Невзятые замки в облаках

      За окнами неистовствовала буря. Поздние шторма заставляли Его душу необъяснимо трепетать, будто в преддверии конца света, но вместе с тем в такие ночи спал Он особенно глубоко и почти не видел снов. Небеса пронзило белесой вспышкой, подсветивший необъятную гряду сизых туч, а от последовавшего раската грома зазвенели стекла, точно намереваясь пойти трещинами — отражениями молний, даже чай в кривобокой глиняной кружке разошелся кругами. Эту чашку Он слепил сам на третий месяц своего необъявленного заключения, когда от тоски голова начала идти кругом, и был тем страшно горд, хоть и не показывал виду.       Красоваться, впрочем, было особо не перед кем. Дом Его стоял в глухом и гордом одиночестве на высоком утесе в окружении таких же каменных массивов, чьи испещренные прожилками крутые склоны были увиты настолько скудной растительностью, что, казалось, даже насекомые ею брезговали.       В ясные дни со смотровой площадки открывался живописный вид на соседний утес, еще более бедный и убогий, но в выбоинах на склоне его массово гнездились чайки. Порой они, плененные первобытным своим любопытством, осмеливались подлетать к Его обиталищу достаточно близко, иные и вовсе расхаживали по внутреннему двору или облюбовывали карнизы. Ловить им, впрочем, там было решительно нечего, и птицы в большинстве своем предпочитали коротать дни на диком пляже у подножия серых скал. После грозных штормов, как ныне, к берегу прибивало оглушенных рыбешек, а кто не побрезгует легкой добычей.       Временами Он сам спускался к морю по извилистой крутой тропинке и часами просиживал на холодных камнях, вглядываясь в расплывающиеся у безнадежно далекого края моря и неба очертания кораблей на рейде — должно быть, поблизости обосновался городок с гаванью, — но до этой крохотной природной бухты никогда никто не доплывал. Иных гостей у Него не бывало.       Разве что еще в подвале в окружении винных бочек жил Черный Человек.       Молния снова разрезала небосвод, будто даже ближе, чем раньше, на мгновение всё побережье предстало как на ладони, и Он тревожно вгляделся в горизонт, но увидел только беснующиеся волны. Мир вновь утонул во мраке, один только ветер тоскливо завывал по ту сторону стен, да свечные огоньки расплывались в отражениях на стекле. Глазам своим Он уже давно не доверял и потому старался смотреть будто сквозь себя, мысленно рисуя перед плывущим взором очертания то крохотных деревенек, раскинувшихся вдоль истерзанных сапогами и колесами трактов, то бескрайних городов, то разрушенных, но не взятых замков, то высоких-превысоких мачт, увенчанных белоснежными парусами. Где-то там, в мешанине образов из воспоминаний и грёз прятался незнакомец.       Лицо поистёрлось из Его памяти, истлело имя, истлел голос, одно только сердце сжималось от боли и необъяснимого счастья. Незнакомец отчаянно кричал Ему, но Он почти ничего не слышал кроме безумного воя ветра в ушах. Только одна фраза осталась ему неподъемным наследством — «Я непременно найду тебя, ты только дождись», — и Он ждал, пусть и сам не ведал кого. Ничего другого Ему в этой — и прошлой, должно быть, тоже — жизни не оставалось.       Может быть, в день их разлуки тоже шел дождь?..       — Давно уже юная госпожа не заглядывала, — пробормотал Он, отвлекаясь на новую вспышку. Горизонт все еще был пуст.       Черный Человек тоже любил такую погоду. Буря приносила с собой истинное одиночество, а потому никто не мог нарушить их покой. Никто не мог помешать.       — Радуйся, что эта девчонка наконец оставила нас в покое, — фыркнул Черный Человек. Он замечал его очертания в окне, но пока мог не смотреть напрямую.       Тень трепетала в отражении и будто неспешно расхаживала из угла в угол.       — Юная госпожа помогает. Не будь так несправедлив к ней.       — Попробуй сказать ей это в лицо.       — Тогда мне придется рассказать и о тебе тоже.       Тень вдруг выросла прямо за Ним и угрожающе нависла над головой. Вместе с тем вспыхнула еще одна молния, и сердце у Него предательски пропустило удар.       — Попробуй, — пророкотал Черный Человек, грозно сверкая полными тьмы очами. — Попробуй, мальчишка, и тогда я убью ее в тот же миг, как завладею твоим телом.       Они проходили это бессчетное множество раз.       — Никогда тому не бывать, — устало вздохнул Он. Пустая, истерзанная штормом лента почерневшего моря приводила его в глубокое уныние, но Он отчаянно запрещал себе поддаваться этой слабости, пусть она и обещала некоторую легкость, избавление.       Может быть, даже искупление.       — Ты сломаешься, — не унимался Черный Человек. Голос его был низкий, хрипловатый, как у больного старика, и излишне самонадеянный. — Сломаешься, как бывало не раз. Ты отдашь мне тело, или мы оба умрем, и тогда тебе точно никогда не видать своего рыцаря.       Он ощутимо вздрогнул, и Черный Человек восторжествовал. Как Он знал все слабые стороны своего невольного соседа, так и это существо знало всё о Нем.       — Не неси чепухи.       — Сомневаешься? Неужели поверил этим людишкам?       — Нет.       Он поднялся из глубокого кресла, в котором намеревался до того заночевать, взял один из подсвечников и развернулся к Черному Человеку, наконец-то смотря на него в упор и совсем уже не леденея внутри от вида его тронутых разложением черт и глубоких провалов там, где когда-то были глаза.       В ушах загудело, заколыхалось пламя на острие фитилей, а в следующее мгновение кабинет погрузился в непроглядный мрак. Черный Человек еще был здесь, но теперь повсюду, в каждой тени, в каждом углу.       — Дело не в других, — холодно и властно, перенимая правила игры, сказал Он. — Только у тебя есть лицо — и ты мне не нравишься.       Он развернулся, чтобы уйти, но тьма вокруг забурлила, накалилась, словно вот-вот была готова разбить окна и хлынуть наружу, в бездумное забытье.       — Вернись, [□□□□□□]! — вскричал Черный Человек, и гром вторил ему. — Все равно тебе от меня не уйти!

***

      [□□□□□□] — кажется, так нарекла его юная госпожа, но Он не был уверен. В тот день Он изнывал от ужасного жара и едва разбирал дорогу. Все Его естество обратилось непрекращающейся болью, нараставшей с каждой секундой. Лишь по нелепой, жестокой случайности Он еще мог держаться на ногах, хоть и не всегда успешно. То и дело Он на кого-то налетал, но не слышал проклятий в окружающем шуме.             Толпа бесновалась. Бесновался и голос Черного Человека прямо в ушах.       — Соглашайся, глупец! — ревел он, отчего боль в голове растекалась шире, въедалась глубже. — Соглашайся, иначе обоим конец. Что тебе терять?       Всё, что только было возможно, Он уже потерял, но нечто внутри под слоем безумия и раздрая свято верило, что соглашаться нельзя.       — Катись к черту! — выдохнул Он едва слышно, но зло сквозь плотно сжатые челюсти.       Его снова зашатало, в этот раз фатально. Слабость на миг пронзила его ноги, но этого хватило, чтобы запнуться и полететь вниз, прямо под копыта гордо вышагивающей мимо лошади. Впрочем, всадник успел среагировать и резко дернул на себя поводья. Лошадь оглушительно заржала и встала на дыбы.       — Осторожнее, эй! — вскричал человек, а после Его подхватили и оттянули назад в тот самый миг, как животное опустилось обратно на мостовую.       — Совсем жить надоело?       — Это никуда не годится!       — Ишь, в такой-то день удумал свести счеты?!       Люди, исполненные самых искренних чувств, говорили одновременно, обращались и к Нему, и в то же время ни к кому конкретно, и голоса их сливались в единый искажающийся гул. Их тревожные восклицания оглушительным эхом отдавались от стен черепной коробки и стрелами изнутри пронзали голову. Мир вокруг отчаянно кружился, один только Черный Человек все никак не мог примириться с чужим упрямством.       Стало кроху легче, когда Его наконец вынесло из хаотичной толпы. Сначала кто-то отпихнул его к ближайшему зданию, неплохо приложив затылком о каменную стену, отчего перед глазами натурально засверкали звезды, а после Он сам повалился в сторону, в глухой и спасительно тихий проулок. Там Он съехал вниз, совсем не ощущая холода и не заботясь о грязи. Руки Его мелко дрожали, а в ушах надломлено пищала долгожданная тишина. Совсем рядом, всего в нескольких шагах от Него народ продолжал шествие, но никому больше не было дела до изломанного больного человека.       Жар усиливался, даже Черный Человек это почувствовал.       — Посмотри на себя! — истерично причитал он. — Они от тебя мокрого места не оставят, когда узнают. Кто-нибудь обязательно узнает, мы же с тобой знаменитости.       — Закрой рот, — простонал Он, откидываясь назад и обессиленно смыкая веки, — и без тебя тошно.       — Соглашайся!       Соглашаться было нельзя, однако едва ли Он мог вспомнить почему.       — Перестань, ты уже не ребенок. Отдай мне тело, и исчезнет боль. Я уничтожу ее — и всех, кто стоит у нас на пути.       Воля Его была непреклонна, но как же слабо сердце. Черный Человек проникся Его сомнениями и лишь сильнее наседал. Как много Он бы отдал, чтобы избавиться от боли, но только не такой ценой. Кто-то ждал Его по ту сторону агонии, и Он должен дойти. Обещание стерлось из памяти, но оставило надежду.       «Я непременно найду тебя, ты только дождись».       Он хотел дождаться.       Черный Человек продолжал исступленно веселиться, но Он слышал отчаяние в его смехе. Ну конечно! У Него ведь была еще одна миссия.       — Ничего ты не получишь, — почти торжествующе прохрипел Он, призывая на то все оставшиеся силы. — Уж лучше сгинуть так, чем стать кем-то вроде тебя.       — К чему упрямство? Не ты ли пришел ко мне за силой? Не ты ли хотел стать лучше, чем он?       Сердце заныло, и на преступно короткий миг перед болезненным взором вспыхнуло чье-то лицо, родное и будто незнакомое одновременно. Ужас отражался в искажающихся, исчезающих чертах, но Он чувствовал лишь тепло. Он был почти счастлив.       Может, уйти с воспоминаниями на устах было не худшим исходом. Губы Его тронула бессильная улыбка.       — Посмотри на них! — бесновался Черный Человек. — Разве достойны они жертвенности? Все они равнодушны к твоим страданиям.       — Да, похоже, им вполне весело.       Кажется, был праздник. Он совершенно не помнил, что было утром или вчера, не помнил, как выбрался на улицу и ввалился в парад. Одна только разрастающаяся боль затмевала собой всё. Несколько часов назад Он родился в страдании, в страдании прожил день и с ним же уйдет, разве только прихватит с собой одного надоедливого мертвеца.       — Тогда мы обратим торжество в похороны, и лица несносных людишек исказятся таким страхом, какой никогда ранее не дано было им испытать!       Ему вдруг стало весело, из легких, царапая горло, рванул отчаянный смех, более походивший на птичий клекот. Весь Он затрясся, будто вот-вот норовя треснуть напополам.       — Неужели ты не видишь? — истерично шептал он, не видя более ничего перед собой, но явственно ощущая, как милостивое освобождение заносит над Его головой секиру. — Нет у них лиц! Ни у кого!       Черный Человек наконец умолк, а в следующую секунду Его нашли. Сквозь плотную завесу каркающего смеха и звона прорезался совершенно новый голос.       — [□□□□□□]?.. Масти великие, это же в самом деле ты! Эй, [□□□□□□]…       Он вздрогнул и рефлекторно повернулся на оклик, успевая на грани беспамятства еще распознать приближающийся в ослепительном свете женский силуэт, но в тот же миг, как незнакомка подошла достаточно близко, силы окончательно Его покинули, и мир обратился всепоглощающей тьмой.

***

      Во сне к Нему возвращались крылья. Подобно высокогорным пернатым Он стремительно взмывал вверх, ощущая, как правильно, как по-домашнему ветер ласкает Его истерзанное неведомой хворью тело. Высоко-высоко, в таких ослепительно-голубых далях, не доступных ни птицам, ни душам, исчезали боль и тоска, и сердце полнилось небывалым восторгом. Он растворялся среди холодных облаков, будто в море, и в том находил свое предназначение.       Иногда Он, обращаясь ветром, гонял по небу журавлиные клинья; иногда прихоти ради оживлял потрепанные временем паруса торговых судов, затерявшихся в безмолвных водах; иногда таился среди молодой листвы и тихонько подвывал певчим птицам на рассвете; но все чаще Он предпочитал навещать шумные города.       Своенравные, будто венценосные особы, коты рассерженно шипели, когда Он ненароком задевал их загривки, а дети, напротив, заливались счастливым смехом, стоило Ему пролететь мимо и поднять за собой свиту из воздушных змеев с фигурами карточных мастей на боках. Порой Он ругался с бродячими псами из-за весело шуршащего бумажного пакета в подворотне, соревновался с другими ветрами на скорость, отчего, бывало, не по злому умыслу срывал черно-красные флаги с городских стен.       Более прочего Ему нравилось на излете дня забираться на подоконники или балконы и, любопытно посматривая в окна и улыбаясь озадаченным младенцам, вслушиваться в чужие разговоры, тихие колыбельные, сказки на ночь… Растворяясь в людских голосах, Он почти вновь становился человеком: пусть без имени, без воспоминаний и с глубокой застарелой тоской под сердцем. Несколько жизней назад, которых, быть может, никогда не существовало, кто-то так же баюкал Его в крепких руках, обещая защиту, обещая любовь. Он не помнил, как выглядела Его мать, но знал, как ощущается чужое тепло во всем теле, и тогда, изнывая от страшной зависти, Он срывался в ночные небеса и уносился прочь, к изменчивому морю. Там становилось легче, и в бесконечном ожидании чуда можно было легко позабыть, что не было у Него никогда крыльев, да и сам Он — вовсе не ветер.       Так Он однажды очутился в разрушенном замке: бесцельно летел мимо, но вдруг почувствовал, как волнение пронзило сердце, словно что-то в груде камней и погнутого железа было ему нестерпимо знакомо. Он сложил невидимые крылья и, весь сгорая от любопытства и нетерпения, прошел по полуобвалившимся коридорам, в глубоком нетерпении пересек внушительный внутренний двор, взобрался по разрушенным лестницам к верхним этажам некогда внушительного черного строения и наконец очутился в клетке.       Прямо за каменным резным троном начинался обрыв. Он осторожно подошел к краю и посмотрел вниз с опаской, будто падение было способно навредить его бестелесному духу. В том, что некогда представляло стены, неведомые птицы успели обосноваться вереницей мелких гнездований. Жизнь медленно, не непреклонно обосновывалась в щелях равнодушных камней, и Ему даже подумалось, что через пару десятков лет весь замок утонет в зелени. Слабая улыбка тронула Его губы, но мигом растаяла, стоило Ему обернуться. В клетке бывшего тронного зала Он отчего-то был не один.       Запоздало Он понял, что это не люди, но отголоски воспоминаний — еще целая вечность потребовалась, чтобы понять, что воспоминания Его. У подножия трона стояли двое юношей, в одном из которых Он с горечью и удивлением узнал… себя. Налетевший в гор ветер трепал им волосы и одежды, заглушал голоса, но даже так Он понял, что стал свидетелем ссоры.       Сам Он, моложе и заметно живее себя нынешнего, выглядел отвратительно уставшим и вытрепанным. В одной руке Он судорожно ухватился за закоптившийся меч, а второй… Ком подступил к горлу, и Он сам уже потянулся невольно к левой части брюшины, где у Его отражения зияла страшная кровоточащая рана. Вспомнился фантомный отголосок резкой и острой боли, когда чей-то черный клинок пробил Его насквозь, взгляд поплыл, а потом второй юноша вдруг подался вперед и накрыл Его ладонь своей, и боль тут же сменилась на жар. Кровь загрохотала в ушах, но Ему все же удалось расслышать чужой голос, полный трепета и отчаяния:       — Я непременно найду тебя, ты только дождись!..       Он не успел рассмотреть этого юношу. Отражение смертельной решительности в собственных глазах пленило Его всего на мгновение, но ошибка оказалась фатальной. Время Его подошло к концу.       — Нет, нет!.. — в панике вскричал Он, устремляясь к отблескам утерянной памяти, но нечто вне Его сил тянуло Его назад, туда, где не было больше ни мира, ни времени. — Дай мне еще немного!..       В немой сцене Он уже сам оттолкнул руки юноши и что-то неразборчиво ответил. Он не узнал собственного голоса, а потом не узнал и лица. Вместо головы у него было грозовое облако.       — Проклятье, [□□□□□□]!..       Снова этот звук. Что это? Кто это?       Имя?       [□□□□□□] — это Он сам?..       Пространство взорвалось мириадами осколков, виски будто пронзило выстрелом, а потом Он проснулся.