Одержимость

      К концу дня погода начала портиться и небо заволокло тучами. Я распахнула окно, вдыхая прохладный воздух. Перед дождём он всегда был особенный, свежий и прохладный, и ощущался на коже, как бархат. Жара спала, и природа, казалось, замерла в ожидании грозы. Пчёлы больше не жужжали под окнами, не было слышно и птиц, которые без конца щебетали в нашем саду. Какая-то непривычная тишина, повисшая в воздухе, нагнетала тревоги, и была почти осязаемой, вязкой и липкой, и передавалась всем, и людям, и животным, как вирус. Вот уже я почувствовала, как по коже непонятно от чего побежали мурашки, и я обхватила себя руками, словно бессознательно пытаясь скинуть с себя это неприятное ощущение. Меня редко одолевали подобные мысли, но сейчас я заметно нервничала от предчувствия чего-то надвигающегося на нас, чего-то, что я сама не могла понять и сформулировать в своей голове.       Возможно, я нервничала перед встречей с Той Женщиной, и чувствовала, будто принимая её в нашем доме предаю маму. Возможно, (хоть я и не хотела себе в этом признаваться), я волновалась перед встречей с новыми людьми, вернее, с тем, кого пророчил мне в женихи отец. Во всяком случае, я чувствовала себя ужасно, и не знала, как выгнать из головы эти навязчивые мысли.       Внезапно со стороны конюшни раздался какой-то шум, я перегнулась через подоконник и посмотрела вниз.       Ян, наш конюх, пытался загнать в стойло Ветер, любимца отца. Обычно спокойное и миролюбивое животное казалось агрессивным: он упирался в землю, бил копытом и вставал на дыбы. Другие лошади тоже вели себя шумно, я слышала недовольные крики и брань остальных конюхов.       - Чего это они сегодня бушуют, - Соня подошла ко мне, и теперь мы обе высунулись в окно, наблюдая развернувшееся внизу зрелище. – Так быстро погода испортилась… Я до того не люблю грозу, что только услышу гром, и сразу хочу куда-то бежать и прятаться.       - Почему? – я с любопытством посмотрела на неё.       Соня поёжилась и скрестила на груди руки.       - Мысли дурные в голову лезут. Я слышу иногда по ночам, как от сильного ветра в окно стучат ветки, и начинаю читать молитву. Я как будто однажды услышала, что это души наших родных предупреждают нас об опасности.  А, может, это злые духи, которые пытаются попасть внутрь. Я ведь не знаю наверняка, кто это, поэтому на всякий случай всегда держу на подоконнике церковную свечу, чтобы её свет отгонял непрошенных гостей.       Я с искренним изумлением уставилась на Соню. Меня иногда поражало, как в ней могут уживаться деловая хватка и эта дремучая суеверность.       - Какой вздор. Только отцу не вздумай сказать этого, не то он тебе всё выскажет.       Соня закатила глаза. Мы обе прекрасно знали, как отец относился к подобного рода вещам. Однажды он так отругал одну из кухарок, когда узнал, что та ставит за печь молоко с куском пирога, якобы для того, чтобы кормить домового. Он так её пристыдил, что бедняга целые сутки ходила с мокрыми от слёз глазами. Отец ругался, что всей этой лженаучной чуши в его доме никогда не будет, и, если он ещё раз узнает, что кто-то впустую переводит еду – тот с первыми петухами пойдёт вон. Я усмехалась про себя его борьбе, зная, что ни к чему это не приведёт, но порой задавалась вопросом, чему же верил он сам?              Тем временем, внизу Ян продолжал сражаться с Ветром.             - Чёртов… - выругался он, и ударил Ветер хлыстом, затем снова натянул повод. Конь злобно щёлкнул челюстями, пытаясь укусить конюха за руку, за что получил новую порцию отборной брани, – Да что с тобой сегодня?!       В конюшне раздалось ржание других лошадей, и Яну пришлось крикнуть мужиков, чтобы те помогли завести Ветер в стойло. В этот момент очередной порыв ветра сорвал с головы конюха шапку, и та упала на землю, несколько раз перевернувшись в воздухе, ровно под ноги Ветра. Тот мгновенно втоптал её в землю, наполнив каждое своё движение ненавистью, словно это шапка была виной его дурного настроения. Подоспевший на помощь второй конюх бил норовистое животное сзади хлыстом, двое других тянули за поводья. Ветер упирался копытами в землю, мотал из стороны в сторону головой и то и дело пытался укусить своих мучителей. Совместными усилиями им кое-как удалось затащить сопротивляющееся животное на место. Тем временем, тучи продолжали сгущаться, ветер усиливался, и конюхи, задвинув все засовы, разбрелись кто куда, прикрывая лица от поднявшегося в воздух песка.       - Александра Николаевна, - вдруг до крайности раздражённый голос Сони вывел меня из задумчивости, и я закрыла окно. От её недавнего суеверного страха не осталось и следа, и сейчас она буравила меня взглядом, упершись руками в бока. – Вы можете пообещать мне одну вещь?       Я вздохнула.       - Какую ещё?       - Будьте сегодня паинькой, пожалуйста. Вам это невдомёк, я знаю, но от того, как скоро вы выйдете замуж, зависит не только положение вашего отца.       - Опять ты за своё? –рявкнула я, и уселась за туалетный столик. В зеркало на меня смотрело раздражённое и бледное лицо, которое так не походило на лицо моей матери. Её черты были одухотворёнными, буквально источающими добро, моя же одухотворённость была спрятана где-то глубоко, за этими тёмными глазами, недобро смотревшими из-под прямых, как крылья ворона, бровей.       - Да, я опять за своё! – Соня театрально всплеснула руками, - Вы хоть на минуту подумали о том, что будет с нами? Со мной, Федорой, Яном, Сашкой, другими слугами? Что мы будем делать без работы? У них у всех полные избы ребятни, им что теперь, помереть с голоду, от того, что княжна вздумала капризничать? Пока вы тут лежите на подушках и утопаете в злости к отцу, или на кого вы там злитесь, время идёт, деньги тают на глазах, а князю скоро будет нечем платить! И это всё потому, что вы нарочно тянете время!       Я закрыла глаза и помассировала пальцами виски. Было ли это из-за погоды, или из-за голоса Сони, который действовал на меня угнетающе, но голова вдруг начала нестерпимо болеть.       - Никто ни от чего не умрёт, поняла? Я сделаю то, что должна сделать, просто…       - Просто что?       - Я не хочу, чтобы отец так легко победил.       - Победил?! – охнула Соня и округлила глаза. Она придвинула пуф и села ближе, чтобы лучше видеть моё лицо, — Это что, какое-то соревнование?       - Нет, - спокойно ответила я, - Но меня просто тошнит от одной мысли о том, как ему всё легко достанется. Все эти годы я тосковала по своему отцу, который был рядом, но мне так его не хватало. Я всё время думала, что я сделала не так, почему ему было плевать на меня? И всё то время, пока была больна мама, он держал её за руку, говорил о том, что любит её, но сам писал письма другой, и проводил с ней ночи. Я всё время думаю о том, что мама чувствовала, когда была прикована к постели, и видела, что он куда-то собирается и уходит? Я не думаю, что она была счастлива уступить дорогу любовнице. А теперь что? Он получит деньги, станет с ней жить, а я уберусь куда-то далеко с их глаз, и не буду мешать им вить семейное гнёздышко. Я знаю, что рано или поздно так и будет, но хочу хоть немного отсрочить этот момент.       Соня слушала меня, округлив глаза. Я искренне не понимала, что её так удивляло в моих словах? Я была честна, и сказала ей всё так, как есть. В какой-то мере, мне даже стало легче, что я поделилась этим с кем-то ещё.       - Какая же вы… - она замолчала, подбирая подходящее слово, - Сколько же в вас злобы, Александра Николаевна! Да разве так можно относиться к собственному отцу?!       - А почему нет? А как он относился к нам?! – прошипела я, всем телом развернувшись к Соне. Во мне начинала закипать злоба, и я еле сдерживалась, чтобы не повысить голос, и не швырнуть что-нибудь в стену. – Он предал нас! И теперь я должна благословить его с этой…с этой…       - Прекратите! – на этот раз голос моей горничной звучал испуганно. Она взяла меня за руки и сжала их в своих мягких и тёплых ладонях. Я попыталась вырваться, но Соня крепко держала меня. Я иногда завидовала её внутреннему спокойствию и силе, и этому умению держать под контролем эмоции. Она смотрела на меня с таким искренним сочувствие, что я готова была расплакаться. Почему я не могу быть такой же мудрой и всепрощающей? Чем я заслужила любовь этой женщины? Мне вдруг стало тошно от самой себя.        – Ваш отец, - продолжила она, - Простите, Александра Николаевна, он просто слабый человек, и нам остаётся лишь пожалеть его. Что толку тратить силы на ненависть? К тому же, вы знаете, рано или поздно ему придётся держать ответ за всё то, что он сделал, понимаете? Мы все ходим под Богом.       Возможно, в чём-то Соня и была права, но та тёмная часть меня, которая постепенно брала надо мною верх, не хотела так просто уступать. Во мне не было достаточно той внутренней силы, которая в каком-то духовном смысле возвышала надо мной мою гувернантку. В итоге без какого-либо энтузиазма я пообещала ей, что весь вечер буду самим очарованием и покину гостиную только тогда, когда буду полностью уверена в том, что сердце и кошелёк одного из гостей будет полностью моим.       — Вот и славно, - круглое лицо Сони осветила очаровательная улыбка, и на щеках появились ямочки. Её карие глаза продолжали внимательно смотреть на меня, – Посмотрите, какая же вы красавица. Наслаждайтесь своей молодостью и красотой, пока у вас есть возможность. А этот тёмный бархат так идёт вашим карим глазам! Ну какая красавица, не оторвать глаз! Только вам бы ещё улыбнуться…Нет, не так, эту улыбку лучше оставьте для себя!                                                            ***       Мадемуазель Леру расположилась на диване в гостиной, скромно сложив на коленях руки. Я едва не охнула, когда увидела её, по-прежнему молодую и красивую, само воплощение изящества, словно с нашей последней встречи прошла неделя. Её густые, чёрные волосы были собраны в пучок, тонкие щиколотки, выглядывавшие из-под платья, выглядели изящно в туфлях на тонком каблуке, а на пухлых губах играла очаровательная улыбка. Она олицетворяла спокойную уверенность, словно всегда принадлежала этому месту, и этому дому. Я не знаю, как полагалось любовнице чувствовать себя в доме мужчины, где каждый уголок был пропитан духом его жены, но мадемуазель вряд ли столько же внимания, как и я, уделяла моральной стороне вопроса.       Я остановилась в пороге, чувствуя на шее горячее дыхание Сони, застывшей, как каменное изваяние за моей спиной. Я словно оцепенела, не в силах оторвать взгляд от этой женщины. Отец, увидев меня, тут же подскочил с места (он целомудренно сидел в другом конце гостиной), и бросился ко мне.       - А вот и моя прекрасная Александра! – его голос был слишком высоким и неестественным, как у плохого актёра, на лбу выступили капли пота, хотя в гостиной было достаточно прохладно. За окном завывал ветер, и ветви деревьев с шумом стучали по стеклу.       Я сглотнула и выдавила из себя кривую улыбку. Мадемуазель Леру встала и лёгкой пружинистой походкой, покачивая бёдрами, направилась ко мне. Я хотела отпрянуть, скорее, от неожиданности, чем от нежелания прикасаться к ней, но наткнулась на Соню, которая тут же ткнула меня кулаком в спину. Ещё несколько мгновений, и я оказалась в объятиях француженки. От неё пахло каким-то цветочным сладким ароматом, и мне захотелось вдохнуть его полной грудью.       - Я так рада, - с лёгким акцентом буквально пропела она своим высоким девичьим голосом, затем отступила на шаг и окинула меня взглядом. У неё была прекрасная кожа, которая не выдавала её возраст, и глаза, которые, как магниты, притягивали к себе. В них было что-то загадочное, заглянув в них однажды уже не хотелось отводить взгляд. – Я всегда знала, что ты будешь красавица, но сейчас у меня даже дух захватывать!       Отец неловко переминался с ноги на ногу, и его взгляд метался от лица мадемуазель ко мне. Я не была настроена устраивать сцены, поэтому криво улыбнулась и коротко кивнула ей.       - Вы тоже…Хорошо выглядите.       Она уверенно взяла меня за руку и потянула к дивану, будто это я была гостьей, и ей хотелось, чтобы я чувствовала себя комфортно. Я села напротив, продолжая беззастенчиво рассматривать её. Возможно, это было невежливо, но я не могла оторвать от неё взгляд. Как ей удавалось так молодо выглядеть? Она казалась немногим старше меня, хотя ей должно быть уже под сорок. Её кожа была гладкой и сияющей, ни единой морщинки, даже на руках, которые раньше всего выдавали возраст. Элегантное платье из чёрного бархата подчёркивало её девичью фигуру и тонкую талию, а глубокий вырез на груди почти не оставлял место воображению.       Мадемуазель с любопытством рассматривала меня, при этом вежливая, почти игривая улыбка не сходила с её губ. Убедившись, что я не намерена устраивать сцен, отец, под предлогом того, что нужно встречать гостей, выскользнул из гостиной, оставив нас вдвоём. Мы остались сидеть в тишине, если, не считая тиканья часов на стене и шума дождя за окном.       - Какая милая вещица! – француженка дотронулась до броши в виде чёрного цветка на груди, который я приколола к лифу платья в самый последний момент. Она сузила глаза, с неожиданно искренним интересом разглядывая его. – Очень, очень мило…Это ведь ручная работа?       - Да, - нехотя ответила я, и прикрыла его рукой. Соня сказала, что брошь смотрится неуместно и не идёт к платью, но мне хотелось, чтобы в этот вечер я ощущала рядом с собой Лёшу. Это было глупо, но, когда на мне была его брошь, мне казалось, словно и он был где-то рядом, – Это был подарок.       - Прелестно, - пробормотала она, не отводя глаз. – Это сделано с большой любовью, и это чувствуется.       Я промолчала, не зная, что на это сказать. Мадемуазель запрокинула голову и прикрыла глаза. На её губах продолжала играть всё та же блаженная улыбка, которая, как я уже была уверена, в скором времени начнём меня раздражать.       - Весь этот дом пропитан любовью, - тихо промурлыкала она, и провела ладонью по подлокотнику из красного дерева. Мне пришлось наклониться чуть ближе, чтобы расслышать её, - Я уверена, нам здесь будет очень, очень хорошо.       Я не могла разделить её чувства и промолчала. На языке вертелись вопросы, которые я не смогу ей задать, и всё моё существо кричало от отвращения к этой женщине. Я вежливо улыбалась ей, когда она невинно рассказывала о последней поездке во Францию, но внутренне сжималась, испытывая самую настоящую гадливость. Я смотрела на неё, чувствуя себя так, словно это был сон. Я видела, как открывался этот красивый рот, из которого вылетали какие-то слова, но их смысл до меня не доходил. Я всё время думала о том, как они вдвоём умудрялись обманывать маму, встречаясь за её спиной, и продолжая разыгрывать в лицо роли заботливого супруга и превосходной гувернантки.                                                                   ***       Наконец-то настало время ужина. Я с облегчением поднялась с дивана, мысленно радуясь тому, что можно перестать разыгрывать из себя воплощение любезности, и проследовала за мадемуазель Леру в столовую, откуда уже доносились голоса и смех, вселявшие в меня какое-то тревожное предвкушение.       Меня неприятно поразило, как уверенно она шла впереди, словно уже неоднократно бывала в этом доме, но я знала, что это было невозможно. Моё сердце билось в такт с уверенным стуком её каблуков, который эхо разносило по тёмному коридору, и когда она распахнула двери в столовую, голоса резко смолкли, и добрый десяток сидевших за столом людей уставились на неё. Мадемуазель изящно, несколько театрально поклонилась гостям, и самыми кончиками пальцев коснулась моей спины. Меня покоробила эта фамильярность, но я также коротко кивнула всем и проследовала к свободному стулу, который тут же услужливо выдвинул для меня седовласый господин. Я была слишком смущена и растеряна, чтобы рассмотреть всех сидевших за столом, но судя по громким разговорам и смеху они были уже хорошо знакомы или успели изрядно выпить.       Отец поднялся, увидев нас, и игриво пожурил мадемуазель за то, что мы явились к столу так поздно.       - Разговор так увлёк нас, - соврала она, оглядываясь на меня, - что мы потеряли всякий счёт времени.       Я холодно улыбнулась в ответ, разглаживая на коленях салфетку, чувствуя кожей липкие взгляды присутствующих. Какая-то часть меня всё ещё бунтовала и противилась происходящему, поэтому мне не хотелось поднимать голову, вступать с ними в разговоры и отвечать на вопросы. Я знала, что каждый из них будет спрашивать о том, как я поживаю, но я не знала, что мне на это сказать. Я просто существовала, и не замечала, как один день сменял другой, но я была уверена, это не тот ответ, который им бы хотелось услышать. Вновь зазвенели бокалы, разговоры вернулись в прежнее русло и застучали столовые приборы. С противоположного конца стола до меня донёсся девичий высокий смех, как перезвон колокольчиков и по моей коже побежали мурашки.       Мне всегда нравилось, когда родители приглашали на ужин гостей. Наша столовая не была слишком большой, но достаточно уютной, особенно это чувствовалось сейчас, когда снаружи бушевала непогода, а по окнам струйками стекал дождь. Я тоскливо посмотрела на окно, за которым были видны только расплывчатые силуэты деревьев на фоне серого неба. На белоснежной скатерти возвышались несколько золочёных подсвечников, пламя свечей создавало приятный, немного загадочный полумрак, делая атмосферу ужина интимной. Стол ломился от еды, глядя на которую, сложно было поверить, что хозяин мог испытывать какие-либо проблемы с деньгами. Десятки изысканных запахов переплелись в единую обволакивающую мелодию, и все сидевшие за столом с наслаждением вдыхали в себя аромат жареных рябчиков, чья корочка соблазнительно блестела от жира и притягивала к себе ножи и вилки, кругом раздавался звон бокалов, причмокивание и приглушённый смех. Тот седовласый мужчина, который выдвинул мне стул, громко рассказывал своей соседке с внушительным бюстом похабную шутку, от который у меня покраснело лицо, но все сидевшие рядом громко рассмеялись, словно это было чем-то нормальным.       Меня вообще неприятно поразила собравшаяся за столом публика. Когда я, наконец, решила рассмотреть всех, с кем проведу вечер, я разочарованно отметила, что никого из них не знала. Женщина были разодеты слишком вызывающе, под стать мадемуазель, с призывно глубокими декольте и громкими голосами.       Я чувствовала себя некомфортно в окружении этих людей, и чувствовала, что внутреннее напряжение только нарастало. Мужчина, напротив, вцепился зубами в ногу рябчика, с наслаждением закрыв глаза, а по его усам стекал жир. Я поспешно перевела взгляд в сторону, борясь с чувством тошноты. Рядом справа от меня сидела женщина, на бедре которой покоилась рука её соседа, и мне пришлось смотреть в другую сторону. Что они вообще себе позволяют?       Я посмотрела на отца, пытаясь хоть что-нибудь прочесть на его лице, оно он был слишком увлечен разговором с мадемуазель. Та опёрлась на локти, буквально сложив на столе грудь, и всё с той же очаровательной улыбкой, не отрываясь, смотрела на него. Я положила на тарелку немного овощей, а услужливый слуга, возникший из ниоткуда, сразу же налил в бокал тёмно-красное вино. Я хотела выпить достаточно для того, чтобы мне было плевать на окружающих, но не желания ни пить, ни есть не было, и я лишь лениво ковырялась в тарелке, считая минуты до того момента, когда все будут настолько пьяны, что я смогу незаметно улизнуть в свою спальню. В какой-то момент я подняла голову, чтобы посмотреть на отца, и встретилась взглядом с мужчиной, беззастенчиво меня разглядывавшим. Почему-то я сразу не заметила его, хотя он, очевидно, выделялся среди всей этой публики. Как минимум, он выглядел намного моложе присутствующих, возможно, ему не было и больше тридцати. Сидевшие рядом словно тоже в упор не видели его, ибо каждый из гостей казался слишком увлечённый разговором и едой, а этот человек просто молча сидел, откинувшись на спинку стула и задумчиво смотрел куда-то сквозь меня. Мне даже стало неловко от своих мыслей, когда я подумала, что он разглядывал меня, поэтому я лишь смущённо улыбнулась.       Я ожидала, что он отведёт взгляд, но он продолжил смотреть куда-то сквозь, так, словно был чем-то удивлён. Возможно, Соня переборщила с румянами, в попытках сделать моё лицо «менее похожим на мертвеца», или что ещё в моей внешности могло его смутить? Или что он увидел позади? Я даже оглянулась, но ничего, кроме буфета с фарфором за моей спиной не было. Рядом сидевшая молодая женщина, которой, наконец, удалось скинуть с бедра руку своего соседа, наклонилась ко мне:       - А он хорош, вы не находите?       В нос мне ударил слишком пряный запах её духов. В больших, изумрудно-зелёных глазах отражались огоньки свечей, на щеках – россыпь веснушек. «Какая красивая», - с неудовольствием отметила я.       - Вы о ком?       Она многозначительно посмотрела на незнакомца наискосок от нас. Сейчас он задумчиво смотрел на моего отца, вращая в руках пустой бокал, всё в той же небрежно-расслабленной позе, чуть склонив голову вбок. У него был красивый профиль, я не была слепой, чтобы это отрицать: светлые, зачёсанные назад волосы, прямой нос, тонкие губы. Его лицо будто было высечено из мрамора, с чёткими линиями и острыми углами. Наверное, это был тот самый немец, на которого почти молился отец.       - Герр Адриан, - сказала моя соседка, изображая немецкий акцент, и отпила из бокала вино, не сводя с него глаз, - Интригующий, верно?       - Возможно, - нехотя признала я, - Он немец?       Она пожала плечами и облизнула полные губы.       - Так говорят. Но кто знает наверняка? Я только слышала, что его родители погибли много лет назад, а по какой причине, не имею понятия. Он будто бы недавно вернулся из-за границы, и уже взбудоражил всех в округе. Вы знаете, он снял ту старую усадьбу, на левом берегу. Здесь так много интересного жилья, но он выбрал то имение, на которое лично я бы ни за что на свете не согласилась, даже если бы мне за это заплатили. Кругом непролазные леса, и нет дорог. Рядом река с крутым берегом. И зимой всё заносит так, что туда, я уверена, не подобраться. Кто станет снимать такое жильё? Разве что тот, кому есть, что скрывать, как вы думаете?       - Зачем вы говорите мне об этом? – недовольно спросила я, размазывая по тарелке овощи. Моя голова до сих пор была занята отцом и мадемуазель Леру, и третий человек там бы просто-напросто не поместился.       - Мой муж слишком занят вином, - усмехнулась женщина, - И я не вижу здесь никого, с кем бы мне хотелось поговорить.       - Я не люблю обсуждать людей в их присутствии.       - Он всё равно нас не слышит, - она игриво улыбнулась и отхлебнула из бокала. – Хотя, было бы занятно узнать его ближе.       Я ещё раз неохотно подняла голову и встретилась с ним взглядом. На какое-то мгновение я даже испугалась, что он мог услышать наш разговор, но это было невозможно: кругом было слишком шумно, среди всего этого хаоса, смеха, разговоров, звона посуды, при всём желании он бы не смог бы разобрать и слова. На этот раз Адриан мне даже улыбнулся, хотя, улыбкой это назвать было сложно. По рукам побежали мурашки, и я положила их на колени. За его низко посаженными бровями, придававшими ему суровое выражение, были серо-голубые глаза, которые оставались холодными даже тогда, когда он улыбался. Губы растягивались в улыбке, но глаза были непроницаемыми. Я снова почувствовала себя неловко и принялась разглядывать салфетку, на которой стояла моя тарелка.       Наконец, отец постучал вилкой по краю бокала, и раздавшийся звон привлёк всеобщее внимание. Он кашлянул и поднялся со стула, одёрнув полы сюртука. Нетрезвые разговоры и смех смолкли и все с вежливым любопытством уставились на него. Отец несколько неуверенно обвёл взглядом стол, при этом скользнув взглядом мимо меня.       - В этот особенный вечер, хочу, чтобы каждый из вас насытился нашим гостеприимством. Я всегда любил те дни, когда за стенами этого дома собирались близкие нам…мне люди, - взгляд отца затуманился, он задумчиво посмотрел куда-то вдаль, - Сегодня мне захотелось собрать здесь тех, кто в трудный момент подставил мне своё плечо, о которое я смог опереться и с честью выйти из… создавшейся ситуации. Я обязан вам всем, друзья. Да, друзья – я не могу назвать вас иначе.       Он сделал жест в сторону немца. Все в одно мгновение устремились к нему, и мужчина неохотно поднялся и коротко кивнул присутствующим. Сидевшие рядом дамы обменялись многозначительными взглядами, и одна из них прошептала что-то на ухо другой. Остальные с интересом разглядывали его. Возможно, это было ошибочное мнение, но меня вдруг поразила неприятная мысль о том, что этот вечер доставлял ему столько же удовольствия, что и мне.