Каладрий

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей?

* * *

— И знаешь… — вдруг сказал будничным тоном он, притом добродушно улыбнувшись, после честно с обольстительно-ласкательной интонацией добавил, склонившись к женскому уху, — если ты вдруг не выполнишь следующее мое поручение, то лишишься двух своих пальцев. Эва на всякий случай бочком скользнула подальше от Сета, пока он позволял, и тут же зло насупилась, сведя руки за спиной в замок. Губы-то все еще полыхали, горели от жестоких беспощадных ласк, и девушка не соврала бы, если б сказала, что вовсе не чувствует их. Она облизнулась, ощущая неприятное пощипывание, и в тот миг к ней пришла мысль о том, что только это дикое наглое создание, порождающее все человеческие беды, могло ошарашить женщину подобным обещанием сразу после поцелуя. Бог хаоса тихо, с толикой неприкрытой насмешки хмыкнул, обернувшись назад. Дал понять, что не отпустит, пока не добьется желаемого. Его пропащие бесчувственные глаза были зеркалом всех ее бед. Сет изводил ее с таким искусным стратегическим расчетом, с такой неоправданной жестокостью, с какой бы, верно, не сумел бы ни один человек. Как ядовитый лукавый змей он вползал в людские жизни, медленно отравляя их и сея семя раздора, — но лишь такое, какое бы, дав плоды, играло ему на руку. Он по-прежнему одним коротким взглядом своим мог запросто разрушить стены, которыми она так старательно пыталась огораживать от всех гноящиеся, глубоко припрятанные, штопанные раны в своей темной душе; он мог протолочь ее сердце с дробленной стеклянной крошкой, как прежде она толкла травы, оставив после себя кровавое месиво, на которое взглянуть-то тошно было, не то что носить меж ребрами в груди. А она по-прежнему была слаба пред ним. Невыносимая снедающая ненависть возле Сета достигала апогея и так болезненно отзывалась во всем теле, что тянула из нее силы, оставляя вместо беснующегося, жгучего желания расцарапать ему лицо безжизненный мучительный тлен; что-то сродни слабо мелькнувшему искреннему желанию смиренно покориться богу хаоса, вверив всю себя без сухого остатка, показалось ей червоточиной в собственном твердом намерении перевернуть все его планы и жизнь с ног на голову. Эва скривилась, но тут же с болью поймала себя на мысли, что уж действительно следовало бы начать потакать ему хотя бы ради собственной призрачной цели… вот только тело, язык, сердце — все отчаянно противилось здравому рассудку, мятежно восставало против него, и девушка была не в силах совладать с собой же. Сейчас, когда речь зашла о новом поручении, ей следовало изобразить из себя былую собачью преданность, вовлеченность, заинтересованность в его победе, но то ли оттого, что в ней огненным разрушительным ключом била сила самого бога войны, то ли оттого, что внутренний раздрай продолжал усугубляться, давно пустив внутри глубокую трещину, исход всему был определен — она переставала находить объяснение собственным словам и поступкам, да и уже не пыталась. Так что как бы долго девушка не боролась с собой, пытаясь унять клокочущую злость, ничего не выходило. Она презрительно сощурила воспаленные сухие глаза, прежде нервно шарящиеся по полу, и вперила в мужчину разъяренный взгляд, взвизгнув и топнув ногой: — Нет! Никаких поручений! Может, она повторила это еще с пару раз, примешав с полившимся потоком грязных грубостей, сама не осознавая того, что мелит языком, но зато явственно ощущая, как сильно взводиться, и, как вмиг ожесточившийся, холодно блеснувший мужской взгляд раззадоривает все внутри нее сильнее. — Только не после того, что ты сделал! Я не собираюсь прислуживать убийце своего брата. — Что-что, прости? — переспросил Сет, обронив сухой смешок, и так резко, стремительно вырос прямо перед девушкой из ниоткуда, что Эвтида, не растеряв прежнего гордого вида, отшатнулась назад, — его же вид прямо таки говорил о том, что ей сейчас не поздоровится, хотя мужское лицо по-прежнему выражало мертвенное спокойствие. — Загляденье. Ты, верно, впрямь размечталась о том, будто у тебя есть выбор? Эве бы хотелось поспорить; сказать о том, как чудовищно он ошибается, ведь всякое инакомыслие бы безотлагательно наказывалось жестоким владыкой, да и по природе своей было глупо — как ты, в самом деле, можешь грезить о прелестях свобод, сердцем принадлежать отличным нравам, если существуешь ради одного — покорения Сетом всех мыслимых и немыслимых вершин. Да и как можешь перечить ему, если твое хладное черное сердце бьется оттого лишь, что тебе надобно извести страну в угоду хозяину Красных земель, исказителю истин и правд, повелителю твоей души, — тому, кто снисходительно дважды вдохнул в тебя жизнь, дабы на костях прежнего мира построить новый; новый, поистине прекрасный мир, в котором каждый человечишка будет бить оскомину на языке, замаливая днями и ночами былое отступничество, разбивая лоб в земных поклонах пред свирепой статуэткой бога войны. Но Эва могла. Оттого спорить было глупо. Ей до смерти не хотелось подчиняться, однако девушка странно вытянулась, когда воображение, будто погрязшее в туманной алой дымке, вдруг стало навязчиво рисовать вероятное светлое будущее… Тот самый новый мир, в котором она сидела бы у подножий громадного трона, осыпанная самыми яркими камнями из всех когда-либо существующих… Девушка возвысилась бы даже над земными царями, была величественной, богоподобной одалиской Сета, верховного божества. Изо дня в день бы беззаботно хохотала она над непроходимой человеческой глупостью, сидя у него на коленях, хлестала людскую кровь, как самое сладчайшее из вин, капризно требовала бы для себя больше и больше даров, получала все паче и паче. Была бы главной женщиной при высочайшем дворе — вздорным, кудрявым порождением чистейшего хаоса, неутомимо предающем себя порочным весельям, разврату, попирающим Маат и отбирающим у остальных то, чем не успела насладиться за годы, прожитые в изгнании. Эва бы застала смерти всех охотников, стремительное вознесение черномагов и сотни лет после этого, в которые являлась бы главной отрадой своего хозяина. Чем не замечательная жизнь? Чем не веский повод стремиться к тому же, к чему и он, дабы рано или поздно обрести заслуженную награду в виде прекрасных вечных лет? Близких было не вернуть, стало быть… следовало отпустить прошлое со всеми обидами во имя чудесного будущего. Это было выгодно! Она натянуто, с долей непонимания улыбнулась собственному клубку из мыслей, после чего подняла на Сета глаза, полные если и не решимости, то деланного, разгорающегося, плещущегося в омутах жарко блеснувших алых глаз обожания, явно отразившегося на всем ее смягчившемся лице, где успел проступить румянец. То было странно даже для нее самой. Сет вел игру; хитро склонил голову вбок, полный чего-то, что отдаленно походило на азарт, поддевая кончиком пальца подбородок, который та незамедлительно приподняла. Рука его скользнула ниже; огладила точеные ключицы, дрогнувшие плечи, невесомо сползла вниз, властно проехавшись по груди и полоснув кожу жаром; касание отозвалось трепетом, так стремительно воскресившим все отмершее внутри, что из нее вырвался тихий выдох, когда мужчина склонился к ее лицу, со свойской лаской мазнув носом по розовеющей щеке. — Милейшее создание, — удовлетворенно промурчал Сет, после чего добавил снисходительно: — Порой приходится остепенять дикарку внутри тебя, она норовит испортить нам все. Ты ведь попросту не справляешься с собственной ненавистью, лишаешь себя возможности обрести счастье… — он вздохнул, глядя в помутненные, поплывшие женские глаза, с жутковатой неотрывной внимательностью глядящие на него из под пелены слепого восхищения. — Но это отныне не страшно. Я буду… помогать тебе справляться со всем. Буду заботиться о тебе. Она шумно глотнула сгустившегося воздуха, помня о том, как умело он это делал; на миг сделалось тошно, паршиво, донельзя жутко и ее бросило в лихорадочный жар, — но лишь на миг, после которого трезвое прояснившееся сознание, сумев лишь ненадолго вырваться из пут губительного яда черной магии, сплошь вновь погрязло в обманчивых, убаюкивающих бдительность чарах; те безжалостно кромсали ее собственную волю, подменяя той, что с бесстрастным, пугающе спокойным видом внушал ей Сет, прикипев гипнотическим ледяным взглядом к женским глазам.  От внезапного прикосновения мужских пальцев ко лбу болезненно припекло кожу, однако вырваться не вышло — ей казалось, будто она прикладывает неимоверные усилия для этого, сжимая и разжимая челюсти с блекнущей беспомощной злостью, на деле даже ни разу не шелохнувшись.  — Дурно от всего этого, — призналась Нефтида, сдавшись и горько усмехнувшись, пока последние отголоски ее самосознания неминуемо растворялись в пучине стекленеющих глаз: — Тебе неистово хочется помыкать мной, оттого вселяешь в меня всякие мерзкие мысли о том, будто я всерьез готова следовать за тобой в… наше будущее. У нас не может быть его. У меня его не будет.  Как и не будет ничего, кроме череды из нескончаемых поручений!  Сет улыбнулся, видимо готовый погладить Эвтиду по голове за неплохую догадку. Раз она дотронулась до его истинной пропащей лукавой сущности и отравила себя ей, то все, к чему отныне привела бы девушку судьба было не иначе чем смерть. Сет бы избавился от нее за ненадобностью, взойдя на престол, ведь Эва исполнила бы свое высшее предназначение, отработала долг ценою в жизнь и существование ее сделалось бессмысленным. И, как ни странно, она умерла бы и пытаясь избежать этого, ненадолго затерявшись в петляющих тропах, уводящих ее свободолюбивое сердце в чужие страны, ведь вскоре оказалась бы настигнутой хозяином своей души… Да и оставалось неясно, как быстро Сет мог оборвать ее жизнь, если пожелал бы того: обязательно ли богу хаоса было наносить какие-либо увечья или было б достаточно теплой, подаренной им напоследок улыбки, после чего она, как по щелчку, стала б синевато-бледной и хладной, испустив дух… Единственное, в чем она отчего-то была твердо уверена, было мыслью о том, что ее не будет в том будущем, на благо которого она положит уйму сил. Уж он то позаботится. — Подловила, — Сет обнажил клыки в беззлобной улыбке и наклонился вперед, отчего Эва невольно заплыла еще более густым румянцем, прикусив уголок нижней губы. Он взглянул на нее странным взглядом, совмещающим мягкое снисхождение и примесь поблажки, после чего, усмехнувшись каким-то собственным мыслям, накрутил на палец женских волос, объяснив свои же слова: — Подловила в том, что я вынужден… направлять твои мысли в нужное русло, милая. Назовем это так. Не обессудь… — Сет ненадолго умолк, после чего добавил быстро, разочарованно, — но в остальном — слабое предложение. Я не позволю тебе вредить самой себе, как и впредь не позволю никому другому. Помнишь нашего давнего друга, Саамона Хемсета?  Она подняла на него пытливый, слегка отсутствующий взгляд. — Чем сильнее в глупом смертном крепла вера в то, что он сможет тягаться со мной, тем ближе подкрадывалась его смерть, — пояснил мужчина. — Суметь так высоко задрать нос еще нужно было умудриться. За это он и поплатился жизнью. Ты нравишься мне больше, потому я не хочу для тебя такой судьбы. — …жизнью? — тихо переспросила Эва, после чего покачала головой с внезапным пониманием и покорилась: — Приказывай, господин. Я должна выкрасть печать, как ты и говорил? Он прямо говорил о том, что не собирался вот так просто избавляться от нее после войны за трон. Ей верилось с трудом, хоть при этой мысли она больше и не чувствовала ничего, кроме принятия святейшего знания, въевшегося во все подкорки сознания — Сет был правилен во всем, что делал. Стало сразу, в общем-то, заметно, что интерес мужчины к беседе тут же кратно возрос; он остался глубоко довольным — не то ею, не то собой — и заговорил со слугой о своих делах живо, увлеченно, да еще и таким ласковым голосом, каким даже самые любящие мужья редко говорят со своими женами. Эве удавалось слушать лишь вполуха; в голове девушки вдруг зароились вопросы о том, что именно Сет сделал с ней, и как сумел так быстро выпотрошить из нее себя же.  Однако она быстро пришла к тому, что у нее не получится найти ответов, потому как соображала слишком туго. Эта мысль, на удивление, отозвалась ожившим глухим раздражением.  И разрастающейся в груди злостью… — …потому и печать выкрасть не получится, зато ты наверняка успеешь избавить нас от всей этой пернатой падали, пока я буду в отъезде. Будь аккуратна, — он перевел на Эвтиду многозначительный взгляд, после чего слегка подался вперед и изучающе прищурился, обратив внимание на то, что та учащенно задышала. — Я бы ни за что не оставил тебя одну, но меня вынуждают обстоятельства. Это не значит, что я перестану присматривать за тобой. Ты в порядке?  Эве едва удавалось… сдерживать себя?  Она не понимала, чего именно желает сердце, но бесноватое нечто так жарко занеистовствовало в ней, сбивая дыхание и кружа голову… У Нефтиды внезапно потеплели ее алые глаза, наливаясь горящей кровью, — божественная сила внутри пробудилась, встрепенувшись с негодованием. Отщепившаяся от истинного хозяина и поначалу отвергающая человеческое нутро, та вдруг упрямо, буйно запротестовала против наложенных Сетом чар, силясь разрушить их; должно быть, свойски берегла ту, в чем теле приживалась. Сет смерил слугу долгим изучающим взглядом и закатил глаза, как если бы вдруг увидел перед собой несмышленого ребенка, который по глупости упал в лужу и теперь ему понадобилось бы самому в нее лезть, чтобы помочь ему выбраться; с таким же спесивым видом он схватил девушку под локоть и потащил к постели. Ему пришлось нехотя впустить в голову мысль о том, что все его идеи, касающиеся полного подчинения ближайшей сподвижницы, успехом не увенчиваются. С ней более не срабатывало то, что сработало бы с любым другим человеком, — и, что злило, он сам бессознательно внес в это лепту, добровольно дав возможность сопротивляться себе и своей магии, наделив девушку силой. — Что ты делаешь?! — огрызнулась Эвтида. — Пора укладывать тебя спать, пока ты снова не сожгла добрую половину дома, — непринужденно ответил Сет, однако тут же не слишком довольно фыркнул, выдав свое раздражение. — Что?! — повторила свой вопрос Эва, остановившись, и в ее голосе зазвенели истеричные ноты. — Что это за игры?! Я уже сказала тебе и повторю еще, раз ты… — она осеклась на миг, потому как ее с силой дернуло вперед, и девушка в отместку впилась ногтями в мужское предплечье, ядовито шипя и пытаясь развернуть его на себя: — Можешь мне все эти пальцы перерезать… Я тебе и грех свой даром не отдам, не то что стану пытаться помогать!  Сет стиснул зубы, прикрывая глаза, и спокойно отчеканил, обернувшись к ней:  — Ну что ты, разве поднимется у меня рука на то, чтобы так сильно подпортить твой товарный вид, милая? Ни один сановничек ведь, иначе, не возьмет тебя замуж, когда я взойду на трон. Кому же ты будешь рожать деток?… Мужчина дал ехидным словам осесть в воздухе, опасно склонившись к слуге с недоброй улыбкой, а ее лицо медленно исказил первобытный гнев.  — Да я тебе сейчас… — с бессильной злобой зарычала Эва, прекрасно знающая о том, что он помнит о ее бесплодии, забегав по покоям глазами. И тут не придумала ничего лучше, чем впиться клыками в руку, обхватывающую ее локоть мертвой хваткой. Челюсти сомкнулись с такой нечеловеческой силой, что девушке показалось, будто она вгрызлась в саму кость, и, воспользовавшись коротким замешательством болезненно зашипевшего бога хаоса, со всех ног рванула в противоположной угол покоев, поначалу ошибочно рассудив, будто выход из них там; перед глазами все плыло и пока ей казалось, что она бежит прямо, ее повело по большой дуге. Эва неуклюже врезалась плечом в косяк, споткнулась о закоченевшее тело девушки и ударилась локтем о стол, повалившись набок. Она с досадой зафырчала, спешно юркнула за него и с грохотом пододвинула к себе, закрываясь от разъяренного мужчины. — Ты совсем умом тронулась? — процедил Сет с пугающей сталью в голосе, подняв на нее помутневшие от злости алые глаза: — Эва!   Эве же свое озорство показалось забавным, как и выражение мужского лица, отчего она глухо рассмеялась; тут же, впрочем, к девушке пришло осознание того, что бог войны медленно надвигается на нее, и она помрачнела, вздыбившись, как дикая кошка. — Сюда иди, — отчеканил тот до того сурово, что на миг действительно стало не по себе и захотелось повиноваться.    Но лишь на миг, потому что, впрочем, терять ей было нечего.    — А если не пойду, то что тогда? — спросила она, распаляя гнев мужчины сильнее. — Не надо испытывать мое терпение. Ты знаешь, что славлюсь я явно не им.   — Накажешь меня за непослушание, да? — продолжила девушка все тем же вкрадчивым голосом, подавшись вперед и блеснув безумными глазами, мягко поведя головой вбок: — В постель для этого, полагаю, все равно нужно будет лечь. Как же иначе?… Ты не способен на большее, когда дело касается меня. Ты не можешь ни освежевать меня, ни припугнуть как надо, потому что я уже пережила все самое страшное, и теперь не боюсь ничего, а вот твои муки только впереди… И тем, кто принесет их тебе, с позволения Сешат буду я. Ты сам знаешь об этом, но не тронешь меня и пальцем даже сейчас, потому что глубоко нуждаешься во мне. И будешь нуждаться всегда; я плод твоих долгих трудов. Поэтому… — она глотнула воздуха, скрывая смятение, — знай свое место, Сет. Рядом со мной ты не всесилен. Сет медленно усмехнулся, но то вышло недовольно; у него бы вышло скрыть свое недовольство от кого угодно, но не от нее: когда он так резко стрелял глазами в стену, слишком плотно для обычной ехидной улыбки поджимая сухие губы, то был зол. Прежде Эва пыталась избегать этого его состояния, как и, собственно, самого мужчину в нем, теперь оно доставляло ей больное удовольствие. Эвтида поняла, что задела что-то в неприступном боге войны, наконец прощупав слабое место, в которое теперь следовало бить из раза в раз. Его жестоко изводили мысли о собственной зависимости от кого-то. И как она раньше-то не догадалась, зная о том, что все, чем он занимался на протяжении нескольких тысячелетий, было упорным доказыванием обратного? Весь план мужчины по ее полному порабощению сыграл с ним злую шутку. Сет обманом привязал Эву к себе навеки, так самозабвенно погрязнув в просчитывании ходов, что упустил самую главную вещь, лежащую на поверхности — и его рука теперь была сцеплена с ее, обвитая одной неразрывной веревкой; и теперь уж она злорадствовала над ним, глядя на это. — Мне не доводилось слышать такого бреда даже от тех, кто бился в агонии на смертном одре, — напряженно потянув уголок губы вверх, ответил Сет, после чего разразился громким, сардонически диким смехом: — Ты сходишь с ума, дорогуша! — Нет же, я в порядке! — оскалилась взъерошенная, заведенная и очень злая девушка, ударив по брякнувшей поверхности, и в этот момент напоминала Сета, стоящего рядом, больше чем сам Сет. — Мне прямо очень хорошо. Я даже покажу насколько, прежде чем ты поймаешь меня. И она огромным красным облаком швырнулась в сторону, разрушительным вихрем закручиваясь по покоям, дабы перевернуть вверх дном все, что только могла. Стоял оглушительный гам. Сет вскинул голову, зарычав от злости, и следующим, что почувствовала Эва, была грубая рука, выталкивающая ее в сторону. Она споткнулась, влетела в стену и ударилась о нее затылком. Девушка даже не сразу сумела разглядеть расплывшееся разноцветными пятнами ненавистное мужское лицо, оказавшееся так близко к ее собственному, что тяжелое дыхание бога хаоса горячо коснулось кожи. Охваченная чувством телесной слабости, Эвтида слегка съехала вниз, медленно пытаясь проморгаться. По задней стороне ее длинной шеи потекла теплая липкая кровь. — Это было лишним… — грубовато сказал Сет, ослабив хватку (а он, как оказалась, придерживал ее), но вдруг взглянул так серьезно, так пристально, словно сам не знал, кому из них двоих адресовывал эти слова. — Я вылечу прямо сейчас, если… Он внезапно осекся, сжав челюсти и слабо мотнув головой. Если ты позволишь. — Свою голову уж лучше подлечи для начала, — просипела Эвтида, прикрыв глаза, и расхохоталась низким грудным смехом. — С какой, как думаешь, еще женщиной тебе бы удалось поиграть в догонялки? Когда она открыла глаза с улыбкой, то неожиданно сильно для себя самой смутилась, напряженно вытянувшись; Сет отстранился от нее с непонятным, еще незнакомым ей выражением лица, на котором мелькнуло нечто, что на миг напомнило ей какую-то извращенную форму интереса — извращенную, потому что с таким бездушным любопытством на живых людей не смотрели; она будто была предметом его изучения.   Опытом, как он недавно выражался сам. Еще сильнее ее напугало странное узнавание, появившееся на смягчившемся, как показалось, мужском лице, которое он примешал с какой-то ностальгической, скупой и едва заметной улыбкой, напрочь сбившей девушку с толку. Эвтида напряженно приподняла плечи, скрестив руки на груди. — А какой бы еще мужчина накормил тебя гранатами? В ней что-то болезненно перевернулось, но она не поняла что именно, поэтому распрямилась и с налетом презрения ответила: — Терпеть их не могу. Совсем не знаешь меня. Сет сухо усмехнулся. — Знаю даже лучше, чем мне бы хотелось. — Лишь оттого, что помнишь больше. Он едва заметно нахмурился, обвел ее странным осязаемым взглядом, выбивая весь воздух из груди, после чего… тихо рассмеялся так, будто ничего и не было, и непринужденно увел разговор совершенно в другое русло: — Да ты забавная сегодня. Знаешь, мы не договорили о твоих возможно-невозможных отпрысках. Если бы они все же вдруг были бы похожи на мамочку, я бы даже игрался с ними. Правда, вот незадача… я совсем забыл о том, из-за чего… нет, постой, — наигранно нахмурился он, прервавшись. — Из-за кого тебя настигла такая большая беда, шезмочка? Из-за кого ты никогда в своей жизни не возьмешь на руки собственное дитя? Эва тут же окстилась, как если бы получила пощечину, и шумно втянула носом воздух, плотно поджимая губы. Женские глаза блеснули влагой, пока бог хаоса, пользуясь ее состоянием, наклонился вперед и мимолетно коснулся пальцами раны, от которой через миг не осталось и следа. Она наотмашь ударила его; гремучая смесь из эмоций бежала по жилам, смешиваясь с бурлящей густой кровью. — Ты тварь! — вдруг зарычала Эва, сплошь заливаясь краской от гнева, и потянулась острыми ногтями к его лицу: — Ты должен умереть мучительнее, чем эпистат! Ты заслужил всю людскую ненависть к себе! Тебе за все воздаться, так и знай! Бог войны коротко взглянул вверх на раздраженном вздохе. — Ах ты, моя милая, вечно проигрывающая воительница за справедливость… — с притворным и приторным добродушием начал Сет, без особого труда увернувшись, и тут же язвительно ощетинился, резко обхватив ее челюсть: — Уж тебе ли не знать, что ее не существует. Будь так, ты давно носилась бы счастливой со своими дружками по самым убогим гермопольским улочкам в обносках, ела черствые лепешки, а потом вышла за нищего пастуха и сторожила его скотину, за которую он считал бы и тебя, — он задумчиво приподнял брови, отведя взгляд, после чего продолжил, смакуя каждое слово с удовольствием, видя ее недоумение: —Потом заболела чесоткой, нахватавшись от нее паразитов, и тихо умерла. Твое тело не погребли бы, а выбросили в болота Нила, потому что все, что ты нажила за свое жалкое существование, которое трудно назвать жизнью, — это болезнь. А я бы правил страной. Но, к сожалению, мы стоим здесь.  Она возмущенно приоткрыла рот, тщетно пытаясь выдавить хоть слово в ответ, но затем дрогнула и сжала руки в кулаки в бессильной злобой, нервно забегав сухими воспаленными глазами по его лицу, как бы пытаясь понять, к чему им вдруг был затеян весь этот разговор… Сет ухмыльнулся и дернул ее на себя за локоть. — Да-да-да, — нарочито издевательским тоном отчеканил он. — Хорошенькая, но такая глупая человеческая бестолочь… Могу помочь в красках представить еще один исход. Хочешь? Мне ведь так нравится сегодня исполнять твои желания!Предположим, ты бы все же стала черномагом… Эвтида животно рыкнула, вскидывая другую ладонь, чтобы ударить его, но Сет молниеносно предотвратил это. Мужчина резко крутанул ее, вжав спиной в свою грудь, и с наигранной жалостью протянул прямо в ухо, заломав подрагивающие руки: — Не хочешь? Ну и зря. Твои злость и ненависть — особенно вкусная трапеза, к тому же, ты поразительно… — Сет едва коснулся горячими губами женской мочки, мазнув ими вверх, к вытянутому кончику: — …любопытна, когда смелеешь настолько, что хочешь поднять на меня руку, зная, что грозишься остаться без нее и все же… — он замолчал, прежде чем прошептать с хрипотцой: — Странно так сильно гневаться на правду, не находишь? Сет был очень зол. Эвтида чувствовала. Догадываться, чем прогневала его, ей по-прежнему не приходилось, как и, впрочем, подбирать выражения: — Удавишься ты моей ненавистью! — вскрикнула Эва, пытаясь взглянуть на него и едва не упала от резкости собственного маневра. — Это ложь! Перестань так нагло врать! — Ложь? — вскинул брови Сет и позволил ей развернуться. — Ах да, твой муж мог быть бы не пастухом, а пахарем. Тогда бы ты почила из-за того, что перегрелась в поле под солнцем. — Я не моя мать! — задушено взвизгнула та, схватив мужчину за плечи и двинула руками так, как если бы попыталась встряхнуть его, но у нее, разумеется, ничего не вышло. — Я не моя мать! Я не она! Я бы не смирилась с таким! Я бы никогда не смирилась с таким, поэтому я ненавидела ее… поэтому я убила ее! За ее слабость. Я бы обеспечила себе лучшее будущее, если бы не ты и не…  — …охотники, — закончил вместо нее он, поощрительно погладив взлохматившуюся черную макушку под ее участившееся дыхание так, как если бы трепал любимую шавку, вьющуюся под ногами. — Т-ш-ш! Ты что-то встала не с той ноги… Правда позволишь им сладко спать по ночам в обнимку с женами? Из мести мне откажешься от мести тем, кто принес тебе столько боли? Я ведь итак найду того, кто справится с поручением, а тебе придется остаться жить с ней навсегда. — Ты хочешь, чтобы все они были мертвы, — на выдохе озвучила очевидное она, и он удовлетворенно кивнул, — Но я хочу другого: просто забыть все это, как кошмарный сон. Я уже отомстила тому, кому желала отомстить больше всего. — Тогда что насчет всех твоих… друзей? Их ты тоже забудешь, как кошмарный сон? Эва прикрыла глаза, скрежеща зубами. — Я ни за что не… — чуть было начала она, но бог хаоса настойчиво перебил: — Все Фивы помнят, какую ужасную смерть им пришлось встретить. Но а как же иначе? Их изуродованные тела очень долго украшали главную площадь, — он скривился с нескрываемым презрением, — ты и сама видела, что с петель потом снимали едва ли не одни косточки. Амен не врал тебе, когда говорил о том, что долго готовился к казни и… Эва издала непонятный звук, напоминающий стон раненого зверя, и дернулась, прерывая его слабым усталым голосом: — Хорошо-хорошо-хорошо! С кого я должна начать? Сет довольно улыбнулся, походя на кота, и протянул: — Вот так бы сразу. Я уже говорил, но ты совсем не слушаешь меня. Дело то совсем за малым. Перебьешь разом все двенадцать… — он осекся, ухмыльнувшись: — Одиннадцать глав охотничьих отрядов, пока я буду в Аббидосе. Эвтида поджала обескровленные растрескавшиеся губы, дрожа, пока всматривалась в остро высеченное бледное лицо. Как же низко с его стороны было опускать ее носом в такую грязь, возвращая в события прошлого, встававшего комом в горле всякий раз, когда больное воспаленное воображение подбрасывало воспоминания о нем… Воспоминания мутные, расплывчатые, покрытые пеленой чего-то неясного, но изводящие, отдающие из раза в раз одинаковой болью, заставляющие молиться о том, чтобы судьба утроила все ее страдания и щедро ниспослала ему. — Как ты думаешь… — вдруг сипло начала Эва с выступившими слезами на глазах, сухо усмехнувшись отчаянной попытке так внезапно удариться в откровенные вопросы: — Я виновата в их смерти? Сет слегка сощурил глаза, указав на нее слабым кивком и спросив с мягкой насмешливой улыбкой на губах: — Ты? — Я, — повела головой она, быстро и небрежно вытерев ладонью влажную соленую дорожку на щеке, после чего пылко пролепетала с досадой на полувсхлипе: — Я чувствую себя виноватой в том, что жива. Он едва заметно нахмурился от недоумения, ведь искренность, прозвеневшая в ее поникшем голосе, показалась ему совершенно неожиданной. Эвтида, не отдавая отчета своим действиям, выдавила из себя скомканную улыбку, пятясь назад к балкону, и с пониманием качнула головой, не дождавшись ответа. — Ты тоже считаешь меня виноватой. Оттого и дал именно мне это поручение. Тебе хочется, чтобы я смыла кровь близких со своих рук кровью охотников… — она замолчала, после чего приоткрыла рот на судорожном вздохе, прошептав: — Вот только… она въелась в них, мне ничего не исправить. Жить должны были они, а не я. — Только не говори мне, что ты собралась прыгать. Эвтида в полубреду уперлась в глиняный выступ, бросив вниз мимолетный, но решительный взгляд. — Ты так развращаешь меня. Я чувствую себя отвратительным человеком, но вот что страшно — мне за это не стыдно, потому человек во мне давно умер. Зачем же я тогда живу? Ей было тошно от всепоглощающего чувства жалости внутри, но жалости не к кому бы то ни было, а к себе; к себе, потому что у нее сейчас даже не выходило раскаяться за свои отвратительные деяния и ее медленно убивала собственная черствость, — чем больше Эва ревела, выплакивая эту странную, по-своему глупую печаль, тем сильнее высушивалось, каменело ноющее сердце. Все давно превратилось в порочный, замкнутый круг. Воспаленное сознание отчего-то сравнивало его с тем кругом, по которому ее когда-то пустили охотник. Она видела лишь один выход из него. Сет раздраженно прикрыл глаза, не став в лишний раз расстраивать девушку напоминаем о том, что умереть она может только от его руки. Да и вообще решил, что правильнее всего будет молчать, пока подбирался к ней, дабы начать оттаскивать назад. Эва до посинения пальцев упрямо вцепилась в выступ, пока голова ее словно горела в огне. — Не самый лучший способ распрощаться с жизнью, — процедил Сет, пока пытался справиться с настырной, сопротивляющейся и протестующе завопившей слугой. — Неудачно упадешь, переломаешь себе все кости и будешь мучаться от боли, пока они будут ме-е-едленно срастаться. Оно тебе надо? — Это все из-за тебя! — безумно вскрикнула Эва, резко обернувшись, после чего вдруг взорвалась громкими задушенными рыданиями, столкнувшись с его лицом, как если бы испугалась, будь маленькой девочкой, провопив: — Я хочу, чтобы все кости себе переломал ты-ы… Ты убил моего Исмана!… Сделал такой одинокой!… Испортил видение этого мира! Ты должен страдать! — Да ты хнычешь не потому что одинока… — процедил сквозь зубы Сет, несильно тряхнув ее, — а потому что одинока в своих несчастиях. Тебя постоянно изводит зависть к своему названному брату… к друзьям, потому что тебе порой кажется, будто это они все заслужили страдать по тебе, а не ты по ним. Ты никогда не была и не будешь такой невинной, какой тебе постоянно хотелось казаться, Эва… Пора бы признать это. — О чем ты вообще ведешь речь?! — прозвенела она, захлебываясь слезами, после чего с болью просипела: — Для чего только я связалась с тобой?! — Я ведь говорил, что сам тебя выследил. Для себя… — Сет хотел коснуться ее мокрой щеки, но девушка смерила его ладонь таким диким распахнутым взглядом, что он невесело усмехнулся, отняв ее. — Я говорю это все тебе не со злостью… Не стану скрывать, ты казалась мне совершенно глупой и бездарной. Иногда кажешься и сейчас. Но когда… — он перевел дыхание, качнув головой, — ты полностью открыла мне свое сердце, Эва, я увидел тебя совсем с другой стороны. — Какой еще стороны? — промямлила девушка, продолжая рыдать. — Другой, — уклончиво ответил мужчина, задумчиво вглядываясь в горизонт. После чего добавил, говоря скорее с самим собой, чем с ней: — Она бы сейчас не плакала по таким пустякам… Она… — Сет замолчал, подбирая слово. — …потрясающая. Эва истерично рассмеялась, выдернув бога хаоса из своих мыслей. — Чем сильнее ты желаешь прикинуться кем-то другим, отторгая свою настоящую суть, тем тебе больнее по многим причинам, — сказал он, вернув к ней внимание, и пожал плечами. — Ты вправе на свою зависть, не мне тебя судить. Но ты должна принять ее в себе. Стоит лишь открыться миру всеми своими гранями, как и не заметишь, что сияешь ярче всех прочих в нашем мире под солнцем. Мечтаешь причинить мне боль? Дерзай. Выйдет — восхитишь меня, милая. Эва даже мысли о том, что у нее не выйдет, не допускала, а еще не понимала, почему бог хаоса открыто провоцирует ее на зверства. Он за все то время, пока девушка молча впивалась воспаленными глазами в его лицо, непринужденно успел занять куда более выгодное положение — притерся спиной к выступу, нагло выставив ногу, которую та была вынуждена перешагнуть, оказавшись на куда более значительном расстоянии от пропасти, чем он сам. — Ты говорил, что я схожу с ума, — только и сказала с неприкрытой обидой она, устав от затянувшейся давящей тишины, и скрестила руки на груди, делая новый выпад с претензией: — А после этого своими словами о другой моей стороне подтвердил то, что все мои близкие умерли из-за меня. Тебе не стыдно лгать, пытаясь задеть меня? Искорка удивления на его лице сменилась медленно расползшейся, растроганно-насмешливой физиономией — Сет понял, что Эва задавала вопрос о причастности к смертям черномагов не столько всерьез, сколько жаждая услышать от него лишь один единственный, правильный, по ее мнению, отрицательный ответ. Ему не сразу удалось уловить ход женских мыслей, оттого она, доведенная им до предела своих внутренних переживаний, состояния, схожего с подобием какого-то душевного недуга, впала в полное безумие. Еще бы; Эвтида была страшно напряжена, казалось, весь их разговор, за который мужчина по-прежнему не чувствовал вины, но понял, что следует идти на попятную, чтобы привести слугу в чувства, потому что у нее, очевидно, окончательно сдали нервы. Она с блудящим острым блеском в глазах все продолжала таращиться вниз, хоть и больше притом не плакала, скорее с чем-то смирившись и выжидая нужного момента. — Я такого не говорил, — возразил Сет, вздохнув, и собирался добавить что-то еще, но девушка возле него со всей имеющейся обидой проскулила: — Ты сказал. А я ранимая! Мало того, что ты разрушил мою жизнь, ты и еще отворачиваешься от меня. Как после такого мне не мечтать о смерти? Как не мечтать о том, чтобы ты сгинул в своем Аббидосе и никогда не вернулся оттуда?! — Спрячь уже свои когти, поранишься ненароком, — хмуро потребовал Сет, после чего тяжело вздохнул, словно нехотя приняв какое-то решение, и склонился к ней, обхватывая холодные женские ладони. Эва дернулась, сверля его ненавидящим взглядом. Он лишь сжал пальцы сильнее и отчеканил, взглянув в женские глаза: — Разве ты можешь быть виновной в том, что была безнадежно влюблена? Любовь жестока со всеми, кто открыл для нее свое сердце. Жестока столь сильно, что порой становится причиной чьих-то смертей, часто заставляя идти на отвратительные поступки во имя защиты того, кем ты дорожишь. И даже если ты жалеешь о них всю оставшуюся жизнь… это не делает их неправильными. Лишь говорит о том, что она для тебе была гораздо сильнее всех остальных чувств. Любовь и делает нас настоящими безумцами, Эва. Она сжала горячие пальцы сильнее, будто пытаясь согреться, после чего приободрено вскинула подбородок, услышав то, что хотела услышать. Сухие губы тронула широкая улыбка. — Верно, ты прав, — тихо ответила девушка с придыханием, сполна удовлетворившись сносным оправданием, после чего дернулась и серьезно заверила мужчину, как если б перед ней вдруг появился один из умерших близких: — Я не жестокий человек. И я, уж тем более, не сумасшедшая. — Я знаю, Эва, — прошептал он с снисходительной, прельщающей интонацией. — Я понимаю тебя во всем, что ты делала. Ты хорошая девочка. Временами… непредсказуемая, но хорошая. По женской щеке стекла последняя одинокая слеза, на сей раз от чувства непередаваемого счастья, после чего Эвтида облегченно вздохнула. — Тогда ты должен избавиться от тела рабыни, Сет, — внезапно бескомпромиссно заявила та, наклонив голову вбок, оживившись и обретя прежнюю твердость в голосе: — Другим не дано понять меня так, как дано тебе! Но они должны думать обо мне то же, что и ты, — я не жестокая. Сегодня меня загнали в угол, я погорячилась и… — она всплеснула руками, а после замотала головой, подбирая слова, — так бывает! Мне очень жаль Шаю. Но люди будут надумывать лишнее, а ты не должен им этого позволять. Оберегай же меня! — Служанка пришла сюда по приказу, а не сама по себе, так что скрывать ее смерть не имеет смысла, — пожал плечами Сет, после пояснив: — Тот, кто отдал распоряжение, будет знать о том, что последним местом, где побывала твоя бедолага, были эти покои. Все слишком очевидно. Ты уже просчиталась, позабыв все, чему я тебя учил. Сначала трижды думай — потом делай. Эва перевела на тело раздраженный взгляд. — Исфет, — выругалась девушка, отстранилась и потерла переносицу, ядовито шипя: — Зато это прямое доказательство тому, что я не хотела этого. Когда хочу — так опрометчиво не поступаю, ты то должен знать! Она вдруг хитро просияла в догадке, а ее осторожный тихий голос приобрел тягучие, ласковые нотки: — Но можно же убить и того, кто отдал приказ… — Я не могу убить Афири, — мрачно отрезал он, скривившись. — Остепенись. — О, так нам повезло, — почти пропела Эва, добродушно улыбнувшись, и ткнула пальцем себе в грудь: — Могу я. Веселье кончилось довольно скоро — тогда, когда девушка оказалась рывком притянутой за шкирку, болезненно застонав от боли в затылке, когда мужская рука стянула корни волос. — Не вздумай трогать ее, пока меня здесь не будет, — властно хлестнул он. Эва сипло рассмеялась, после чего состроила покорное выражение лица, чаще захлопав густыми ресницами, и невинно уточнила: — Значит, когда вернешься, будет можно? Он, недовольно цокнув, предупредительно тряхнул слугу, прожигая в ней вспыхнувшими глазами дыру. — Иначе пальцы отрежешь? — с улыбкой предположила Эвтида, вскинув брови. — О, или придумаешь наказание поинтереснее? — Не только пальцы, — процедил мужчина. — Да? — наигранно удивилась она. — А как же товарный вид? Эва тихо вскрикнула, стоило ладони сжаться сильнее, после чего наконец согласно раскивалась, и мужчина отпустил ее. Изредка косо поглядывая на Сета, девушка показательно отряхнулась. — Что ж… — протянула она, — я совсем забыла о том, что вас с ней связывает такая великая любовь. Должно быть, тебе с Афири прямо таки не терпится ей предаться напоследок, а я тут все стою, да мешаю. Пора что ли и честь знать! С этими словами девушка с непринужденным видом двинулась куда-то, развернувшись на одних пятках, когда Сет вдруг схватил ее под локоть. — Куда это ты собралась? Кто должен разбираться со всем этим беспорядком? — Ты и твоя ненаглядная. Не мне же прибирать ваше милое семейное гнездышко, — прошипела девушка, после чего приподнялась на носочках, с какой-то издевкой на прощание чмокнув его в нос: — На удачу. Сет собирался ответить ей, но последним, что увидел мужчина, была озорная клыкастая женская улыбка, на короткий миг повиснувшая в воздухе, прежде чем девушка полностью бесследно растворилась в нем.

* * *

Божественная обитель томилась в сводах молочных косматых облаков, сплошь устланная застывшим ясным светом, однажды нарочито пролитым трижды великим Ра, прародителем всех богов. Он расползался по драгоценным плитам, мягко касался ступеней трона и обвивал высеченные золотые колоны, мерцающие изнутри — во всем этом ослепительном сиянии давно потерялось всякое очертание времени. Служил этот благодатный свет зорким глазом богу солнцу даже тогда, когда ладья его растворялась в алом туманном мареве заката, исчезая за горизонтом. И не бывало здесь никогда никакого-либо шума, кроме едва внятного шелеста раскидистых деревьев или свиста южного ветра, верного слуги Шу, что был закадычным другом и соратником сизым соколам Гора. Без устали кружили они в нескончаемом, завораживающем полете, а из поднебесья ими любовалась сама Нут. Перья дивных созданий отливали чистейшим перламутром, стоило им только попасть под лучи солнца, что лились отовсюду. Черная первозданная земля же здесь была способна была вмиг взрастить любой плод; плод до того славный, что стоило только его надкусить, как он вмиг начинал сочиться необычайно сладким соком. И искушающе журчали за резными дворцовыми решетками бурные винные веки; и был воздух полон аромата пудрового мускуса; и нарушить душевный покой, казалось, не могло здесь ничего, ведь место это было призвано вечно охранять его, — однако два сокола вдруг, пронзенные острым концом выпущенный стрелы, к верх брюхом полетели вниз, к бренной людской земле, тщетно трепыхаясь в агонии, и с отчаянным, с каждым мгновением все поболее стихающим криком наконец бесследно растворились в низинах облаков. — Амсет! — перепуганно взвизгнула верховная богиня, метнувшись к решетке, за которую тут же нервно и цепко схватилась побелевшими пальцами. — Сет охотится на наших священных птиц! Кто же, как ни бог войны, мог растянуть тетиву своего оружия до того сильно, что оно достигло самого пристанища богов? Да и едва ли притом пребывал Сет в хорошем расположении духа; охота на горячо обожаемых племянником пташек было ничем иным, как способом в очередной раз напомнить, что бог войны всерьез истосковался по теплу грубого древка под ладонью… Да что уж там, — по звону оружейный залпов на поле битвы, где все сливалось в протяжный монотонный гул: лязг металла, крики, болезненные стоны павших, под спинами которых сотрясалась пропеченная палящим солнцем, пресыщенная пылом жестокой бойни земля, где топот неугомонного дикого табуна лошадей, с безрассудной смелостью бросающегося на рожон, поднимал в воздух густые клубы пыли. Сет вел войны с той же страстью, с которой разжигал их; сражения, стихийные и хаотичные, тесно переплетались с его естеством, сутью, оттого их отсутствие сейчас так сильно изводило его. Он был лицом всякой кровопролитной сечи, всегда любовно осматривал трофеи — будь то земли, усыпанные трупами; ценные диковинные вещицы; люди… а если быть точным, то люди в их прекрасном меньшинстве — женщины. На взятых в плен мужчин с теплотой глядеть не выходило, потому как ждала их участь однозначно незавидная — врагов допрашивали с особым пристрастием, а если выпытать ничего не выходило (или сражению к тому моменту уже был положен победоносный конец), то их вывешивали вдоль стен города захваченного или захватывающегося. Женщинам же Сет всегда охотно шел навстречу, в нем они вызывали неприкрытый интерес; чуть более сильный в юном возрасте, когда он еще не был столь хорош в военном искусстве, но с уверенностью состоявшегося воеводы бросался с кипящей кровью во все бои подряд, терпя неудачи и спотыкаясь о собственную гордость; чуть менее сильный, когда он созрел для того, чтобы суметь начать признавать свои ошибки и учиться на них, дабы исходя из промахов планомерно просчитывать каждый шаг на поле боя, прежде решая, принесет ли то какое-либо благо в виде присоединения чужих плодородных земель, открытия новых торговых путей или чего-то, что стоило бы усилий бравых египтян. Для Сета в ту пору было важно только то, какую пользу извлечет страна из войны, а не какую пользу он или его воины извлекут из пленниц, хотя и от приятных выгод Сет не привык отказываться от слова совсем, так что интересными, своего рода, предложениями нисколько не пренебрегал, и все те, кто сумел заинтересовать его, вскоре наслаждались прелестями свободы. Он в свое время быстро креп, равнялся на брата-правителя, славился непреодолимой тягой к справедливости и гордился принесенными победами, отточив до совершенства мастерство владения всеми видами оружия. Однако чем опытнее, матерее, мудрее и подкованнее в разных вопросах становился Сет, набравшийся сноровки, тем сильнее в нем росло желание распространять свое влияние, подобно Осирису — бога войны перестало устраивать то, что на землях, заполученных благодаря ему, среди шести величественных храмов Осириса и четырех храмов Исиды, где жрицы неутомимо воздавали молитвы, с трудом отыскивался лишь один его собственный. Сет твердо решил, что в праве и сам устанавливать порядки на завоеванных землях, чем стал охотно заниматься во время своих долгосрочных походов. Вот только бог жизни воспринял это как посягательство на полноту его власти, приказав поумерить пыл. То Сета разозлило, поселив в сердце обиду. И эта обида разрослась в нем чем-то ужасающе грандиозным; перво-наперво напрочь вытравила всякое уважение к брату, вселив небывалую, пугающую уверенность в правильности своих действий. Он превратился в настоящую бурю, походя на нее и размахом, и непредсказуемостью, сметая все преграды на пути к получению того, чего, как считал, по-настоящему заслуживал. И в конце концов настиг брата с сестрой. Им пришлось несладко. Идея повторения опыта прожитых лет совсем не прельщала, ведь была чревата для всех последствиями. Гор то может и обманывался, веря в собственную безоговорочную победу над врагом, но Селкет была настороже вместо него, и чуйка ее не подвела, — Сет просто выжидал нужного момента, после чего непринужденно пошатнул тысячелетние устои Дуата, уведя душу девчонки прямиком из под суда Осириса, и теперь в открытую измывался над пантеоном, всерьез поверившим в то, что он когда-то был способен отступить. Бог хаоса поистине был настоящим всеобщим бедствием. Бедствием, ужасающим всех, кроме своего внучатого племянника. Амсет подпер кулаком щеку, обданную густым пьяным румянцем, и медленно прикрыл мутноватые глаза, словно пытаясь связать все произнесенные слова воедино. На то ушел миг, прежде чем сознание наследника слегка просветлело, и он неприязненно поджал губы, взъерошивая жесткие волосы на голове пятерней. — Следом, главное, не свалитесь, — любезно посоветовал он, глотнув еще хека из горлышка кувшина, и расплылся в наглой улыбке в ответ на впившийся в него недовольный взгляд, облизнувшись. Селкет долго церемониться не стала, вернув ему его же ухмылку, после чего в короткий миг перехватила тяжелый посох покрепче, с доброго размаха отвесив оглушающий подзатыльник. А затем, как бы сожалея о том, негромко вздохнула, принимая властный непоколебимый вид. Амсет болезненно зашипел и выронил из руки сосуд, который тут же вдребезги разбился, со звоном разлетаясь по полу сверкающими осколками. — Если ты полон глупой надежды, будто я стану терпеть тебя также, как терплю твоего отца, то поспешу огорчить… — хлестнула она, а затем, дав волю злости, напомнила, высокомерно скривив губы: — Ты не верховный бог. Но а я зато твоя верховная богиня. Амсет смерил ее тяжелым нечитаемым взглядом, недовольно хмыкнул и вскинул гудящую голову. Когда с неба плашмя вдруг упал еще один подбитый сокол, а Селкет со смесью раздражения и усталости прикрыла глаза, заговорил нарочито елейным тоном: — Правда, маменька? А что бы вы делали, если б оказалось, что та свалившаяся пернатая курица — и есть мой отец? Трон, стало быть, тотчас перешел бы ко мне… вам пришлось бы отказаться от своих слов. — Хмельные свои мечты вслух озвучивать вовсе необязательно, — холодно заметила верховная богиня, но через миг осторожно, почти ласково коснулась мужской скулы ледяными пальцами: — Хватит уже губить себя. Ради чего ты только травишься всей этой гадостью?… Он сипло рассмеялся, не размыкая губ, и умиротворено прикрыл глаза. Селкет невесомо погладила щеку, однако взгляд ее по-прежнему выражал строгость, хоть и смотрела она словно куда-то сквозь. Амсет внезапно схватился за тонкое запястье, не давая ей отнять от себя руки. — Не нужно больше злить отца, — недовольно прошептала богиня, хмурясь. — Ты всегда сознательно идешь на то, чтобы вывести его из себя, а потом пожинаешь плоды своего… безрассудства. — Кто-то должен открывать ему глаза на правду… — тихо отозвался Амсет, после чего пожал плечами: — Хотя многое он и сам прекрасно понимает. Но папаше отчего-то хочется думать, будто никто не замечает сгущающихся над ним туч. — Амсет, — повысила голос она, осаждая наследника, но тут же вернула себе самообладание, спокойно попросив: — Не веди с Гором никаких разговоров о власти. Все, что касается трона — касается лишь самого владыки. Я еле успокоила его после твоих… «остроумных» колкостей. Амсет поднялся со своего места так внезапно, что верховная богиня невольно отшатнулась назад, однако лицо ее так и осталось бесстрастным, а глаза горделиво блеснули. — А вы и сами так сильно боитесь любого напоминания о начавшихся волнениях в Окраинах, что кажется, будто проще закрыть глаза на все, чем попытаться хоть что-то предпринять? — Я предприняла. А ты следи за языком, — приказала она с ледяным гневом. Амсет криво и холодно ухмыльнулся, а затем, сверкнув изумрудными глазами, двинулся вперед и зашипел с издевкой: — Да-да-да!… И от Сета всех спасли! Только вот отчего-то у нас с неба посыпались туши священных птиц, а сам он прямо сейчас направляется куда? — тот с насмешкой вскинул брови, сам давая ответ на вопрос: — В Аббидос! Ливийцы будут делать все, что он им скажет, не сомневайтесь. А он попытается расшатать ваше положение еще сильнее. — Он впрямь осмелел, но не оттого что ослабла я! — возразила Селкет, вздернув острый подбородок. — Если бы все мы были горазды рушить равновесие между двумя мирами, нарушая порядок, то, поверь, с неба бы и само солнце давно скатилось. — Отчего ему не скатиться, если все, чем занимается верховная богиня — это глупое пустословие? — взъелся наследник. — Вы замечательная пара с моим отцом! Его тоже глупая безобидная девчонка взволновала сильнее, чем надвигающийся мятеж! Селкет закатила глаза. — Это не просто девчонка, я ведь уже говорила тебе. Это женщина Сета!… Чего-чего, но не добра от нее не жди, — она фыркнула, после чего с долей задумчивости поникла, опустив плечи. — Если бы твой бестолковый отец слушал меня и не стал пытаться в открытую тягаться с ним, то ничего подобного бы не случилось… Наследник едва сдержал ехидный смешок, усевшись на тахту. — Ну… — протянул Амсет с многозначительной улыбкой, бросив в рот виноградину с блюдца. — Пожалуй, не стану спорить. По крайней мере, не угрожай Сету уничтожение, он бы не стал пророчить его нам всем… Это, к слову, именно то, о чем вам следует задуматься. Плевать на всех его слуг. Займитесь наконец корнем, не побегами. — А для чего ему по-твоему бессмертная слуга, как не для свершения своих бесчинств? — холодно поинтересовалась она, резко обернувшись и вскинув брови. — Мы лишились эпистата! — Немного то он и смыслил… — буркнул он, после чего неожиданно оживился: — Но постойте-постойте, госпожа моя. Отцу, значит, можно иметь наложниц, а Сету — нет? — с укором цокнул наследник, тут же расплывшись в широченной улыбке, когда спокойствие на лице Селкет пошатнулось. — Я знаю, как сильно вы любите мужа, но ведь нельзя позволять ему одно, не позволяя того же другим. Ее губы внезапно дрогнули, глаза слабо блеснули, и верховная богиня недовольно скрестила руки на груди, отчего в просторных покоях наследника раздалось едва слышное звяканье золотых браслетов. После долгих мгновений затянувшейся тишины Амсет вздохнул с почти умиленной улыбкой на лице, которая на миг смягчила черты его лица, призывно обхватывая женский локоть. — Ну ма-а-ма, — умоляюще протянул он. — Вы ведь супруга для него такая же, какой и я наследник. Какое вообще бессмертное существо в здравом уме отдаст кому-то свою власть?… Все мы — украшение для его статуса, вот только сам он им и не обладает, ведь все знают, кто на самом деле правит богами и страной… Селкет перевела на него взгляд, скептично выгнув бровь. Амсет тут же обхватил женскую ладонь, приподнимая ее и оставляя на ней невесомый мимолетный поцелуй: — …вы. Она усмехнулась, озадаченно вскидывая брови. Настроение ее явно приподнялось. — С чего это ты вдруг сегодня такой добренький? Думаешь, я куплюсь на твою лесть? — Помилуйте! — воскликнул Амсет, шутливо отмахнувшись, после чего серьезно продолжил: — Говорю не иначе чем от чистого сердца. Не пора ли вам, в самом деле, взять все бразды правления в свои руки? Селкет недоуменно тряхнула головой, щуря глаза, затем вдруг помрачнела, озлобилась и выдернула свою ладонь, готовая поставить наследника на место, однако тот поспешил добавить: — Просто подумайте об этом, пока не стало слишком поздно. А взамен я… — он хитро улыбнулся в догадке, — так и быть, помогу вам, притащу сюда сетову слугу… Что скажете? Она с опаской взглянула на него, взвесив все слова мужчины, после чего нехотя медленно кивнула, в конце концов торопливо выпалив с предостережением: — Знаю, что ты чувствуешь к нему, но не веди здесь таких разговоров… — богиня тяжело вздохнула, ненадолго задумчиво замолчав, после чего быстро перевела тему: — Выкрадешь ее из под его носа? Разве такое возможно? — Возможно, пока он в Аббидосе, — ответил Амсет, словно что-то прикидывая у себя в голове, и тут же оживился: — Хотя раз уж она не воспылала желанием наведаться к нам после того, что ей разболтала Афири — значит, и вовсе не собирается менять сторон. — Она просто не знает, что ждет ее на другой, — ответила Селкет, после зло добавив, пока опускалась на тахту: — А его сила, к тому же, стремится оберегать ее от моего проклятья, потому как посланные видения о прошлом сказываются на ней не так пагубно, как хотелось бы. Если бы она просто выжила из ума, то Сету не осталось ничего, кроме как самому избавиться от нее за неимением пользы. — Как жестоко, — со смешком проронил Амсет, скучающе подперев щеку рукой. — …в любом случае, все это не должно обойти ее бесследно, однако теперь мы не можем глупо полагаться лишь на то, что уже не смогло дать нам желаемого, — продолжила верховная богиня, пропустив его слова мимо ушей. — Именно поэтому ты приведешь девчонку ко мне. Я должна понять, что у нее на уме… Мы обязательно избавимся от нее, чтобы снова связать руки Сету. И сделаем это через него, раз уж нам не оставили другого выбора. — О, слушаюсь, — ответил Амсет, несерьезно улыбнувшись, таким тоном, будто отмахивался от всего. — Афири тоже должна умереть, — вдруг добавила Селкет, проигнорировав его выражение лица. — Предательница солнечной крови жизни не заслуживает. — Вам не дадут этого сделать ни Сет, ни Хатхор, — довольно протянул Амсет. — Посягательство на жизнь одной из своих любимиц богиня любви расценит, как личное оскорбление. И перестанет вам помогать. — Она делает это не для меня, да и не слишком то я ценю ее помощь, — огрызнулась Селкет. — Корова рогатая… — Рогатая здесь только вы, маменька, — вдруг грубо ответил Амсет, сверкнув глазами. — Вам бы вообще хоть иногда не мешало следить за языком.

* * *

Припекало ясное солнышко; Сет уже давно отбыл из Фив. Пленных рабов хоронили, как скот; засыпанная свежей рыхлой землей сорная яма уродливо выступала над задней частью цветущего двора низким холмиком, — по нему топтались нерадивые шебутные слуги во исполнении хлопот, над ним не было никакого надгробия и кто бы не лежал там, под толщей этой грязи, и как бы ни было чисто его остановившееся сердце, он более не имел ни имени, ни чего-то, что могло напомнить о том, что он когда-либо ступал поверх этой земли, чувствовал тепло выступающих солнечных лучей и мог довольствоваться жизнью… мог любить, резвиться, гневаться и содержать внутри целый, никем доколе неизведанный мир, теперь, верно, померкший навсегда. — Не обессудь. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Эва скучающе вздохнула, подперев впалую щеку рукой, что лежала на резной глиняной раме, после чего без особого интереса взглянула вниз; мощенные крупным камнем дорожки играючи петляли между собой вплоть до прохода во дворец. Отовсюду то и дело показывались люди. Свыкнуться со здешней кипящей жизнью после стольких лет глухого затворничество было нелегко. Девушка не знала, почему после всех вчерашних выходок ее хребет все еще не оказался стянутым богом хаоса в тугой узел, но зато хорошо знала, как именно ей следует поступить с главами охотничьих отрядов. Она думала об этом долго, — думала, пока шагала по пустынным спящим улочкам в окровавленной ночнушке после того, как ее вырвало за угол после перемещения, думала, пока тем же образом пыталась вернуться обратно, боясь встретить Сета и думала тогда, когда у нее чудом вышло, очутившись в пустых прибранных покоях!… У Эвтиды раскалывалась от боли голова, но жаркий наплыв предвкушения внутри был гораздо сильнее. Она краем глаза заметила Афири, порхающую в нежно-голубых воздушных одеяниях над своим душистым садом, походя на расчудесную, нежную бабочку. Госпожа бы сумела увидеть ее, приподняв голову вверх чуть раньше, но увы… Дверь за девушкой уже закрылась. Она почти выбежала вон. Хлоп!