Одержимость

      - Александра Николаевна, вам бы над манерами поработать, - процедила сквозь зубы Соня, заплетая мне волосы в тугую косу. Я посмотрела на её отражение в зеркале туалетного столика. Напряжённое лицо, раскрасневшиеся щёки, поджатые в тонкую полоску губы. По локтю расползался тёмно-лиловый синяк, который появился у неё после того, как мы обе упали на пол. На мне же не было и царапины. – Продолжите ходить букой, так и не найдёте себе жениха.             - Знаю, - просто ответила я и снова посмотрела на её полные белые руки, заплетавшие мои волосы. Длинные тёмные пряди появлялись в воздухе и тут же исчезали, укрощённые её умелыми пальцами. Последние пару дней я то и дело порывалась попросить у неё прощения за своё поведение, но слова, которые были готовы сорваться с языка, так и остались несказанными. Мы обе избегали разговоров о случившемся, об этой странной птице, которая билась о стекло, и о том, как я пыталась впустить её в свою комнату. В конце концов, я была слишком уставшей, огорчённой, морально опустошённой, и мне привиделось что-то, чего я сама не поняла. Наверняка эта птица была больной, и вероятнее всего, уже гнила где-то в траве.       Я снова посмотрела на Соню, пытаясь мысленно облечь в слова то, что хотела ей сказать. В конце концов, как бы она ни ворчала на меня за дурной характер, Соня оставалась единственной, кто искренне любил меня, и я не понимала, почему мне так сложно просто сказать ей «прости». Язык будто приклеивался к нёбу, когда я пыталась сказать ей то заветное слово, но зато у меня без какого-либо труда вырывались грубости и колкости, после которых мне хотелось залепить себе звонкую пощёчину.             Когда причёска была готова, Соня отступила на шаг и удовлетворённо посмотрела на своё творение. Мне было всё равно, что происходит с моими волосами, поэтому я просто с облегчением выдохнула и откинулась на спинку стула. Наконец-то можно не стараться держать спину прямой. Погода сегодня была чудесной, из открытого сада тянуло цветочными ароматами и доносилось жужжание пчёл. На голубом небе изредка проплывали белые, пушистые облака, словно кто-то нарисовал их акварелью. Откуда-то со стороны подъездной аллеи доносились мужские голоса.             - Надеюсь, сегодня отец не ждёт гостей? – с раздражение спросила я, глядя в зеркало на Соню. В голове калейдоскопом пронеслись недавние званые ужины, на которых отец безуспешно пытался представить меня потенциальным женихам, в то время как я умирала от скуки. Все они были, как две руки одного тела: одинаково скучные, безликие, не вызывавшие у меня никакого интереса. Я хоть и не считала себя красавицей, но знала, что при желании могла очаровать мужчину. Но без каких-либо усилий с моей стороны, все попытки отца были бесплодны, и он искренне не понимал, почему никто из них не пытался нанести нам повторный визит. Я знала, что время играло не в нашу пользу, дела на фабрике становились всё хуже, и отцу нужно было выплачивать долги, но я получала какое-то мрачное удовольствие от того, как целенаправленно затягивала это дело.             - Сашенька, - как-то с мольбой в голосе сказал он, после того как очередной ужин завершился ни с чем, гости откланялись, а вместе с ними и управляющий крупным банком в столице, на которого весь вечер жадно смотрел отец. – Что происходит? Неужели тебе никто не понравился? Рудольф Людвигович был заинтересован в покупке фабрики, но сейчас я не уверен, захочет ли он вновь связаться со мной…       Соня странно посмотрела на меня, поджала губы и убрала на столик расчёску. Затем вздохнула и уселась рядом на мягкий пуф. Я нахмурилась, ожидая неприятный разговор.       - Не я должна была сообщить вам об этом, Александра Николаевна, но…       В груди бешено застучало сердце. Кто из наших родственников умер?       - Ваш отец сегодня вечером ожидает…гостью.       - Гостью? – я удивлённо вскинула брови, мысленно перебирая в голове наших родственниц, которых не видела со дня похорон мамы. – Кто-то из тётушек? Почему он ничего не сказал мне?       Соня снова странно посмотрела на меня и поёрзала. Разговор явно доставлял ей почти физический дискомфорт.       — Это не ваша родственница. Это, хм, француженка, которая одно время была вашей гувернанткой в городе.       Я тупо уставилась на Соню, пытаясь понять смысл её слов. Я смутно помнила мадемуазель Леру, если это была именно та французская гувернантка, которая у нас однажды работала. Я в детстве просто обожала эту изящную женщину, и любила говорить с ней на её родном языке, но после нашего внезапного бегства из города моя любовь к ней со временем постепенно сошла на нет. Воспоминания постепенно потеряли прежние яркие краски, и я думать о ней забыла. Но сейчас я никак не могла взять в толк, что ей здесь было нужно.       - Зачем она здесь? – я дотронулась до груди, будто это могло помочь мне замедлить пульс. В горле пересохло, и я отчаянно ждала, и вместе с тем боялась услышать ответ.       Щёки Сони пылали, и она смотрела на меня почти умоляюще.       - Вам лучше узнать это у Николая Степановича, понимаете, деликатный вопрос, и я не в праве…Как бы это сказать…       Я внимательно посмотрела на неё, на слегка дрожащие пальцы, которыми она нервно теребила юбку, на глаза, выражавшие неподдельное сочувствие и жалость, и закрыла ладонями лицо. У подозрений, которые слишком долго копились в моей голове, наконец-то появился физический образ, пусть и весьма неожиданный.       Я рассмеялась, запрокинув голову, от того, как терзала себя и не могла понять, почему отец так изменился, но всё было до банальности просто. Очевидно, сердце его не могло вместить в себя так много женщин, и на меня просто не хватило места.       Я позволила воспоминаниям унести меня в то далёкое весеннее утро. Мама смотрит на проплывающие за окном поезда пшеничные поля, но мысли её где-то далеко. Это видно по слегка подрагивающим губам, точно она изо всех сил удерживается от того, чтобы не расплакаться. Костяшки пальцев отца побелели, когда он стиснул подлокотники и уперся взглядом в противоположную стену. Они сидят так, сжавшись, будто хотят сделать расстояние между собой как можно больше, а я смотрю на них, и не понимаю, что происходит. В голове крутится это мерзкое слово «позор», которое так часто произносила мама, думая, что я ничего не слышу, но я запомнила его, и очень часто думала о том, что оно означало. Эти письма, которые отец бережно прятал в карман сюртука, внезапные отъезды. Приглушённые всхлипывания из маминой спальни. То, как она одёргивала руку, когда отец пытался до неё дотронуться. Всё это было крошечными пазлами огромной мозаики, последняя деталь которой, наконец-то, встала на место.       К горлу подступила тошнота.       Я резко отвернулась к окну, чтобы Соня не видела моего лица, которое пылало, точно в огне. Я была глупой идиоткой, которая не видела самого очевидного. Вернее, понимала, смутно догадывалась, но слишком боялась себе в этом признаться. А мама наверняка обо всём знала, но почему-то продолжала жить с отцом, закрывая глаза на его любовные увлечения. Я вспомнила те взгляды, которые она бросала на него за завтраком, заставляя убрать со стола любую корреспонденцию, его излишнюю покорность и подчёркнутую вежливость в обращении с мамой…       - Соня, но почему? – я резко обернулась к горничной, больше не в силах выдерживать это.       Та стояла, нервно заламывая руки, крайне смущённая, и смотрела на меня с искренним сочувствием. Она открыла было рот, чтобы сказать что-то, но тут же осеклась, и протянула ко мне руки. В её объятиях было так спокойно, и мне казалось, что я снова была девочкой, которую жалела мама, поглаживая по спине и обещая, что «всё будет хорошо».       Слёз больше не было, только огромная всеобъемлющая тоска. Открывшееся не стало для меня ударом, но оно в очередной раз поставило под сомнение всё то, чему меня учили в детстве, и чему заставляли верить. Огромный карточный домик рассыпался на глазах, и я не знала, что останется после него.       Как это было возможно, чтобы люди годами жили вместе, обманывая друг друга и самих себя. Я не понимала, как мама терпела всё это, и с какими мыслями умирала, зная, что, вероятнее всего, для кого-то это станет огромным облегчением и возможностью к новой жизни. И разве отец не любил её, когда сидел рядом с ней, возил к врачам, даже кормил, когда она не могла держать столовый прибор? Моё тело в руках Сони обмякло, и я, наконец, почувствовала, как по щекам потекли слёзы.                                                                                                                         ***       В доме было какое-то непривычное волнение, которого я демонстративно старалась не замечать. Словно в старое, еле живое тело вдохнули жизнь. Внизу кухня источала соблазнительные ароматы, в столовой до блеска натирали серебро и все отражающие поверхности. В дальних комнатах, куда уже очень долгое время никто не заходил, кипела жизнь: слуги чистили камины, меняли постельное бельё, взбивали подушки. В гостиной появились букеты из только что собранных в саду цветов. Даже Соне, как бы она ни пыталась это скрыть, передалось всеобщее волнение, и она с готовностью выполняла указания Федоры. Та получила удивительное даже для самой себя продвижение по службе и начала командовать слугами. Хоть она и продолжала избегать меня, но держалась намного увереннее.       - Александра Николаевна, пора выбрать наряд, - Соня распахнула створки платяного шкафа и принялась перебирать мои платья. Я лежала на кровати и смотрела в потолок, пытаясь найти для себя хоть одну причину, которая заставила бы меня подняться и сделать малейшее усилие, чтобы хорошо выглядеть. Ни одной причины я не видела, поэтому продолжила безжизненно лежать на кровати, сложив за головой руки.       - Она уже здесь? – я взглянула на копошащуюся в шкафу Соню, и та замерла, словно суслик, почуявший опасность. Я решила, что буду обозначать ту женщину в третьем лице, потому что никаких иных обозначений для la maîtresse у меня не было.       - Вы о ком?       - Снова прикидываешься?       Соня обиженно надула губы и упёрлась руками в свои внушительные бока.       - Перестаньте вести себя, точно маленький ребёнок.       Я опёрлась о локти и сделала удивлённое лицо.       - И не смотрите на меня так! Я уже давно хотела сказать, что вы и есть маленький, избалованный обиженный ребёнок, у которого отняли конфету! Ну какие причины у вас есть на то, чтобы обижаться на жизнь? У меня тоже умерла матушка, когда я была совсем ребёнком. Но мне было отпущено так мало времени с ней, она не видела, как я расту, взрослею, становлюсь женщиной, но я не плачу по ней, а думаю с благодарностью о том, что она была со мной столько, сколько ей было отведено! А что делаете вы? Лежите тут целыми днями, бездельничаете, ругаетесь с отцом, выкинули все свои книги…Как же ваши занятия французским? Даже не пишите больше ничего!       Соня перевела дыхание. Её лицо раскраснелось, а маленькие чёрные глазки злобно буравили меня. Я не ожидала подобной тирады, поэтому сразу не нашлась, что ей ответить. Я могла бы рассказать ей о том, как мой лучший друг умер в шестнадцать лет, умер жуткой, ужасной смертью, которой я не пожелала бы и врагу. Друг, которого я всем сердцем любила, и с которым чувствовала себя по-настоящему живой. Но он был бережно спрятан в глубине моего сердца, там, где никто никогда о нём не узнает.       - Мне просто нужно немного больше времени, чтобы всё осознать.       - Почти год прошёл! Александра Николаевна, вы живы, и вам нужно жить дальше!       Прекратите тосковать и лить слёзы, этим вы матушку не вернёте!       - По крайней мере, у отца получается жить дальше.       Соня фыркнула и вернулась к своему занятью, которое, очевидно, доставляло ей больше удовольствия, чем разговор со мной. В воздухе запестрело яркими красками: синий, жёлтый, бирюзовый, малиновый. Она всё доставала и доставала откуда-то из недр шкафа платья, о существовании которых я даже не подозревала.       - Мужчины, - презрительно фыркнула она, и приложила к груди ярко-розовое платье, в которое смогла бы влезть только в том случае, если бы её разделили на две или три части, - Я вам одну вещь скажу, возможно, не очень благозвучную. Мужчины могут любить. Они клянутся, и вполне искренне, в любви к одной единственной женщине. И, возможно, правда чувствуют что-то к ней, некое обязательство. Но в то же время проводят ночи с другой. Это нелогично, но это так.       - Зачем тогда выходить замуж, если итог очевиден?       - А как же дети? – Соня села рядом со мной, сложив на коленях руки. Взгляд её был задумчивым и грустным. – Это стоит всего. Мужчина и нужен для того, чтобы дать вам ребёнка, это такая радость, что всё остальное просто меркнет. Я бы очень хотела испытать это счастье, но увы.       - Ты ещё достаточно молода, - неловко заметила я. Я чувствовала, что недостаточно компетентна для того, чтобы рассуждать о детях, но даже я понимала, как много в Соне не растраченной любви и заботы. Я вдруг поняла, что никогда не спрашивала о том, была ли Соня замужем? Любила ли кого-то? Кем были её родители? Я воспринимала её, как часть нашей семьи, неотделимую от этого дома, и никогда не задумывалась о том, она вообще-то была отдельной, цельной личностью со своей жизнью, не связанной с нами.       Она грустно пожала плечами и свернула платье.       - Александра Николаевна, давайте лучше займёмся вами. Я хочу, чтобы вы всех затмили сегодня своей красотой, и в особенности ту женщину.