Каладрий

Шатер был пропитан пряным ароматом распустившихся жасминов, и, когда легкое дуновение южного ветра заставило туманные полупрозрачные балдахины колыхнуться, проносясь меж молочную, стекающую с хлипкой крыши ткань, в него вплыл удушливый зной, пропитанный запахом гари и жженой плоти. Накрытый стол, который ломился от изобилия яств, жалобно заскрипел и прогнулся; с грохотом, разбиваясь о землю, вниз полетели кувшины с вином, растекаясь по полу лужами крови — она же тонкими струями побежала по белоснежным полотнам.  И на ней, точно из ниоткуда, стали появляться пузырящиеся отпечатывающиеся следы человеческих ног, стремящиеся, очевидно, прочь; стоило, казалось, двинуть легкую ткань рукой, и ты свободен, как вольная птица… как огромная подлетевшая черная стервятница с красными хищными глазами, хлопающая до того большими крыльями над шатром, что перекошенный стол с отвратительным скрипом стал отъезжать в сторону. Однако дальше любого ждала лишь жестокая красная пустыня; сухая и безжизненная, готовая всполыхнуть губительным огнем в любой миг.  Бежать было некуда.  Да и стервятница не собиралась позволить кому-то покинуть кровавый пир, желая устроить собственный. 

***

Афири в ужасе сглотнула ком, приходя в себя, и тут же вздрогнула от налетевшего в покои морозного ночного ветра; девушка так резко дернула рукой, в попытке зачесать назад белесые пряди, слипшиеся от холодного пота, что одновременно с раскатом грома уронила чашу с лекарственным отваром для сна, которую, как оказалось, все это время сжимала в ладони. — Исфет, — вымученно прикрыла она глаза, пока рабыня подле присела на колени, принявшись подбирать с пола осколки в ладони. — Шая, Сет затевает что-то неладное… Шая обеспокоено взглянула на госпожу снизу вверх, после чего перевела задумчивый взгляд в сторону, за величественную расписную колону.  Погода бесновалась; низкие черные тучи, казалось, стянулись в одну, свинцово-серую, заслоняя серебряную луну — не было видно ни одного проблеска света, кроме слабого болезненного свечения огонька в редких домах; ночную тишину то и дело возмущали громкие раскаты грома, и порой, в той страшной черни, заволокшей небосвод, вспыхивали, прорезая мглу, сверкающие молниии. Ничего не было видно из под завесы дождя — тяжелые капли сваливались вниз, ударяясь о землю с такой силой, словно ее раз за разом хлестали плетью, превращая дороги в мутные потоки воды. Ветер швырялся в лицо холодными брызгами.  Кругом царил хаос. Люди боязливо молились в своих домах, многие из которых начинали ходить ходуном, но это помогало мало. Не тех, кажется, слезно просили даровать спокойную безоблачную ночь.  — Затевает… — утвердительно пробормотала служанка, покачав головой. — Но вам не стоит думать об этом! Не изводите себя. Как только начинаете, видений становится все больше.  — Как же я могу не думать…? Я люблю его… Вдруг что случится? Я ведь места себе не найду. А так сумею предотвратить беду, увидев что-то, что Сет сочтет полезным, — прошептала та ей в ответ слабым голосом. — Шая, не трогай это голыми руками. Вдруг порежешься.  — Госпожа! — едва скрывая раздражение, вспылила рабыня, плотно поджав губы. — Это не любовь! Вы станете говорить такое после того, как он пришел в ваш дом и поселил здесь свою женщину? Обнимал ее на ваших глазах? Наказал вас после того, как сумасшедшая Эва сожгла половину дома? Это насмехательство над вами и вашими чувствами! — Шая, он никогда ничего не обещал мне, — строго проговорила Афири, вскинув руку, и служанка тут же поумерила свой пыл, осторожно присаживаясь рядом с девушкой. — Я сама выбрала свой путь. И сама в тот день решилась на то, чтобы получить благословение… — она с грустью выдохнула. — Да и Сет уже все исправил, а Эва бы не сделала этого, ослушайся я своего приказа. Но я не могла… Это все ноша, которую мне следует нести, чтобы когда-то… господин все осознал. И он уже начал, понимаешь? Я попросила Сета разобраться с Сехиром, и он сделал это. Он заботится обо мне! — Нет, не понимаю. Вы тешите себя пустыми надеждами, но забываете о том, что имеете дело с богом войны, — вздохнула Шая. — Госпожа, единственная любовница, с которой он мечтает идти рука об руку всю жизнь — это власть. А вы напрасно губите себя. Вы лишь выгодны ему тем, что даете предсказания, потому он и не может не держать вас при себе, оберегая попавшую в его руки каплю солнечной крови.  Афири, недовольная словами служанки, угрюмо хмыкнула, после чего обе девушки вздрогнули от того, с какой силой кто-то заколотил по двери в коридоре.  — Проснулась, — закатила глаза госпожа, служанка же недовольно поджала губы, накрыв ладонь Афири своей. — Я хотела держаться ближе к нему, потому расположилась рядом, совсем напротив. — Чтобы что? Теперь соседствовать с ней?  — Я отведу ее в крыло для слуг. — Нельзя. Он будет очень зол, если я снова стану делать что-то без его ведома, — с тихой грустью отозвалась Афири, рассматривая кровяные ранки, расползшиеся по рукам. — Шая, разве не я заслужила бессмертие?  — Вы заслужили его больше чем кто бы то ни было, моя госпожа. Когда-то господин осознает свою ошибку и пожалеет о том, что сделал неправильный выбор.  — Сущая несправедливость, — хныкнула Афири. — Безродная нищая сиротка отняла мое счастье… — раздался громкий удар кулаком о дверь. — Еще и кормится в этом доме! Неужели я чем-то хуже?!  — Не хуже, что вы… — Шая слегка поморщилась от приглушенного раздавшегося крика. — У господина странный вкус, и он подбирает с улиц всякое… грязнокровное отребье.  — Не говори так, Шая. Это нехорошо. Мне очень жаль и ее, но…  — …выпустите меня отсюда! — Исфет, угомони ее! — гаркнула Афири, нахмурившись, после чего вздохнула и легла в холодную постель. — Сегодня прибыло три рабыни с невольничего рынка, Сет их купил… Накорми, дай им одежду и взгляни на прибывшие от караванщиков товары… Только сделай все это сейчас, Шая.  — Товары? Не припомню ничего такого, — задумчиво протянула девушка, хмуря брови. — С рабынями еще по утру разобралась.  — Их сразу подняли в покои Сета по его приказу, он что-то купил для Эвтиды, — госпожа поймала на себе виноватый взгляд служанки. — Там ткани, камни и, быть может, продовольствие. Запиши все это и внеси в имущество моего двора.  — Как прикажете, — поклонилась служанка с улыбкой. — Спите крепко. Пусть Хонсу стережет ваш сон. Афири ничего не ответила, переворачиваясь набок и прикрывая глаза.  — Будь осторожнее с ней, — для чего-то прибавила госпожа. — Она и моего маленького племянника не пощадила… Шая кивнула, чуть слышно вздохнув, и вышла из покоев, захватив с собой калам и папирус. 

***

— А с каких это пор государственные дела стали решать в борделях? — съязвил Сет, растянув губы в кривой усмешке и едва заметно подался вперед, после чего его жгучие глаза сверкнули кровью — он помрачнел, тихо цедя с недовольством: — Peru-nīsa lentǒr jhed hær, daǒr mārn ghar qlimvaæ. Khaty-ā sehnim isæft. Ему, как никому другому, была свойственна такая резкая, острая перемена настроения, так что Амсет, сидящий напротив, нисколько не удивился; наоборот приятельски похлопал того по плечу, на что бог хаоса свойски ощетинился, напомнив дикого кота.  Сет любил слышать течение жизни. Ему нравился несвязный гомон пьяных голосов; нравилась мелодия систра, под которую у столов выплясывали умелые изящные танцовщицы; нравился даже громкий звон посуды здесь… Однако назойливые жрицы любви, пахнущие приторно-сладкими маслами, напоминали изворотливых кошек, то и дело, как бы невзначай, пытаясь опуститься к мужчине на колени, игриво обвести мускулы рукой и под нее же подлезть, дабы очутиться в объятиях. Не то чтобы бога страсти злило это, но когда дело доходило до обсуждения остро вставшего вопроса, то излишнее внимание раздражало.  — И мы тут именно поэтому. Помнится, раньше ты не пропускал здесь ни одной юбки… — коротко хмыкнул Амсет, после чего плеснул в его чашу вино из дорогого расписного кувшина. — Выдохся?  И тут же вдруг как бы между делом выставил руку в проход, ущипнув за бедро проститутку, полуобнаженной щеголяющей от гостя к гостю; она уж чрезмерно громко охнула от неожиданности, захлопав длинными густыми ресницами, после чего внезапно с широкой хитрой улыбкой переняла из второй мужской ладони несколько золотых монет, с понимаем кивая. Амсет по-мальчишески ухмыльнулся — Сет тем временем, скривившись, сделал глоток вина.  — Мне необязательно платить женщинам, чтобы они захотели со мной переспать, — ответил он, не без удовольствия отметив мгновенную мрачную перемену в чужом лице, после чего вальяжно откинулся назад и завертел в руке чашу, накрыв сверху ладонью, отчего крупные рубиновые перстни на пальцах начали переливаться в свете факела, чеканя: — Ты написал, что разузнал от своей мамаши что-то помимо того, что она собралась извести мою… слугу.  Зеленые глаза Амсета, оттеняемые черной, наброшенной на голову накидкой, хитро блеснули, и он медленно кивнул. Сет разжегся нескрываемым хищным любопытством, сощурив глаза и склонив голову вбок, ответным кивком головы призывая начать говорить.  — У тебя не получится достать печать. Селкет… Сет перебил, ударив сосуд о стол и раздраженно процедил, вновь подаваясь вперед:  — Что ты только что сказал? Амсет оставался спокоен; сын верховного бога безмятежно повел плечами, сдержав улыбку, хоть и рука, которой он вновь плеснул мужчине вина, выглядела уж слишком напряженной.  — Исида наложила сложные защитные чары на дворец. Селкет помогала ей. Они почуяли неладное сразу после того, как узнали… о твоей девчонке. Так что стоит остепенится, хотя бы сейчас. Тягаться в таких вещах с богиней магии — гиблое дело.  Сет прикрыл глаза, пытаясь справиться с клокочущей злостью, после чего залпом выпил содержимое чаши, с тихой просачивающейся яростью уточнив:  — Твоих рук дело? Амсет оскорбленно уставился на него.  — Исфет, я их ненавижу, — гневно выпалил он, сверкнув глазами, после чего выдохнул и успокоился, добавив: — Мать и отца ненавижу. Сам все знаешь. Иначе бы не сидел здесь.  Сет задумчиво поглядел на него, после чего через несколько долгих мгновений наконец утвердительно кивнул — он чувствовал настоящую ненависть.  Не только чувствовал, но и пожирал вот уже как два столетия, питая собственные силы.  — Надеюсь, ты выяснил принцип, по которому работают чары?  Амсет не мог дать никакого иного ответа, потому что чувствовал, что начинает сильно рисковать головой:  — Разумеется. Кое-что удалось выпытать, — мужчина одним ловким движением вытряхнул сверток из рукава в ладонь, протягивая богу хаоса.  — Что это? — Сет недоверчиво взглянул на вниз, скептично приподнимая брови.  — Карта. Карта с лей-линиями, благодаря которым работают чары. Они окольцовывают дворец, потому, как бы то ни было, возможность пробраться в него есть… Сет словно нехотя развернул и осмотрел ее, кивнув и убедившись в правоте слов — в некоторых местах действительно виднелись едва заметные прогалы.  — …но магия Исиды была завязана на крови. На это ушло много ее сил и времени. Сунуться туда сейчас, значит отправиться на верную смерть.  — Передай старой больной женщине, что она зря, кряхтя, пыталась, и я все равно найду способ добраться до фараона, — усмехнулся Сет, после чего неприязненно скривился, стиснув зубы, свернул карту обратно отрывистыми движениями, легонько сминая в кулаке. — Меня все равно ждали дела в западных Окраинах Аббидоса. За это время разберусь, что с этим делать.  — Что ты снова задумал? — расплылся в улыбке Амсет, вновь подливая богу хаоса вина, и с интересом подпирая скулу ладонью. — Да так… — отмахнулся он, делая глоток и уклончиво отвечая: — Пообщаюсь с местными.  — Ливийцами?  — Ими самыми, — кивнул Сет. — А как же твоя девчонка? Бросишь тут?  Сет впервые за ночь тихо рассмеялся, не размыкая губ, что не ускользнуло от внимания мужчины.  — Найду ей полезное занятие, — он задумался, после чего зачем-то добавил: — Ненадолго ведь отбуду. Дня три вполне достаточно.  — Познакомишь меня с ней?  Сет наливал себе еще и еще вина, а затем будто услышал Амсета лишь спустя время, ответив решительным отказом, притом сверкнув блеклыми от выпивки глазами:  — Нет.  — Я не про…  Бог хаоса тут же перебил: — Нет.  Сет подозрительно, слегка рассеянно сощурился, когда заметил на себе взгляд, полный неподдельного искреннего удивления. Мужчина напротив вдруг громко издевательски рассмеялся:  — Исфет, а я то думаю в чем дело! — он, не прекращая хохотать, придвинулся ближе: — Ревнуешь?  — Берегу свое. К тому же… — А дальше что? Как скоро за тобой начнет бегать табун сынишек? — елейным голосом поинтересовался он, подперев щеку рукой с улыбкой. Сет неприязненно скорчился и стал выглядеть угрожающе сурово, перекатывая на языке ядовитый колкий ответ, как вдруг замер от недоумения и вытянулся в лице, заметив вдалеке знакомую кудрявую черную копну, вьющуюся на мужике который с очевидным удовольствием, похотью, радостью прижимал ее к себе, поглаживая аккуратное женское плечо, скрытое под легкой красной тканью.  Тот кормил ее с рук финиками.  — Rěhat , — зло сцедил бог хаоса. Сет даже не помнил, как поднялся с места, лишь единожды качнувшись. Он очень быстро оставил за спиной четыре опустошенных кувшина вина и Амсета, который удивленно обернулся, что-то обеспокоенно крикнув в спину.  Никто не смел притрагиваться к его собственности.  Не будь он разморен терпкой крепкой выпивкой, то, быть может, рассчитал силу и не оторвал мужчине голову под крики соскочившей с него прехорошенькой девушки, которая, к слову, Эвой таки не была, споткнувшись и перевернув собой маленький стол, пока в ужасе отходила от него маленькими шажками.  Сет расхлябанно и виновато улыбнулся ей, вплеснув окровавленными руками. — Сплоховал, — со смешком сказал он. И отбросил голову в сторону, после чего начался страшный переполох, в котором мужчина без особого труда затерялся и покинул бордель, заранее зная, к кому направится. 

***

Эва видит перед собой только служанку; остальное размывается перед глазами, затянутыми красной полубезумной пеленой. На ее раненой ноге, в которую четырежды всадили клинок, болтается окровавленная хлюпающая сандалия, пока она отчаянно ползет к обманчивой надежде — свету, пробивающемуся через щель в приоткрытой двери покоев, стирая кожу на руках в мясо. И подвывает. Жалобно так, давясь горькими слезами.  — Куда ты дела второй папирус? — мягко спрашивает Эвтида, неспешно шагая позади нее. — Он подослал тебя, чтобы следить за мной?  — У меня он был один… — ревет рабыня, шмыгая носом. — Клянусь, один!  За ней тянется длинный кровавый след, который Эвтида вытирает своим тяжелым белым подолом.  — Ты же видишь, я не собираюсь причинять тебе вреда, — отвечает Эва, звуча весьма убедительно, если не брать в расчет, что уже проткнула девушке ногу едва ли не насквозь.  — Ты сошла с ума, — задушено всхлипывает та. — Я не следила за тобой! Не следила! Оставь меня! — Следила… — невесело усмехается Эвтида, хватая клинок, и через миг оказывается спиной у двери, захлопывая ее ступней. — Хочешь сказать, я говорю неправду? — по-кошачьи ухмыльнулась девушка после того, как Эва назвала ее больной на голову, поелозив, чтобы оказаться ближе. — Зря. Все женщины бога хаоса когда-то сходят с ума. Это цена за связь с ним. Он и сам, знаешь ли, такой же.  Нефтида всегда несла бессвязный бред, что приводило девушку в бешенство.  Эвтида ни разу не сумасшедшая.  Она проснулась совсем недавно после пятидневного сна, отчего голова неприятно трещала.  Эва скосила на непрошенную гостью ненавидящий взгляд, слегка поблескивающий из-за слезившихся глаз, и бездумно уставилась вперед, сжав ладонь, вымазанную в чужой крови, в кулак. К востоку, иссушенная зноем восходящего кровавого солнца земля все поболее разглаживалась, превращаясь в растянутую до самого горизонта равнину. Шелестели листья благоухающего сикомора; шелестели громко, ведь тоже ссохлись, успев изрядно пропечься под вчерашней полуденной жарой. И высажены были ровно также, едва ли не до самых бескрайних морей, но к западу, поднимающемуся пологими песчаными кремниевыми барханами. Когда с юга задувал шквальный самум, то и он сплошь обращался в равнину, походящую на раскатанный, распростирающийся вдоль земли мягкий ковер. Когда же с севера — пустыня невольно сжималась, ребрилась. Снизу доносились громкие крики оборванных рабских детей; били ли их тростником, или они с воплями носились средь спящих улиц, играючи по дороге на пахоту, было трудно сказать. — Посевы то не взошли… — спокойно, да даже безмятежно сказала Нефтида у нее под ухом. — Если тихонько на той же пахоте прикапывать людей, то урожай наверняка выйдет добротным. Это ведь хорошее удобрение.  — Закрой рот, — грубо и резко сцедила Эва, смерив ее взглядом. — Пошла вон отсюда! Она сухо рассмеялась и внезапно примирительно положила голову на ее плечо.  — Ну…! Не прогоняй меня! — пролепетала Нефтида по-детски, как кошка примостившись ближе. — Когда ты потрошила мать, то представляла меня. Знаешь ли, мне было очень обидно… Эва стиснула зубы до скрипа, раздраженно выдыхая, и отвернулась.  Она, сидя на глиняном выступе, с неприкрытой ненавистью буравила взглядом городом, едва заметно вскинув подрагивающий подбородок. Больше всего Эвтида желала сжечь бестолковый сикомор; сжечь птиц, тянущих писклявые слащавые трели; разворотить каждый бархан и вместо песка наполнить бескрайние пустыни пеплом и прахом. Сравнять все здесь с землей; каждый дом, каждый захудалый двор… каждого.  В ней одной не вмешалось столько злобы, горечи и разочарования. Разочарования в жизни… Вся она была бессмысленна. Все попытки исправить это ни к чему не привели. Эва ничем никому не помогла. Эва не сумела никого не спасти, как бы не пыталась. Эва снова оказалась неважной и ненужной; второй после поболее красивой, благородной и образованной госпожи. У нее не осталось ничего. Ничего, кроме зависти.  Зависти к женщине, которая отняла все то немногое, что у нее было. Такой ядовитой, настырной, раздражающе звенящей в голове и ушах, напоминая тяжелые щемящие кандалы — вот только мертво и больно сковывали они сердце. Ее не получалось отторгнуть, не получалось выдрать из себя — порок снова растворялся в раскаленной черной крови, бегущей по жилам, потекшей горячими струями по испачканному подбородку, становясь ее частью. — Ты хотела избавиться от меня. У тебя почти получилось, — ласково сказала Нефтида, заботливо вытирая полившуюся черную густую жижу. — Это наша последняя встреча. Я оставила подарок на прощание.  Эва не хотела оглядываться, ведь знала, что там. И так ненавидела всех, себя… ненавидела мягкие рассветные лучи солнца, с нежностью касающиеся лица, желая стать кем-то другим… Побежать резвиться с этими детьми без единой мысли; не знать ни горя, ни печали, жить без прошлого и будущего, громко смеясь под большим раскидистым гранатовым деревом, играя в мехен. Вернуться в детство, которое у нее отняла мать.  Ее огромная, всеобъемлющая любовь к покровителю всегда позволяла держаться на плаву, пусть и худо; была чувством, поддерживающим в ней жизнь и тягу к тому, чтобы делиться с кем-то своим теплом. Знание того, что кому-то она небезразлична, подогревало в ней… человечность, не позволяя полностью отрешиться от мира, который никогда не был ей мил. Главная опора в одночасье рухнула и девушка сорвалась вниз, в очередной раз пожалев о том, что прикипела к кому-то нежным чувством. Не чувствуй она ничего вообще, жилось бы легче. И дышалось…  Она вдруг осознала, что осталась одна.  Мысль эта снова болезненно отозвалась в груди; ее оставила даже Нефтида.  Эва легонько перевернулась, упираясь руками в стену. Она поддалась вперед и свесила ноги вниз, отчего туда же посыпались мелкие камни. Растрепанные волосы всколыхнул ветер, и они упали на лицо, скрывая прокатившую по нему одинокую слезу. Девушка, низко опустив голову, горько взревела, не размыкая покусанных губ и не удосуживаясь вытирать хлыщущую из носа кровь. Она скорчилась, сгорбилась, до скрипа стиснула зубы, кряхтя и дрожа от обиды. Эвтида не давала выхода собственной боли, затопившей сознание, и поклялась больше никогда этого не делать.  Ее полурванные редкие вымученные выдохи не были похожи на плач.  Скорее, на бессильную злость, помешанную с огромной обидой на предательство, ножом вспоровшим свежие шрамы на сердце.  Тоска пробирала нутро.  Эва мечтала заставить Сета страдать также, как страдала она. Если он не умел, ровно как не умел испытывать ничего, живя с хладным умом и черствым сердцем, то научить этому. Распотрошить с той же жестокостью, с какой внизу, на светающей улице под ее покоям, потрошили овцу. За то что он сделал с ней; за то что подарил обманчивую надежду на счастье подле себя. И так бессовестно, жестоко растоптал ее.  Долго и умело пользовался, обманывал, погубил все, что было ей дорого.  Он ее не любил.  Ни мгновения своей жизни.  И сказал, что не был создан для того, чтобы любить.  Но как Эва могла верить ему после того, что видела? Если Сет умел быть таким, каким она полюбила его; умел чувствовать ее; умел заглядывать в потаенные глубины ее существа, считывая и понимая так, как не понял бы никто… так, как не смог бы ни один мужчина; и жарко, пылко целовать — почему он уходил? Отчего бежал? Было ли дело в ней, в нем или… в другой женщине? Эвтида настырно пыталась искоренить мысль о том, что мужчина был способен на чувства, и охладел к ней лишь после того, как увлекся другой. Однако… та так и осталась где-то на задворках сознания, поселив в девушке семя сомнения в себе.  Злость множила мысль о том, что именно Афири толкнула жизнь Эвы к тому, во что она превратилась сейчас, в тот злосчастный день прибыв в Гермополь по приказу Сета. Казалась доброжелательной, искренней, открытой, но преследовала лишь цель выполнить наказ. И угодить тому, в кого была влюблена, в лишний раз выслужившись перед покровителем.  Она тоже обманула ее. И тоже была виновата.  Эва была не уверена в том, что девушку знала о последующих ходах хозяина, которые привели к смерти всех ее близких, но в своем воспаленном обидой и ненавистью сознании считала, что та всегда желала ей зла.  И была… недосягаемой — изысканной, изящной, статной — такой, какой Эвтида желала быть всегда, и Афири будто бы намеренно обходила ее во всем.  Эвтида очень завидовала ей; девушка поморщилась от неприязни и решила, что фиванская госпожа тоже заслужила страданий и смерти.  Сет больше всего желал трона. Афири — любви. Обоих стоило лишить всего. И сделать это как можно изощреннее.  Если с девчонкой было проще, то в открытую противостоять богу хаоса казалось безрассудством. Нефтида могла бы выжечь плодородные земли дотла, чтобы уничтожить всех людей: это бы значило и уничтожение всех богов, ведь первые питали силами вторых. Но глядя на собственные подрагивающие ладони, она понимала, что ей попросту не хватит на такое сил. Стоило действовать по-другому…  Размышляя, девушка сползла с выступа, с совершенно бесстрастным выражением лицом уходя в темную глубь покоев, пачкая белый, волочащийся по полу подол в крови, лужи которой выстилали пол. Она остановилась, с огромной жалостью уставившись в стеклянные пустые глаза служанки, которую изодранной грудью пригвоздили к стене с чудовищной, должно быть, силой. Вот только не острием, а рукояткой клинка, которая пустила по стене трещину.  Наверняка это было мучительно.  Может, даже, куда более мучительно чем то, что Эва переживала когда-то, потому как боль в груди, должно быть, долгое время была невыносимой — в нее, переламывая и кроша ребра, медленно входил тупой толстый конец оружия.  Но зато теперь кто-то понимал девушку в ее боли. Они, можно сказать, сблизились, хотя никто из них не прилагал для этого никаких особенных усилий.  Вернее, Нефтида прилагала — долго ведь с удовольствием пыхтела над телом.  При этой мысли Эва сдержала улыбку, отчаянно рвущуюся прямо из темных глубин существа, закусив нижнюю губу, и схватила с кровати простыню, о которую наконец вытерла дрожащие руки, а затем — лицо.  — Исфет, как жаль, — прошептала Эва, хмурясь и качая головой. — Кровопролитие ради кровопролития… Даже Сет, устраивая их, преследует какую-то цель. Я… может я вылечу тебя?…  Девушка небрежно отбросила тряпку в сторону, присела на корточки у тела, сложив руки в замок у рта и как-то растерянно оглянулась по сторонам.  Все таки дрянь она… Но с другой стороны, особенная дрянь, — избранница, последовательница, любимая бессмертная слуга бога войны, наученная всему им же. Ей ведь позволено делать все что угодно. Длиною во всю свою вечную жизнь. Неужели рабыня стоила того, чтобы начать отказывать себе в игрищах?  Неужели вообще чья-то жизнь этого стоила, если она могла заживо сжечь любого человека?… Ведь люди не пытались проникнуться ей; не пытались понять; не пытались искать смысла в ее поступках и действиях, слепо веря словам охотников, сделавшим девчонку едва ли не главным врагом народа, отвлекая от действительно важных насущных проблем. Так зачем ей понимать их?  Разве кто-то знал о том, что она пережила? Девушка тяжело выдохнула, аккуратно снимая все еще теплое, липкое от запекшейся крови тело со стены, осторожно приглаживая волосы мертвой девушки.  Эвтиде действительно было жаль. Служанка ведь не была ни в чем виновата.  Только вот все копошилась в покоях, как назойливая жужжащая муха, и что-то постоянно писала-писала-писала-писала своими тощими костлявыми руками в папирус, так что девушке показалось, что она следит за ней сразу после пробуждения. Быть может, рабыня передавала сведения Сету. И плевать, что на перепачканном кровью папирусе виднелся продовольственный отчет. Было что-то еще… Может, она хотела навредить. Может — нет. Но лучшей защитой всегда было нападение.  Эва отказывалась признаваться себе в том, что это паранойя, и, наверное, скажи ей кто об этом — убила бы и его.  Она давно хотела кого-то убить. Следующим должен был стать Сет.  Но девушка не желала действовать также опрометчиво, как верховные боги — стоило им недооценить врага, в открытую пренебречь его силой… как он, ради достижения цели, пошел против смертной природы человека, сосредоточив на своей стороне огромное преимущество. Повелитель Та-Дешрет умел оборачивать ситуацию в свою пользу. Любую ситуацию. Царственным Гору и его супруге грозила война, впоследствии — свержение. А если и не свержение, то бесследное уничтожение, ведь Сет, набравшись силы и не получив своего, мог запросто уничтожить страну — ему самому было абсолютно нечего терять. Из-за хвори все неспешно шло к тому, что внутри народа начинались волнения — болезнь скосила слишком много людей, пока фараон и его приспешники прятались за высокими стенами дворцов, поощряя еще больше убийств; кровавые расправы над последователями Сета уже далеко не всем казались такими уж потешными. Для чего людям власть, неспособная оградить их от бед? Тратящая огромные средства из казны на содержание многочисленных отрядов охотников, пристанищ, для взращивания новых, но не та, которая бы всерьез заботилась о народе, стремясь лишь укоренять культ богов, при которых процветают все эти беды? Загвоздка заключалась в том, что они действительно были беспомощны в сложившейся ситуации — Фивы проклял Сет.  Болезнь могла кончиться лишь тогда, когда бы он того возжелал.  Когда-то, совсем скоро, смертные свяжут очевидные вещи, осознав, что жизнь их попортилась в момент, когда было объявлено гонение на культ, и бог, прежде защищавший земли Та-Кемет, был объявлен богом зла.  Тогда-то гнев их обратится на других.  Тогда-то наступит эпоха Сета. Снова.  Того, кто в состоянии без труда разобраться с хворью, и вновь укрепить внешние границы, не подпуская к ним разгулявшихся захватчиков. Он неспроста был богом войны. Плевать с кем и какой.  Побеждать вошло у Сета в привычку. Даже, казалось бы, в безнадежной ситуации.  — Не в этот раз, — прошептала Эва, сверкнув красными глазами.  Ей не следовала повторять чужих ошибок. Его силу стоило подрывать медленно и постепенно — так, чтобы он не был в состоянии понять, откуда на самом деле исходит угроза. Сет, кажется, долго добивался того, к чему пытался прийти; создавая ручное бессмертное существо, он перепробовал множество способов и перебил множество людей во имя своих… опытов. А значит, возился с ней, оберегал, явно не для того, чтобы давать мелочные поручения, так что Эва могла существенно повлиять на ход развязывающейся войны…  Стоило лишь втереться к нему в доверие, внушить, что она фанатично и безумно поддерживает его на пути к трону — чтобы он никогда и ни за что не мог допустить мысли о том, что пригрел змею на груди.  Вернее, мог, но когда сделал это, то было слишком поздно.  Еще привлекательнее казалась идея заставить Сета захотеть от нее того, чего он не мог просто взять потребовать… Найти путь в разум бога хаоса, дабы как можно дольше удерживать на себе мужской интерес. В конце концов, они были навечно связаны. По крайней мере, магическим способом — в их жилах текла одна кровь, Эва была рождена от истоков его чистого хаоса, названная женщиной бога войны еще при самом рождении. А Сет… Сет на протяжении долгого времени влиял на нее с помощью этого.  Значило ли это, что она могла делать то же?…  Даже там, на площади, именно он послал ей видение с страшным пожаром. Затем и сам обучал девушку тому же, вот только эти воспоминания укрывала пелена. Эва не собиралась ждать того момента, когда вспомнит все, с решительностью думая о том, что уже сейчас начнет предпринимать попытки… воздействия на него. Она окружит бога хаоса собой, будет для него везде и во всем, сведет с ума. — Снова безобразничаешь в моих покоях?  Эва вытянулась от макушки до пят, услышав за спиной ненавистный, до боли знакомый голос, вставший осколком поперек ее собственного горла. Девушка растерялась, ведь не знала, как вести себя с ним: следовало приводить план в действие, делать хоть что-то, но рана, казалось, была слишком свежа — рассуждать о чем-то, что касалось его, оказалось гораздо проще, чем всего-навсего попытаться пошевелиться в присутствии бога хаоса.  — Как спалось? Сладко?  Нефтида явственно ощутила затылком, как Сет остановился прямо за спиной, и почти ощутила горячее дыхание на макушке, обмерев. Она сделала еще пару глубоких вдохов и выдохов, сглотнула ком, борясь с желанием броситься на мужчину, чтобы расцарапать ему лицо. Однако предательски вспыхнувшие красные глаза все же выдали в ней ярость. — Конечно сладко, ты ведь ни разу не пришел, — процедила девушка сквозь плотно стиснутые зубы, сжав руки в кулаки.  — А тебе бы хотелось? Хотелось бы, чтобы пришел? — спокойно спросил Сет, подлавливая ее. Эва резко повернулась и враждебно взглянула на него исподлобья.  Мужчина с кивком заключил: — Хотелось. Потому со злости убила служанку?  — Вот только не надо себя переоценивать, — раздраженно выпалила Эвтида, бросив короткий безразличный взгляд на окоченевшее тело, и зло улыбнулась, с наигранной радостью всплеснув руками. — Ну что, хозяин? Скольким еще успел переломать жизнь, пока не появлялся здесь? — в ответ на затянувшую тишину девушка удовлетворенно, нервно закачала головой. — Со счету сбился? Вот и не удивляйся тому, что никто не хочет видеть тебя на троне. Сет, к ее удивлению, даже не разозлился, хотя сердце девушки зашлось в бешеном болезненном стуке, намереваясь выпрыгнуть из груди, пока она пыталась обнаружить ярость на его лице. И все же спустя несколько мгновений… сумела.  Девушка уже знала и познала на себе многие грани его гнева — бывало, бога войны затапливала безудержная разрушительная злость, способная изничтожать поселения; стихийная, никем не покоренная, напоминающая налетающую песчаную бурю. Такого его гнева боялся даже пантеон. Однако та понимала Сета лучше, чем все они, потому осознавала, что опаснее была другая… Тихая, едкая… полубезумная.  Сет даже не выглядел рассерженным. Но от его ледяного, застывшего на вытянутом лице спокойствия веяло страшной непредсказуемостью, и Эвтида знала… Теперь зол и он.  Девушка, сама не понимая, что творит, и, что ее одолело, плавно подобралась ближе, без раздумий накрыв холодной сухой ладонью выточенную острую скулу. Сет, полный недовольства, искоса взглянул на нее, но не отстранился, хоть сперва раздраженно тряхнул головой, поджав губы. Наверное, Эва начала ходить по тончайшему лезвию ножа.  — Разве я сказала что-то не то, господин? — прошептала девушка, задумчиво поглаживая бледную кожу большим пальцем. — Разве ты не сам говорил мне об этом? Разве не сам говорил о том, что взбираться на трон по головам — необходимость? Теперь станешь злиться на правду? Люди уже выбрали правителя, способного защитить их без этих кровопролитий. И это не ты. Никогда не будешь ты.  Эва что-то… ощутила. Непонятная, тягучая, горячая энергия потекла по венам, разнося по телу сумасшедшее приятное, питающее силой, сводящееся с ума тепло, пряно ощущающееся на языке — девушка даже слегка вздрогнула, от внезапной накатившей волны, снимающей с нее всю усталость… и ощутимо расслабилась, позволяя ей продолжать течь дальше, что, кажется, даже не было незаметно для мужчины в первое время.  Нефтида пожирала его злость.  Она, несмотря ни на что, продолжала считать Сета лучшим из возможных правителей… но ей так нравилось цеплять мужчину всеми этими словами! Так нравилось то, что питало ее и ее тело, что зрачки в округлившихся от восторга глазах стали заметно шире… И пусть бы он только попробовал отстраниться.  — Я защищал эти земли тысячи лет. И я знаю, что делать, чтобы… Эва облизнула губы, отчего-то заставив бога хаоса сбиться, и протянула:  — О каких землях идет речь? Ты не смог защитить даже меня. — Смог, — уверенно возразил он. — Я протягивал руку помощи всякий раз, когда ты просила меня об этом. Ты несколько лет укрывалась в моих песках, живя в достатке, после того как я вызволил тебя от охотников, — Сет слегка улыбнулся: — И я дал тебе силу. Силу, с помощью которой ты убила того, о чьей смерти мечтала с того самого дня, как сбежала. Поэтому я защитил тебя, Эва. Защитил от всех… — … кроме себя, — поникшим голосом закончила Нефтида вместо него.  Сет угрюмо хмыкнул и осторожно перекинул кучерявые волосы за спину, задев пальцами тонкую, чувствительную кожу шеи; девушка напряглась и приятное наваждение кончилось. Он хорошо знал, где с ней следовало быть мягче и обтекаемее, а где угрожать зверской мучительной расправой; Эва не могла не думать о том, что его успокаивающий голос, снисходительный тон, ненавязчивые легкие касание — часть заранее обдуманной стратегии, как снова подобраться к ней достаточно близко для того, чтобы вновь обзавестись влиянием.  — А об этом мы и не договаривались.  Эвтида скомкано улыбнулась в ответ на эти слова и девушке вдруг стало дурно от мысли о том, что мужчина по-прежнему кажется ей болезненно притягательным. Это заставляло ненавидеть себя больше, чем его самого.  Сет был так отвратительно хорош. Так ужасен в своей жестокости.  Эва понимала, что этот змей вновь пытается сделать с ней… Стремиться притереться, влезть в голову, вычистить память так, как угодно ему. Однако девушке так нравилось ощущать горячее дыхание склонившегося мужчины где-то у переносицы; нравилась близость; нравилось обманчивое чувство, будто между ними ничего не произошло… будто он действительно дорожит ей, и там, в прошлом, она успела заслужить его любовь.  — Я всегда давал тебе выбор. И ты всегда сама выбирала оставаться на моей стороне, — аккуратно подводил Эву мужчина, приподняв ее подбородок указательным пальцем. — Именно поэтому ты стала моей любимицей. Я полюбил твою преданность.  Он все врал. У Эвтиды всегда была только иллюзия выбора. И слова бог хаоса намеренно подбирал такие, от которых у девушки сердце размазывалось о ребра, переворачиваясь в груди.  Как же тошно ей было.  — Я тебя ненавижу, — прошипела она голосом, полным боли.  Сет пристально смотрел на нее, не отрывая от женского лица жгучих красных глаз, и ему казалось, что взгляд девушки вот-вот затуманится слезами. Но в ее мертвых глазах была только нестерпимая мука, не слезы.  — Ты сгубил меня. Вывернул наизнанку…! Он еще долго молчал, даже задумчиво, после чего прошептал тихо: — Ты как… увядшая пустынная роза, Тиди.  Эва надрывно всхлипнула и с этим звуком он наклонился вниз, целуя ее. Сет делал это нетерпеливо, развязно и грубо, обводя горячим языком полные губы и раздвигая их; тягуче проталкиваясь внутрь, крепко сдавливая подбородок до проступающих отметин и, не церемонясь, с тем же рвением пытаясь проникнуть в женское сознание. Нефтида вовремя поняла, что мужчина пытается отвлечь ее поцелуем и все противилась, вертя головой, на что он порой несдержанно рычал, сдавливая пальцы все сильнее.  Ей, наверное, нравилось целовать Сета…  Но не нравилось то, что он, точно обезумев, нагло и в открытую пытался влезть к ней в голову, отчего виски начали пульсировать от обжигающей боли. Эва понимала, что если тут же не предпримет что-то, то будет продолжать обманываться и верить в его мнимую любовь всю оставшуюся жизнь. Было понятно, отчего Сет так рьяно добивался этого — девушкой было бы в разы проще управлять.  Но Нефтида больше не собиралась позволять ему делать этого и нащупала рукой на столе, в который мужчина ее неожиданно вжал, запачканный, слегка погнутый клинок, которым она зарезала Шаю. Эва чуть было дотянулась до него, но рукоятка выскользнула из под вспотевших пальцев. Сет все наседал, дернув обмякшую девушку на себя.  Эва влетела в мужское тело, чувствуя, как Сет испивает, вылизывает, выжирает ее изнутри, изредка прикусывая клыками чувствительную кожу, раз за разом силясь протолкнуться горячим изворотливым языком глубже.  Она сдавленно протестующе замычала, уперевшись ладонями в широкую вздымающуюся грудь, ведь поняла, что мужчина, возможно, не осознавая того, делает шаги вперед, вынуждая девушку отступать к глиняному выступу, за которым простиралась пропасть.  Нефтида совсем тихо выдохнула против собственной воли, когда бог хаоса легонько оттянул нижнюю губу, тут же припав обратно, после чего покривила губы, понимая, что если резко отшатнется назад, то сорвется вниз с высоты.  На спину тут же легла большая горячая ладонь, огораживая от падения. Эва всерьез задумалась над тем, чтобы попытаться поменяться с ним местами и столкнуть Сета вниз, пока привставала на носочки, обнимая мужчину за шею. Разумеется, эта живучая тварь так просто бы не умерла, но, быть может, хотя бы неудачно приземлилась. В любом случае, у него не вышло усыпить ее бдительность даже своими ненасытными губами и умелым языком, так что, похоже, мужчина сдался или просто слишком увлекся поцелуем, оставив изначальную цель.  Эва охотно льнула вперед, отвечала ему, но ни на миг не забывала про каждую из своих обид. И знала наверняка — она отомстит. Чем сильнее он сдавливал ее в объятиях, тем сильнее она радовалась тому, что Сет так самозабвенно предавался страсти. Этим можно было воспользоваться в нужный момент.  — Ты говорил, что все делаешь из холодного расчета, — задушенным сиплым голосом пробормотала девушка ему в губы, тяжело дыша и злорадно улыбаясь. — Хочешь сказать, этот поцелуй… тоже? — Это лишь простое напоминание о том, что я могу, шезмочка.