Невзятые замки в облаках

      — Неужели тебе совсем не страшно умирать?       [□□□□□□] в то время занимался продуктами и от неожиданности выпустил из рук ящик с овощами: тот рухнул Ему прямо на ноги, и помидоры разлетелись по всей кухне. Тупая боль от удара вспыхнула, будто молния, и сразу же поползла вверх по телу, так что Ему пришлось ухватиться за стол и застыть на несколько мучительно-долгих мгновений, морщась и быстро-быстро дыша. Когда стало легче, Он насилу выпрямился, расправил плечи и с ощутимым неудовольствием прошипел:       — Научись подбирать момент. Я занят.       Черный Человек взирал на него почти сочувственно.       — Любой момент подходит — уж в твоем положении точно. Как долго ты еще собрался страдать?       [□□□□□□] фыркнул и принялся собирать с пола овощи. Ноги и спина отзывались болезненными пульсациями при каждом неосторожном движении, но Он и не думал отлынивать: простые действия помогали держать мысли в узде, однако, чем длиннее становились дни, тем сложнее было не поддаваться на чужие уговоры. Утро пробуждало страдание, день стягивался удавкой на шее, а ночь когтистыми лапами проникала в самые страшные глубины души, к рассвету неизменно вытягивая из Него последние проблески сил и земных желаний.       Если уж и быть до конца честным, Он тоже хотел бы знать ответ.       — Вместо пустых разговоров мог бы помочь.       Содержимое ящиков не менялось с момента Его приезда — разве только юная госпожа перестала однажды присылать лекарства, — но каждый новый ритуал сортировки продуктов давался Ему тяжелее былого.       — Для этого нужно согласие.       — Как я мог забыть…       — И с этим тоже не будет проблем. Ни с чем не будет проблем. Не упрямься.       Первые признаки мигрени предупредительно стрельнули в висках, и Он поморщился. Ветер снова крепчал, из окна было видно, как волновалось тревожно море. [□□□□□□□] нестерпимо хотелось туда, вниз, вновь ощутить полный соли и влаги запах бескрайней свободы и силы.       Уже несколько дней Он не покидал пределов двора, лишь однажды наведался вверх по склону, где не бывал с конца лета. Юный господин, чуть светало, отправлялся туда на тренировки, и однажды Он, увлеченный праздным любопытством, увязался следом. Сердце трепетно билось в груди, Он ощущал себя не то преступником, не то святотатцем, а после открывшаяся взору картина вышибла из Него весь дух. Юный господин стоял у самого края обрыва, глубоко и медленно дышал, а вокруг него лентами ярких огней вился нарождавшийся рассвет. Если то было огнем, то настолько чудным, что Он и помыслить бы не смог. Позабыв об осторожности, Он неосознанно шагнул вперед, и в тот же миг в обездвиженном воздухе слишком громко раздался шелест травы. Юноша распахнул глаза и отступил, ведомый испугом, еще шаг — и точно полетит вниз. «Ты меня поймаешь», тут же вспыхнуло в голове чужим голосом, а после облачную завесу [♥♥♥♥♥] залило расплавленным золотом, и магия, сотканная из пламени и света, окутала и небо, и землю под ногами.       Нечто, сокрытое в самой ее природе, манило Его истерзанную холодом душу, и Он не видел нужды сопротивляться.       Вид так и остался захватывающим, но солнце дремало в густых тучах, а там, где юный господин некогда рассыпался в безумии и страхе, сидел Черный Человек. Ветер обходил его стороной. [□□□□□□] попробовал рассердиться, но не почувствовал ничего кроме вековой усталости. Тень ее отражалась в пустых глазницах мертвеца. Порой Он размышлял, отчего из всех возможных вариантов Ему позволено было видеть лишь это лицо.       Внизу, у подножия скал, снова бесновались чайки, знаменуя собою окончательный приход весны. Скоро придет конец и бурям, и холоду в тяжких костях. Вернулись на рейд тени громоздких парусников, но ни один не принес в парусах того, что так отчаянно жаждало Его сердце.       — Мне не понять, — заговорил Черный Человек впервые не гневно и не пугающе, — ты ведь их даже не помнишь, так чего ради жертвуешь жизнью? Когда-то ты говорил, что ценнее неё не сыскать.       [□□□□□□] растерянно разглядывал пальцы.       — Эти люди спасли нас, имей хоть каплю благодарности.       — Вот еще. Этим людям вовек не вернуть должное. Разве хоть раз я тебе солгал?       Он горестно усмехнулся: при прочем равном спорить здесь с Черным Человеком не получалось, и от этого становилось только горше.       — Нисколько. Даже в том, что тебе не понять.       Мертвец хмыкнул.       — К чему бессмысленный героизм? Никто о нем не узнает — и никто не вспомнит о тебе. Соглашайся, и имя наше отпечатается в веках. Младенцы будут замолкать от страха, а взрослые — трепетать в благоговении и ужасе, стоит кому помянуть нас всуе.       — Кошмар какой.       — Иначе не бывает. И когда-то ты готов был заплатить такую цену.       — Не помню такого.       — Занятно, что с памятью тебя покинула и храбрость. Отчего тогда ты всё еще здесь?       [□□□□□□] отвернулся и нервно сглотнул. Черный Человек вальяжно откинулся назад и уставился в небо. Его намека не понял бы разве только глухой: зачем мучиться, если всегда можно пролистать историю в самый конец?       Неверно полагать, будто бы Он не дошел до тех же мыслей самостоятельно, но ответ был до смешного прост — Он хотел жить. Он любил жить. Никакая боль не в силах была выкорчевать из Его души эту вольность.       — Ты сам сказал: ценнее жизни у меня ничего нет, а еще — что я трус и что ты никогда не врал мне, — легко рассмеялся Он.       У Черного Человека была масса возможностей погубить Его проще: незаметно столкнуть с обрыва, утопить в море, отравить, задушить во сне… Едва ли тот не хотел марать лишний раз руки, да и какая смерть напугает того, кто уже мертв?.. Значит, Он должен был или жить, или по собственной воле обратиться звездной пылью.       Оба варианта обходились Ему слишком дорого.

***

      Портал рассыпался на миллион золотых всполохов, и тронный зал накрыло пологом скорбного безмолвия. [□□□□□□] стоял в тени чудом лишь уцелевшей колонны и, погруженный в пучину тоскливых дум, далеко не сразу заметил, что видение не окончилось. Он едва сдержал шумный вздох, стоило Рыцарю сделать несколько шагов по усыпанному каменной крошкой полу. Грузным эхом звук отразился от тронутых недавней битвой стен, а после ветер ворвался сквозь рухнувший проем, и наваждение спало. Рыцарь поднял глаза к стянутому тучами небосводу — снаружи накрапывал дождь, — и в сердцах выдал:       — Вот же дурень!       [□□□□□□□] сделалось вдруг обидно и донельзя смешно, хоть на душе и скребли кошки.       Сцена трагичной разлуки разыгрывалась на Его глазах столь много раз, что Он успел примириться с тяжестью в груди.       Рыцарь услышал Его веселье.       — Кто здесь? — насторожился он и резко обернулся, окинул зал взглядом и наконец заметил чужака. — Покажись!       [□□□□□□] шагнул в свет. Никогда раньше осколкам памяти не было дела до Его скромного присутствия, но перемены Его не страшили: Он, в конце концов, господин собственного сновидения, а коль Рыцарь посчитает нужным даровать Ему погибель, то станет, наверное, лучим исходом.       Юноша, однако, не спешил: только нахмурился и склонил голову к плечу, смотря на Него со смесью удивления и подозрения.       — Я тебе не враг, — Он вскинул руки, демонстрируя, что безоружен, но Его голос предательски дрогнул, и Рыцарь совсем помрачнел. — Не хотел подсматривать, но так вышло.       Его тут же нетерпеливо прервали:       — Мы где-то виделись? Ты кажешься мне знакомым, только вот… — Юноша решительно шагнул к Нему навстречу. — Твое лицо. У тебя нет лица.       [□□□□□□] почувствовал, как кровь стремительно отливает от щек. Он шумно втянул в легкие воздух и насилу ответил:       — Как это?       Ответ хоть и был ожидаем, а все равно прилетел как удар в диафрагму. Перед глазами заплясали звезды.       — У тебя облако на голове. Как такое возможно?       Он едва устоял на ватных ногах, а потом будто со стороны услышал собственный голос.       — Это Проклятье Забвения.       — Проклятье? — теперь Рыцарь звучал обеспокоенно и подошел так близко, что Он мог разглядеть в отражении его доспехов, как черные тучи сгустились там, где должно быть глазам. — Никогда о таком не слышал.       — Оно очень сложное и древнее. Всего несколько человек во всем королевстве знают о нем.       Его черты исказило быстрой вспышкой гнева.       — За что Король Пик так с тобой поступил? — Юноша сжал кулаки. — А впрочем… Он скоро умрет, и ты будешь свободен.       От его слов сердце наполнилось теплом, и Он не смог вспомнить, когда последний раз ощущал себя так легко. Свобода была слишком сладкой надеждой, но, как и любую иную, ее следовало удушить в зародыше: Ему осталось недолго, а Рыцарь должен жить дальше.       — Ваш друг победит его?       У юноши заалели уши.       — Именно. Он невероятный.       — Но не вы ли только что назвали его дурнем? — Он вспомнил ощущение игривого азарта за бессмысленным спором, и душа Его затрепетала в давно позабытом восторге.       — Это другое! — смешно запротестовал Рыцарь. — Он упрямый и порой такой придурок, что ударить хочется, но… Если он сказал, что справится, то я должен ему верить, а потом он вернется, и всё будет в порядке.       [□□□□□□] слишком хорошо различил неуверенность в чужом голосе. «Для кого эта бравада», подумал Он, «для меня или для тебя самого?»       Озвучить подозрения Он не смог, а только попробовал улыбнуться, позабыв, что Рыцарю то будет невдомек.       — Вы хороший друг. Только смерть Короля мне не поможет. — Слова лились так легко, что Он не заметил, как выдал то, в чем боялся признаться даже мысленно: — Проклятье наложил я сам.       Юноша задрожал, словно громом сраженный.       — Зачем? — тихо выдавил он.       [□□□□□□] глубоко вздохнул. В головоломке не хватало лишь одной детали. Он запер ее в Замке-в-облаках, надеясь, что ни одной жизни не хватит, чтобы добыть ее, но преступно недооценил себя. Он должен был умереть в тот день, когда лишился памяти, но юная госпожа всегда умела разрушать чужие планы, а уж где она, там и Его несбыточная мечта.       Стены задрожали — Замок продолжал разрушаться, — но им не было до того дела.       — Чтобы закончить одно дело и защитить любимых. Он… Я не справился, и теперь должен заплатить за ошибку.       — Неужели не было никого, кто мог бы тебе помочь? — Его слова полоснули по сердцу. Дальше бегать от неизбежного казалось лишенным всяческого смысла, так что Он наконец сдался и ощутил, как с души рухнули разом все горы тревог. Вскрытые раны болезненно кровоточили, но Он находил в них спасение.       — У меня были… друзья. — «У меня был ты». — Но я не хотел, чтобы они пострадали.       — И ты туда же! — Рыцарь в негодовании топнул и вскинул руки, будто готовый ударить Его. — Говоришь совсем как он!       [□□□□□□] не смог сдержать смеха.       — Как зовут вашего друга?       Хотел ли Он знать на самом деле? Мир задрожал, Он увидел, как зашевелились чужие губы, а потом Замок-в-облаках рухнул.

***

      Он в ужасе распахнул глаза, когда понял, что не мог сделать ни единого вдоха, словно вся громада мироздания разом свалилась Ему на грудь. Он судорожно хватал ртом воздух, пока пульс заходился в неистовом ритме, а в ушах стоял оглушительный звон. Виски разрывало так, что мир заволокло тьмой.       Проклятье сопротивлялось воле Замка, Его собственной воле, и не было муке той ни конца ни края. Сознание Его, едва-едва обретя очертания, вновь распадалось на сотни рваных образов то ли утерянного прошлого, то ли несбывшегося будущего. Не оставалось ничего, за что хотелось бы ухватиться — таков незавидный финал в истории противостояния вселенскому хаосу.       Тогда Он ощутил прикосновение мертвенных пальцев к затылку, и всё замерло, даже кровь в венах покрылась колдовским льдом, и где-то издалека, по ту сторону выжженных полей и громовой завесы зарокотало:       — Соглашайся! Соглашайся! Соглашайся!       Отчаянно-злой голос взывал к Его ускользающему разуму:       — Соглашайся! Пока еще не поздно, пока еще есть шанс всё исправить. Соглашайся!       Черный Человек вцепился с такой силой, будто и не делил с Ним существование несколько полных страданий лет:       — Соглашайся! Нет судьбы несправедливее забвенья. Я дам тебе всё, о чем только можно мечтать. Целый мир, целую жизнь. Только соглашайся!       Постепенно тьма, будто вняв увещеваниям мертвеца, отступила, и Он понял, что всё это время лежал в развороченной постели и исходил холодным потом, а комната… Насилу Он поднялся, осмотрелся и не смог сдержать удивленного вздоха. Всё вокруг находилось в таком страшном беспорядке, будто прямо в доме лопнула от внутреннего давления пушка, а эпицентром взрыва был Он сам.       Черный Человек метался в пасмурном полумраке развороченной спальни.       — Посмотри на себя! — он сцепил руки в замок за спиной, но никакая напускная гроза не могла скрыть нарастающей в нем паники. — Даже магии теперь не можешь сдержать. Если такое продолжится, долго ты не протянешь.       — Радовался бы. — Голос вышел хриплый, надломленный. Дыхание нестерпимо царапало горло. — Скоро от меня избавишься.       Мертвец вздрогнул и развернулся на Него, вперившись свирепым взглядом поверх пустых глазниц, и [□□□□□□□] тогда он показался по-особенному жалким — бессмысленное подобие некогда великого человека, груда обтянутых посеревшей кожей костей.       Как же давно они пришли к этому?       — Исчезни. — В голове снова вспыхнула буря, но Он вопреки боли потянулся вперед, щелкнул пальцами — знание было заложено в Его руки испокон веков, — и Черного Человека размазало по стене безобразной кляксой.       — Паршивец. Вспомнил-таки, — успел зловеще ухмыльнуться он, прежде чем налетевшим из ниоткуда ветром ему размозжило голову.       — Надоел.       Когда Черный Человек встретился на вершине лестницы, до одури целый и всё такой же невыносимый, Он не позволил ему ни единого слова сказать и запустил в него вазой. С омерзительным звоном она врезалась в стену, осыпалась наземь кривыми осколками, и тени не стало.       — Проклятье, мальчишка! — гневливо дрожал переполненный магии воздух. — Одумайся! Ты же себя так убьешь.       — Не твое дело.       Внутри Него сгорали незримые нити-меридианы, и сила, стремительно лишавшаяся хилых оков человеческого тела, концентрировалась в воздухе, того и гляди что рванет. Она разрушала Его быстрее любых проклятий, но Он не чувствовал ни горечи, ни сожаления. Ответ — неутомимый, авантюрный дух — всегда жил в Его снах, в Его костях, и пусть разрешение от бремени оков забвенья имело известную цену, Он был хотя бы волен озаботиться достойными декорациями.       Кто бы мог подумать, что колдовство Черного Человека сослужит должным образом, отсрочит — даже если на пару часов — расплату. [□□□□□□] усмехнулся этой мысли, пока негнущимися пальцами пытался шнуровать ботинки. Взор то и дело ускользал, но упрямства в Нем в самом деле было в избытке.       Черный Человек проявился у дальней стены коридора.       — Куда собрался?       Щелчок — и в черное пятно устремился пустой ящик из-под продуктов. Сердце кувыркнулось в груди, но Он не посмел отказаться от слабости: ветер и без того слишком долго томился в неволе укрытого бурями разума.       — А имеет значение?       — Ты же свернешь шею.       — Тебе-то какая забота? То печешься о моем здравии, то кликаешь смерть…       — Я ныне кличу одно только благоразумие. — Черный Человек проявился у Него за спиной. — Вернись, и мы всё уладим. Чего ты хочешь?       Дверь захлопнулась у [□□□□□□□] перед носом. Голова закружилась, а Он только вновь щелкнул пальцами, и сила с рокочущей яростью разнесла преграду в щепки.       — Я-то? — усмехнулся Он и сделал шаг за порог. — Избавиться от тебя.       Колючий с моросью ветер обрушился Ему в ноги — собиралась буря, последняя в этом сезоне. Он двинулся по извилистой тропинке вниз, то и дело норовя оступиться, и тогда воздух, полнившийся нетерпением и соленой влагой, подхватил Его под плечи. «Дай только взглянуть на море», повторял Он нескладной молитвой, «и забирай, что причитается».       Столько раз Он, как ревностный паломник, следовал по пути, что мог бы с легкостью до мельчайших деталей воспроизвести виды серого камня и серой воды на обратной стороне век, и все равно хватало даже беглого взгляда, чтоб захватило дух, а сердце трепетало предвкушением и восторгом. В темных водах исчезали страх и боль, а далеко-далеко, в сотнях миль от забытого небесами клочка земли с венцом из скальных надгробий, дышала полной грудью Его мечта. Там ей жилось привольно и сыто, и будет пусть так вовек.       — Так ты готов отказаться? — Черный Человек застыл у кромки воды, выросший из разбившейся в пену волны.       Вдалеке истошно горланили чайки.       [□□□□□□] смежил веки и задержал дыхание, размеренно считая до десяти. День оказался воистину хорош даже с учетом неумолимых обстоятельств.       — Я прождал достаточно, чтобы выполнить свою часть сделки. — Когда тело — равно что оголенный нерв, едва ли найдется время для тоски, и всё же шею Ему вопреки чувству стянуло, но Он упрямо продолжал: — Ты всегда был прав. Никто не придет.       — Какой тогда во всём смысл?       — Никакого, наверное. И не было никогда.       — Поумерь норов и соглашайся! — За голосом мертвеца Он не слышал уже птичьего клекота. — Сам ведь понимаешь, что не нужен им — такой. Ты не знаешь их. Ты даже имени своего не знаешь!       [□□□□□□] медленно выдохнул и открыл глаза, устремив на Черного Человека взгляд решительный и холодный. Сердце дернулось в груди и разбилось о стальные ребра. Он почти слышал, как свистит при падении воздух, и это — Его шаг.       — Здесь ты ошибся, — проговорил Он, выдержав красноречивую паузу. — Имя у меня есть.       Рыцарь издох на руинах черного от копоти и вековой злобы Замка-в-облаках, но успел вложить Ему в руки клинок, способный пронзать ветра и проклятья. Оставалось лишь склонить голову и покориться безжалостной воле стихии.       Он сам наложил заклинание, но оно не спасло Его дух от сомнений, а только позволило сделать крюк на пути. Оставалось только раскрыть последние карты и хотя бы на излёте земного пути отыскать внутри себя человека.       Мертвец понял Его слишком поздно.       — Не сметь! — взревел Он ураганом, раскинул руки, и небо слилось с холодным песком. Облачная завеса — настоящая и неукротимая — отделила их от остального мира. Исчезло море, исчез звук, исчезли чайки и корабли, скалы и свет.       Не этих слов ожидал Черный Человек, и это их обоих погубит, но всё к лучшему.       Он обернется ветром, по-настоящему свободным и неустрашимым, взлетит так высоко, что станет совершенно неважно, как когда-то звучал Его голос; темнели при колдовстве серые глаза; как поутру насилу удавалось пригладить непослушные светлые вихры; как от резкого перепада температур у Него случались жуткие мигрени, как в непогоду ныли старые шрамы; и как радостно становилось, когда кто-то безгранично прекрасный, смеясь, окликал Его по имени…       — Меня звали Саймон. И это я тебя убил.       Черный Человек — последний осколок души Пикового Короля в этом мире — задрожал в гневе и бросился к нему, неистово воя, но всё уже было решено.       [Саймон] улыбнулся и закрыл глаза.

***

      Смерть пришла к нему в обличье ослепительно-яркого пламени. Всё в нем застыло на несколько невыносимых мгновений, а после грудь пронзило такой болью, что заслезились глаза, а крик застрял в саднящем горле. Жар стремительно растекался по венам, пожрав засевшую в них скверну.       Саймон ощутил себя отвратительно живым.       Он насилу разлепил веки, не давая себе ни единого шанса сомневаться, и подавился на вдохе. Пространство вокруг наполнилось светом и теплом, и в воздухе там, где некогда сомкнулась колдовская завеса из ветров и страха, кружили ныне сотни огненных лент всевозможных цветов, словно закат рассыпался по земле, и не было в нем места тьме. Тень Короля Айртона Двейна вспыхнула и исчезла — Саймон успел обменяться с ним взглядами, прежде чем от него не осталось ничего кроме вороха горьких воспоминаний. Теперь уже точно.       В голове царил полнейший хаос. Осколки памяти являлись ему вразнобой мимолетными образами, призрачными касаниями, тихими голосами, и от этого ему скрутило живот. Прошлое возвращалось к нему могучими волнами, того и гляди, накроет так, что впору захлебнуться. Когда надежды выплыть почти не осталось, он услышал сквозь толщу безудержных видений торопливое бормотание.       — Ты должен был рассказать!.. — причитал кто-то совсем близко и глухо, и Саймон почувствовал, как ему судорожно вцепились в плечи, а после душа ушла в пятки.       Он узнал этот голос.       Он узнал бы его из тысячи других.       Реальность навалилась на него со всей возможной неотвратимостью. Саймона затрясло, и он повалился наземь и запрокинул голову. Магия рассеялась, обнажив смурнеющие сильнее с каждой минутой тучи. Небу по-прежнему не было никакого дела до людского.       Первые капли предстоящего ливня упали Саймону на пытающие щеки.       — Нашел, — только и смог выдохнуть он. Губы растянулись в глупой улыбке.       Хватка на плечах усилилась, а потом вдруг исчезла. Юноша судорожно втянул в себя воздух и выпрямился, ощущая с особенной ясностью тянущую леность в мышцах. Он подумал, что мог бы уснуть здесь: ни непогода, ни холод боле не способны были заставить его сдвинуться с места.       С Рыцарем, правда, будет нехорошо. Закатанное в рваные облака солнце возложило ему на чернильные кудри венец из тусклых огней, заставляя его словно светиться изнутри. Саймону хватило одного взгляда чтобы вновь разучиться дышать.       — Живой, — то ли ему, то ли себе пробормотал другой юноша. В его лучистых глазах сияли слезы.       Его Рыцарь сдержал обещание.       Его Кристофер.       — Ага, — только и мог кивнуть Саймон, а после зачем-то добавил: — Не реви.       Кристофер шумно втянул воздух, насупился, и Саймон вспомнил, каким счастливым становился в моменты их скорых на слова и укоры перебранок.       — Ты представить не можешь, как я тебя ненавижу.       — Почему же? Прекрасно могу. — Злые слова звучали приветствием после долгой разлуки. — И я тебя тоже.       Какое им, впрочем, дело до слов? Губы у Кристофера задрожали: похоже, за столько лет он так и не научился справляться с обидным заигрыванием — или, вернее, не на ком было практиковаться. Саймону стало вдруг ужасно смешно и захотелось его поцеловать прямо сейчас, но вместо этого он спросил:       — Почему ты вернулся?       — Мэл прислала письмо. — Юноша кашлянул и отвел взгляд. — Марта им с Катариной всё-таки рассказала о тебе, а они… Что они тебе сказали?       — Ничего особенного, — Саймон задумался. И подозрительное молчание, и пытливые взгляды, и пространные намеки обрели, наконец, подлинный смысл. — Да мы и не говорили почти.       — Чудо, что Ее Величество угадала с проклятьем. Настаивала, что пока не найдется веского доказательства смерти Короля Двейна, расслабляться рано. В конце концов, ни о тебе, ни о нем никто больше не слышал.       Мало-помалу воспоминания о дне, когда рухнул Замок, обретали четкость. Фантомно опалило шрам — то Король успел его покалечить, прежде чем попробовал сбежать, а Кристофер додумался прижечь рану… как умел. Саймон вспомнил, как вопреки обстоятельствам ощутил себя тогда крошечным и невероятно слабым. Так в душе впервые поселилось сомнение: побег разобьет его любимым сердце, но они хотя бы точно останутся живы.       — Он точно мертв, — помолчав, сказал он. — Я теперь совершенно точно помню. Его тело умерло в тот день, а дух… Не знаю, к какой магии он прибег и какую цену заплатил, но его сознание выжило. Во мне.       Сколько лет он искал исцеления, пока не понял, что лекарства не существует в принципе?       — Ты мог бы попросить помощи, — тихо ответил Кристофер.       — Исключено. Я не для этого рисковал всем.       Кристофер обиженно поджал губы и едва не всхлипнул. На мгновение Саймону стало его жаль. Он не заметил, как начал оправдываться:       — Как таким вернуться?.. Нужно было прежде избавиться от тени, но решение — только умереть и забрать его с собой.       — Перестань! — вскричал Кристофер и притянул его в отчаянные объятья. — Поверить не могу, что ты… Саймон! Да я бы…       — Знаю. Если б сказал, то, наверное, не смог.       — И поэтому ты наложил проклятье?       — Вроде того, — мягко рассмеялся Саймон и обнял в ответ. Чужие плечи то и дело вздрагивали, а он касался их, будто редкой драгоценности, и мысленно пообещал, что отныне постарается сделать всё правильно. — Я, может, всегда хотел спасти мир.       — Сомневаюсь, что при этом ты хотел умереть.       — Нужно было попытаться.       — И ты не придумал ничего лучше, чем стереть себе память?       — Прости.       В его голосе не было ни намека на искреннее раскаяние.       — Только попробуй еще раз что-то такое выкинуть. Я тебя с того света достану.       — Нет, я тогда стану призраком и прицеплюсь к тебе.       Кристофер всё же не сдержался. Он глубоко вдохнул, а после уткнулся Саймону в шею и торопливо, сбиваясь на всхлипы, начал:       — Я думал, что ты мертв!.. Ты же был ранен, и потом все говорили, что надо забыть и принять. Я почти смирился, а когда Марта нашла тебя, думал, с ума сойду. И ты еще — говорил, что ничего не помнишь, но ведь и шрам был, и имя… Не могло быть таких совпадений! Но ты… сказал тогда, что тебе кто-то другой нужен, а я… Нельзя было сбегать!       — Тише. — Саймон склонил голову, щекой прижавшись к мягким волосам. — Я правда был идиот. По крайней мере здесь твоей вины нет.       Оттолкнуть Кристофера из-за него же самого! Саймон готов был смеяться изо всех сил.       — Ты только не исчезай больше.       — Не исчезну. Но тебе придется меня понести, а я тяжелый.       — Потерплю. Терпел же твой дурной характер.       — Только не жалуйся.       — Заткнись.       У Кристофера пылали уши, и Саймон не мог этим не воспользоваться.       — Заставь меня.       Здесь, как и в деле борьбы со злом, решение тоже было только одно. Кристофер нервно сглотнул, утер слезы рукавом и наконец поцеловал его.