незабудки.

      Когда мадам Помфри отправляет ему уведомление, он выхватывает только «мистер Флинт» и «срочно» и сразу же подрывается в Больничное Крыло.       По его расчётам Флинту оставался ещё месяц до того, как его состояние станет критическим. Драться тот перестал, оставалось только надеяться, что очередному альтернативно одарённому гриффиндорцу, типа Вуда, не придёт в голову отыграться за предыдущие года. Хотя, откровенно говоря, с Флинтом могло случиться абсолютно всё, что угодно — даже обморок по середине коридора, ведь, каким бы сильным он ни был, влияние болезни к этому времени стало ужасающим.       Снейп изучил много источников разной степени дряхлости, чтобы считать себя достаточно компетентным в вопросе ханахаки, и в итоге вместе с многочисленными авторами пришёл к выводу, что тяжесть протекания болезни напрямую зависит от глубины «любовного чувства».       В некоторых случаях, когда болезнь обнаруживали на ранних стадиях, от неё могли исцелять. Пациентам стирали память и изолировали их от объектов любви — в некоторых случаях просто от людей. Находились индивидуумы, которые с возвращением памяти умудрялись влюбиться снова, но обычно дистанционирование работало: чувства ослабевали, любовный интерес уже не вызывал таких сильных эмоций, и болезнь счастливо уходила на покой. У пациентов продолжалась самая обыкновенная жизнь. С другой стороны, наличие интересующего объекта в поле зрения пациента значительно ухудшало его состояние. Поскольку за летний период с Флинтом никаких значительных изменений, по его словам, не произошло, а с начала учебного года ему становилось только хуже и хуже: по примерным оценкам Снейпа, всё происходило раза в полтора быстрее, чем при нормальном течении болезни, путём несложных логических размышлений можно было прийти к выводу, что виновата в происходящем какая-нибудь ученица Хогвартса. Снейп всё думал о том, чтобы поговорить с ней и попробовать хотя бы улучшить состояние Флинта сложной комбинацией вранья, чтобы он дотянул до конца года — перевести болезнь в лёгкую форму, а потом использовать метод временной амнезии.       Но только Флинт стойко держал оборону и ни разу не проговорился о том, кто она. Не было ни одного намёка или неосторожного упоминания. Северус даже представить эту счастливицу не мог — кем нужно быть, чтобы настолько завладеть жизнью другого человека, особенно такого, как Флинт?       Легилименция тоже ничего не дала. В его мыслях не было ничего, кроме осточертевшего уже самому Снейпу запаха незабудок и множества вещей, связанных с квиддичем. Абсолютно ничего нового, если сравнивать с прошлыми годами. Упоминаний о каких-либо девушках ограничивались всё тем же квиддичем — а поскольку в Слизеринской команде девушек не было, то это был небольшой список соперниц, с их слабыми и сильными сторонами, и всплывал этот список обычно только перед матчами. Более-менее постоянно Флинт вспоминал о команде Гриффиндора — с длинной припиской из нецензурных слов — и о собственной — там приписка повторялась чуть ли не изощрённей, так что разбираться в этих потоках брани у Снейпа не было особого желания. А после «пиздоблядской Спиннет, которой следовало бы сломать руки самой, чтоб не утруждать адекватных людей разбираться с этой сумасшедшей» он пришёл к выводу о том, что, наверное, капитан его команды не был заинтересован в Гриффиндорских охотницах. Разве что только в качестве экспоната и примера того, что бывает со всякими «долбоёбками, не умеющими принимать поражения» — уже о Джонсон и Белл. Также, поскольку Флинт, как выяснилось даже не помнил имена большинства нынешних сокурсников да и людей с младших курсов тоже, Снейп отмёл одну из первоначальных идей о том, чтобы просто втупую поискать эту загадочную мамзель по спискам.       Он занимался этим от нечего делать, посвящая часть своей жизни этой занимательной детективной истории. Помощь Флинту входила в список бессмысленный и благородных поступков, которыми обычно грешили гриффиндорцы, но всё-таки, раз уж Северус не сдал его в Мунго сразу же, как узнал о болезни, то почему бы и нет? Не всё же печься о Поттере или Люпине, можно и от чистого сердца человека облагодетельствовать.       Поэтому, оказавшись в «тупике» его мозг уже по инерции продолжал генерировать идеи разной степени странности. Появился какой-то азарт. Однажды Снейп спросил у Флинта, не стало ли это странным способом самоубийства, но тот уверил, что если бы он хотел умереть, то уже давно хлебнул бы чего-нибудь из шкафчика зельевара. Северуса такой ответ устроил, но шкафчик он начал запирать. Мало ли.       Одной из страшных мыслей было то, что интерес проявился к преподавателю. Она вспыхнула так странно, что ещё около недели Снейп отмечал каждое воспоминание студента о любом человеке из преподавательского состава. Но «старая кошёлка» по отношению к Макгонагалл, «дура, которой следовало бы пиздануться с Астрономической Башни» — сначала о Трелони, а потом о Синистре, небольшая речь о том, куда следовало бы поместить свои вектора мадам Вектор, и длинный монолог на тему того, почему фаворитизм по отношению к Вуду это «ёбаная несправедливость», и в каких ещё местах мадам Трюк охуела, уверили Снейпа в том, что Флинт всё также не питает никаких нежных чувств к учителям. Избавившись от этих подозрений, Северус вдохнул сильно спокойнее. Если какую-нибудь студентку ещё можно было бы упросить помочь нерадивому ученику, то узнай он, что все эти проблемы были, например, из-за Макгонагалл — мало ли, что у этих детей в головах, сразу же подсыпал бы яда кому-нибудь из них троих: Флинту, Макгонагалл или самому себе.       К тому времени он перештрудировал почти все книги о ханахаки, в том числе из Запретной Секции. Никаких новых мыслей у него не появилось, кроме одной, весьма полезной идеи о маггловских методах борьбы с некоторыми симптомами. Поскольку все лекарства Флинту он сначала оплачивал сам, некоторые таблетки вышли гораздо дешевле и действенней зелий. Потом, правда, Флинт начал отдавать ему свои карманные деньги, которые покрывали все расходы — и даже оставалась небольшая часть, которую Снейп назвал моральной компенсацией. Тогда у него снова возникла мысль о том, что предыдущие месяцы он занимался никому не нужной благотворительностью, отнимающей силы, время и нервы, по отношению к студенту, который ничем особенным, кроме капитанства в квиддичной команде, не отличился.       Этот великого ума человек ещё и наотрез отказался от операции на мозг. Да, современный метод, да, не прошедший клинические испытания, да, после которого можно было обезуметь, но… было бы что терять. А так Флинт и без этой волшебной «методы» удивлял Северуса своей… если говорить вежливо — жизненной неприспособленностью, если честно — долбоебизмом. Но отказался и отказался, Люпин, вон, тоже не особо желал быть усыплённым со своей ликантропией.       А было бы славно.       Однако, не об этом. Однажды в своих научных изысканиях Северус наткнулся на более современную — едва ли связанную с историей или колдомедициной — книгу о ханахаки, где среди множества самых известных случаев этой болезни разбирались в том числе несколько однополых пар. Северус ещё несколько дней анализировал эту информацию, поняв, что долгое время упускал из виду значительное количество людей — тем более, Флинт чаще общался с парнями, чем с девушками.       «Расследование» дало новый виток, пока не выяснилось, что к большинству парней Флинт испытывал такие же недружелюбные чувства, как и к большинству девушек. Да, мужчины появлялись в его мыслях сильно чаще, чем женщины, но и доставалось им соизмеримо больше. Даже после тренировок усталый и злой Флинт, вырубаясь на его диване, в мыслях успевал обматерить не только своих «долбоклюев», но и кого-нибудь из команды соперников — в зависимости от грядущего матча, и гриффиндорцев — по настроению. Чаще всего, конечно, доставалось Вуду — не зависимо от времени года, суток и будущего матча. Потом, когда Флинт уже едва мог тренироваться, он, видимо, вдоволь наоравшись на «долбоклюев» во время самих тренировок и полностью растратив на них свои жизненные силы, не проводил и вечера без того, чтобы любезно не пожелать Вуду сдохнуть. Скорее всего, это было связано с тем, что сейчас у него не было возможности избивать того по поводу и без повода, вот и приходилось сцеживать яд, как получалось. Флинт сейчас Вуда не мог даже послать — потому что это всегда перерастало в драку, а в нынешних реалиях Флинт мог улететь в Больничное Крыло с одного удара. Так что, вероятно, только так и отводил душу. Этого потока непрекращающейся ругани Снейп вынести уже не мог и именно из-за него окончательно решил, что раз Флинт не хочет, чтобы ему помогли, то и лезть туда не надо.       Наверное.       Но можно же изучить уже полученную информацию?       По всему выходило, что относительно адекватного отношения Флинта удостаивалась крошечная группа людей, а единственным, чьё имя Северус ещё ни разу не видел вперемешку с проклятиями — кроме нескольких раз про особо сложные домашние задания по зельям, было его, Снейпа, имя. С одной стороны, это наводило на некоторые мысли, с другой, ещё не далее, как в прошлом году Флинт также костерил его на все лады, не пытаясь прекратить этот мысленный поток даже при входе в кабинет зельеварения.       После таких откровений с самим собой Снейп в очередной раз решил ничего не анализировать, не разбираться в чувствах пубертатного подростка и просто чисто по-человечески спросить.       Вдруг у Флинта с течением болезни стало меньше желания скрывать эту информацию?       Но, увы, нет. Прямой вопрос, как Северус и раньше подозревал, не дал ему совершенно ничего.       До этого Снейп однажды от отчаянья пытался разобрать, что Флинт написал в том самом пергаменте о запахе Амортенции, но строчка была закрашена настолько плотно, что даже с обратной стороны остались только продавленные полосы от зачёркиваний. Более того, он даже подумывал дать Флинту Сыворотку Правды, пока не выяснил, что одно из зелий, которые ему были необходимы, имеют побочный эффект в виде пробелов в памяти. А когда у человека сознание не совсем ясное и весьма смутное представление о происходящих событиях, Сыворотка Правды становится попросту опасной — реальность настоящая вступает в конфликт с реальностью, которую видит человек, и в некоторых случаях это может полностью свести с ума. Было бы с чего сходить, конечно, но всё же Снейпу пришлось признать, что подобный риск не будет оправдан. А Флинту, вероятно, придётся умереть молодым.       Теперь Северусу предстоит узнать, что на этот счёт скажет мадам Помфри. Он открывает двери больничной палаты.       Флинт лежит без сознания на ближайшей к двери койке. Снейп видит его сразу же. Голова Флинта повёрнута набок. Мадам Помфри пытается закрепить капельницу с кровью на его руке. Макгонагалл отрешённо наблюдает за происходящим в некотором отдалении. А у изголовья, кто бы сомневался, стоит Вуд.       Снейп позволяет себе несколько секунд мрачного удовольствия, пристально наблюдая за Вудом, которому становится ощутимо некомфортно. Он, на своё счастье, выглядит встревоженным, поэтому Северус решает прекратить психологическую пытку и пообщаться с ним уже позже. Намекнуть, что не надо быть таким, цитируя Флинта, «самовлюблённым ебанавтом».       — Мистер Вуд, покиньте помещение, — цедит Снейп, подходя ближе к Флинту. Вуд неприязненно щурится и отходит дальше, но всё же останавливается в нескольких шагах от стены.       — Н-но, профессор… — неуверенным тоном пытается возразить тот, однако Снейп резко обрывает его.       — Мне известно в каких отношениях вы находитесь с мистером Флинтом, поэтому я как лицо, заинтересованное в его благополучии, требую, чтобы вы немедленно покинули помещение, — к концу его речи Вуд весь будто сжимается и уже стоит у входной двери. Едва Снейп берёт передышку и замолкает, как Вуд с заалевшими от злости щеками выскакивает в коридор и хлопает дверью.       — Не слишком ли вы с ним жёстко, Северус? — с ноткой скептицизма уточняет Макгонагалл. — Между прочим, именно он дотащил мистера Флинта до Больничного Крыла.       — Между прочим, ещё неизвестно, из-за кого мистеру Флинту потребовался визит сюда, — парирует Снейп, на что Макгонагалл сдержанно кивает, хотя изрядная доля скепсиса остаётся у неё на лице.       — Вы знали? — справившись с капельницей, подходит к ним обеспокоенная мадам Помфри. И, не дождавшись ответа, продолжает. — Если бы мистер Флинт обратился за помощью раньше, шансы на удачный исход операции были бы сильно выше, и…       — У меня есть магически заверенные отказы от этой процедуры за каждый из месяцев этого учебного года, — устало отвечает Снейп, сложив руки за спиной.       — Вы покровительствовали ученику, рискующему своей жизнью и здоровьем? — осторожно спрашивает Помфри, но по ней заметно насколько она на самом деле зла.       — Этого совершеннолетнего здорового лба? — Снейп саркастически приподнимает брови и выжидает многозначительную паузу. — Он написал завещание этим летом, так что, может, сейчас нам стоит обсудить, как бы не довести дело до того, чтобы искать эту, несомненно ценную, бумагу по всему Хогвартсу? — мадам Помфри поджимает губы, но решает пока не комментировать данное высказывание.       — Мы ещё обязательно вернёмся к этому разговору, профессор, но пока я всё же хочу уточнить одну деталь, — мадам Помфри берёт с тумбочки салфетку в кровавых разводах. — Вы уж меня простите, болезнь древняя и редкая, некоторые знания я ещё не успела освежить, но пока у меня есть подозрение, что эти цветы не должны выглядеть… так, — она подносит салфетку ближе к лицу Снейпа. Тот с удивлением действительно обнаруживает на ней цветы — пожелтевшие и чахлые, а потому сливающиеся с бурыми пятнами крови.       — Да, — Снейп кивает головой будто бы сам себе. — Да, у него были синие цветы. Если я ничего не путаю, увядание цветков происходит при их отмирании, когда пациент начинает исцеляться.       — Я бы предпочла провести более подробную диагностику, но, полагаю, если вы в своё время исключили аномальное течение болезни, то уже сейчас можно подумать о восстановлении ученика. Вы должны понимать, что процесс восстановления после болезни, особенно настолько запущенной, это процесс не быстрый. Который, к тому же, наша школа способна обеспечить лишь частично. Министерство компенсирует наши расходы, если ученики попадают в больницу Святого Мунго, но я не уверена, что даже там найдутся специалисты, достаточно разбирающиеся в этой теме и способные обеспечить нужный уход.       Мадам Помфри замолкает, переводя дух.       — Судя по всему, это классический случай выздоровления — взаимность, — мягко начинает Помфри, будто подготавливая его к неприятной теме.       — И? — поторапливает Снейп.       — И процесс восстановления и выздоравливания был бы сильно проще, если бы объект… мхм, — она недолго пытается подобрать подходящее слово, — симпатии находился рядом с больным и поддерживал уверенность больного во взаимности.       — Нужно найти объект симпатии? — Снейп уточняет, надеясь, что эти поиски минут его стороной.       — Да, — мадам Помфри коротко кивает. — Дело в том, что стебли и цветы всё ещё по большей части остаются внутри него, поэтому помимо медицинского вмешательства, было бы неплохо иметь стороннюю помощь. Мы, конечно, сможем его опросить, когда он придёт в себя…       «Хуй там плавал» — хладнокровно думает Снейп, но вежливо молчит. Да уж, год общения с Флинтом внёс некоторые корректировки в его лексикон.       — Что ж, я всё ещё не обладаю данной информацией, но могу предоставить вам полную свободу действий… в интересах ученика, конечно же, — Снейп вежливо кивает.       — Тогда больше не смею вас задерживать, — улыбается мадам Помфри. — Мне, вероятно, ещё потребуется ваша консультация, но уже позже. Пока в состоянии мистера Флинта нет ничего жизнеугрожающего.       Приятно знать, что эта история наконец закончилась.       Снейп вежливо улыбается в ответ и покидает помещение.       В коридоре он натыкается на Вуда, сидящего около стены, и уже собирается его отчитать.       — Мистер Вуд, вы…       Блять.       Вуд.