феликса щёлкает тумблер, перескакивая на лампочку “ON”. Если сейчас же не поцеловать эти пухлые губы, – можно закончиться. Истлеть до небольшой кучки пепла, оставаясь на кожаном кресле лишь напоминанием о человеке, что так подлинно и преданно любил. Ёнбок тянется руками к влажной после душа шее, вдыхает аромат свежей кожи, губами оставляет на лице Хёнджина цветущие магнолии. — Я люблю тебя… Люблю… Люблю, — в полубреду шепчет в раскрывшиеся навстречу губы, —возьми меня, не отпускай больше. Хочу быть твоим нежно, навсегда, прошу тебя.

***

Феликс просил быть нежнее. И Хёнджин не в силах отказать своему мальчику. На синих простынях под классическую, верно, очень известную музыку, он берёт его со всей своей накопленной любовью и тягучей страстью. Оглаживает худые бока, оставляя на мягких губах горячие поцелуи. Входит глубоко, но до того плавно и правильно, что Феликса растворяет в этом океане чувств. По веснушчатым щекам катятся солёные дорожки счастья и удовольствия, разбиваясь о шелковую ткань наволочки. Если бы только Ёнбок знал, насколько ласковым умеет быть этот зверь, — не пытал бы себя бесконечными вереницами ненужных мыслей, не убивал бы всё просящее и сочащееся наружу желание. Хёнджин ускоряется, входя глубже и энергичнее, но всё так же нежно и любовно. С обожанием ловит вишнёвыми губами каждый выдох и стон своего драгоценного ангела, слизывает прозрачную влагу с его раскрасневшегося лица. Феликс сплетает их руки в крепкие замки, точно не хочет разъединяться и заканчивать нахлынувшую бурю. Они смешивают коктейль из своих желаний, страстей и чувств друг к другу настолько искренне, что в комнате подскакивает температура, делая помещение больше похожим на адский котёл, чем на спальню. Феликс обвивает талию Хёнджина стройными ножками, прося стать ещё ближе, слаще, неугомонней. И Хван не может это выносить. Не сейчас, когда под ним мечта всей его жизни так сладко вскрикивает и преданно смотрит, кусая и без того истерзанную плоть-сердечко. Глаза закатываются, норовя убежать внутрь к самому затылку, а по телу разливается томное удовольствие. Хёнджин слизывает солёную испарину с тонкой шеи Ёнбока; оставляет за собой слабый укус; зацеловывает раскрасневшиеся губы и льнёт ещё ближе, удерживая руки брюнета над его головой. Так правильно проходится по простате бархатистой головкой, что Феликса каждый раз выворачивает дугой на постели. Большие оленьи глазки с бензиновой поволокой фокусируются на почерневшем от вожделения взгляде, заставляя Хвана натурально взвывать и хрипеть. — Ты так… невозможно прекрасен, ангел мой, — Хёнджин сбивчиво шепчет в маленькое эльфийское ушко, срываясь на хаотичные, смазанные толчки. Доводит своей греховной грацией до полного исступления. Феликс внимает каждому слову, растекаясь по постели самой беспомощной лужей; изливается себе на живот, пока в венах бурлит чистое наслаждение. Если рай существует, то это определенно он. Если ад есть, то Хёнджин в нём – главный искуситель. Ёнбок такой зефирный и страстный одновременно, ласково оглаживает маленькими пальчиками лицо старшего; смотрит с безграничным теплом и заботой, но при этом совершенно пошло подмахивает задницей, буквально натягиваясь на член Хенджина с неиссякаемой энергией и прытью. А Хвана мажет от этого настолько сильно, что он забывает себя и всех вокруг, фокусируясь лишь на своих ощущениях и одном прекрасном брюнете. Желает помнить и знать только его. Сейчас и всегда. Доходит до пика, пронизываемый мелкой дрожью от макушки до пят. Непозволительно хорошо. Пытается не потерять сознание и рассудок, кончая в горячее нутро. Жадно целует Ли, вторгаясь юрким языком в податливый ротик и растворяя там несдержанные рыки. Если Ад существует, то Хёнджину не страшно туда попасть. Если Рай есть, то Феликс в нём – самый прекрасный и редкий ангел.

***

Феликс нежится в постели, лёжа на животе; шелковое покрывало стелется по телу ровно так, чтобы показать выпирающие позвонки, изящный изгиб в пояснице, две еле заметные ямочки над копчиком и хаотичную россыпь родинок на неприкрытой тканью половинке подтянутой попки. От приятной усталости Ли экономит зрение, моргая всё реже и медленнее. — Безумно красивый… — Хёнджин аккуратно проводит кончиком указательного пальца по худому боку, оставляя за собой толпу мурашек. Он прямо сейчас исполняет ещё одно свое заветное желание, – рисует Ёнбока с натуры в самом нежном и прекрасном его состоянии. Карандашные линии ложатся на плотную бумагу скетчбука с еле слышным чирком. Из-под руки талантливого художника является Миру почти точная копия ангельского создания. — Феликс. — Тихо. Боясь нарушить эфемерное спокойствие. — М? — брюнет приоткрывает один глаз, слабо улыбается, давая понять, что готов слушать. — Ты… готов быть со мной сейчас и навсегда? — Хёнджин задерживает дыхание, ожидая ответа, как приговора или оправдания. — Да, Джинни. Я готов. Сейчас и навсегда, — Феликс даже не задумывается, говорит спокойно и твёрдо, будто заранее составил ответ на поставленный вопрос. — Я хочу, чтобы в этой квартире мы создали новые и самые счастливые воспоминания. Без тебя она совершенно пуста и бездушна. Просто бетонная коробка с мебелью, знаешь? Только ты можешь реанимировать это местечко, — блондин наклоняется и целует худое бедро, — потому что любить тебя – это моё безопасное место, Ёнбок. — Давай изменим здесь всё, кроме кровати? На ней произошло наше первое единение душ. Не только тел. Сегодня, — Феликс улыбается слишком искренне и ясно. У Хвана глаза слепит, но он продолжает смотреть. Потому что невозможно не.