незабудки.

      — Как пахнет ваша амортенция, мистер Флинт? — скрипуче спрашивает Снейп, будто издеваясь.       Но ведь на самом деле — откуда ему знать? Болезнь ещё не проявляет себя в полной мере — даже соседи Марка не замечают начала её разрушающего течения. Он ещё не начал выкашливать цветы вместе с лёгкими, но уже знает, как они пахнут. И сразу узнаёт этот запах, удушающей пеленой распылённый по кабинету. Он будто выжжен на подкорке, а самое обидное — связан с лучшими воспоминаниями детства, которые эта любовь так неудачно и не вовремя отобрала и приукрасила железным привкусом крови.       — Незабудками, — как-то надломано отвечает Флинт, наконец собравшись с силами.       Незабудками теперь пахнет всё: одежда, руки, тело, память — за неё особенно обидно. Он будто изнутри покрылся этим липким запахом, этими мелкими синими лепестками и пыльцой из желтой серединки. И если бы так пах мир вокруг него — пережил бы. Задержал бы дыхание, купил бы респиратор в конце-концов, но, увы!, запах шёл будто бы изнутри, где ещё не начали цвести вестники его смерти. А теперь ещё и укутывал тяжёлым одеялом, укрывающим так, что хотелось вздёрнуться.       Сам запах появился слишком давно, чтобы теперь можно было пытаться что-то менять. Лёгкий и ненавязчивый — в первый год его появления Маркус даже предположить не мог, что всё это обернётся подобной ужасной трагедией. Тот год — полный ненависти и отрицания — привёл его в изначальную точку, к поистине ужасающему открытию, в котором Маркус до сих пор не был уверен. Но больше было некому. Больше никто не вызывал подобной бури эмоций в груди. Больше никто не мог бы заставить его отплёвываться кусочками собственных лёгких. Только он смог забраться так глубоко Маркусу в душу и совсем не фигурально пустить там свои корни. Эти страдания в его честь. В честь Оливера Вуда.       Подумать только! Маркус Флинт был смертельно болен Оливером Вудом.       Мерлин!, звучит, как чересчур странный анекдот, но, видят Мордерд и Моргана, эта ситуация не была анекдотом. Незабудки странной шуткой плотно въелись в его жизнь, потому что Маркус на все сто процентов был уверен — его никто помнить не будет. Кроме, разве, что матери. Странная ирония скрывалась в этих цветах. Странная, жестокая, болезненная, стоящая на грани боли и мазохистского наслаждения.       А ещё больнее слушать чьи-то заинтересованные шепотки на соседних рядах. «Как пахнут незабудки?». У Марка был на это однозначный ответ — как боль. И Оливер Вуд, что, в общем-то, одно и то же.       Как кровавые капли на полу. Как одиночество. Как квиддич. Как свобода. Как скорая смерть. Как детство. И ещё раз свобода. Как воздух, как бьющий в лицо ветер. Как что-то невозможно прекрасное и невозможное. Как бессильная злоба и ещё сотни «как».       О чём он, задумавшись, и пишет в эссе для Снейпа в той части, где требовалось описать свой запах. И только в самом конце, подумав и осознав, что переписать он уже ничего не успеет, в исступлении зачёркивает, зарисовывает сплошными линиями имя Вуда и теперь может гордо носить звание главного идиота школы, не только завалившего все экзамены, но и признавшегося в своих чувствах к злейшему врагу в эссе по зельеварению.       В большой квиддич, нетрудно догадаться, с ханахаки не берут. Кому нужен подыхающий от неразделённой любви игрок? А в школе всем было настолько плевать, что даже вынужденно раскрыть свою тайну придётся не раньше мая, когда Флинту останется доживать свои последние дни. А до этого момента — потому что специально палиться Маркус не собирался, только тогда, когда уже совсем ничего не получится скрывать — до этого момента будет квиддич, мётлы, матчи, небо, свобода… И, что уж таить, Оливер.       У него будет всё. Плевать, что недолго — он готов прожить наполненный эмоциями год, если другим вариантом остаётся пустая и бесполезная жизнь. Каким бы тупым не было это сравнение — лучше сгореть быстро, стремительно и ярко, как спичка, чем кучу лет тлеть и гнить.       О том, чтобы для Оливера одним из вариантов жизни был Флинт, не приходилось представлять даже в самых смелых мечтах. Во-первых, любовь от влюблённости отличить легко — а Флинт любил, любил и желал ему счастья. Очевидно, рядом с Флинтом и счастья никакого-то быть не может. А во-вторых, думать о том, чего в принципе не может быть черевато нехорошими последствиями. Флинт прекрасно понимает, что потом будет в сто раз больнее, когда окажется, что фантазии не имеют с реальностью ничего общего.       — Эй, Флинт! — нагоняет его насмешливый крик Вуда. Маркуса будто прибивает к земле. Дышать становится слишком тяжело, а сердце бьётся, как сумасшедшее. — Незабудки? — злая улыбка на лице Вуда — Флинт спиной чувствует, что она есть, жжётся, будто хлёстким кнутом ударяет по сердцу.       — Отъебись, — очень вежливо и миролюбиво предлагает ему Маркус, едва повернув голову.       — Ты просто посмотри на себя в зеркало, — всё таким же издевательским тоном тянет Вуд. Он, конечно, не остановится. Ни одной причины для этого нет. Его страсть к квиддичу Флинту активно не давала покоя с полгода, и при каждом удобном случае он упоминает об этом сейчас. — Или чистокровные предпочитают не смотреть на свои рожи? — Вуд хмыкает. В груди у Маркуса скручивается тяжёлый комок горечи. — Тогда неудивительно, что у вас так много близкородственных браков — последствия-то оценить не в состоянии…       Флинт бьёт первым.