String Theory

+ Элисон ненавидит утро. Не зря она выбрала карьеру, в которой сама устанавливает себе рабочие часы. Проклятье. Похмелье и утренние пробки на выезде из Сан-Франциско не помогают ничуть. Но она держится, врубает музыку настолько громко, насколько может, не рискуя при этом потерять голову. Едет. На полпути оставляет отцу голосовое сообщение — короткое и по делу: — Стайлз на грани срыва, еду в город. Есть для меня койка? Он перезванивает через пятнадцать минут. — Нет. Я сдал твою старую комнату бродяге из Сити-парка. — Я тоже тебя люблю, пап, — фыркает она и вздыхает. — Ненавижу утро. — Знаю, милая. Предполагаю, что состояние Стайлза как-то связано с последним фокусом Джона? Ах да. Родительский канал связи. Она совсем про него забыла. Глупо. — Меллиса тебя уже просветила? — Она заскочила ко мне после смены, украла кофе и вдоволь его обругала. — А Стайлз? — Покричал и сбежал. Питер пошел за ним, а Мел пришла ко мне. — Бедный мальчик. — Эй, моя дочь считает меня стариком. А в моем возрасте важен полноценный сон. Она хмыкает. — Не думаю, что это поможет. — Я уже говорил, какая ты у меня злая? Понятия не имею, где я оступился в воспитании. Он усмехается. — У тебя ключ с собой? Мне надо быть в офисе к девяти, не смогу тебя впустить. Она мельком смотрит на брелок, хотя и так знает ответ. — Всегда. Думаю, сперва разберусь со Стайлзом, а уже потом завалюсь спать. В трубке короткая пауза, а потом отец улыбается. Она слышит это. — Ты хороший человек, Элли. Я тобой горжусь. — А я тобой, — привычно отзывается она, вспоминая, как повторяла эти слова после аварии, когда они оба цеплялись друг за друга, чтобы не утонуть в горе. Она все еще скучает по матери каждый день, но мысль о потере отца сжимает ей горло. Последние из Арджентов. Она не может представить жизнь без него, пусть даже просто на другом конце телефонной линии. — Увидимся вечером, милая. Люблю тебя. — И я тебя. До встречи. + Она находит Стайлза там, где и ожидала. Хотя готова поспорить, что сам он еще не осознал, где именно оказался. Просто обычный участок дороги. Не совсем город, не совсем заповедник. Что-то между. Именно здесь тринадцать лет назад Десмонд Бейкер выстрелил в шерифа Стилински, почти убив его и запустив цепочку событий, которая чуть было не сломала Стайлза окончательно. Он сидит за столиком для пикника, в сотне ярдов от дороги, смотрит в никуда, поджав под себя ноги. Сейчас он совсем не похож на тридцатилетнего успешного бизнесмена и отца троих детей. Он просто выглядит потерянным мальчишкой, каким был когда-то. Припарковавшись на обочине, Эллисон выходит из машины и отправляет быстрое "он в порядке" Питеру, который, скорее всего, уже сходит с ума. Стайлз вздрагивает от звука захлопнувшейся двери, затем криво усмехается. — Ну конечно, кого же еще они пошлют. Она толкает его, заставляя подвинуться, и садится рядом, прижимаясь плечом. — Я сама себя послала. — Я веду себя как идиот, — бурчит он, не глядя на нее. — Твои чувства нелогичны, но это не делает их недействительными, — отвечает она, зная, что он это возненавидит. Она повторяет его же слова. И знает, что его эмоции вполне логичны — просто слишком старые, запутанные. Но есть вещи, которые можно говорить Стайлзу, и вещи, которые нельзя. И это — из второй категории. Он фыркает. — Я накричал на отца за то, что он недостаточно меня любит, раз рискует своей жизнью. Это бред. — Он пожимает плечами. — А потом рассказал Питеру про Бейкера. Ох. — И что он сказал? — Ничего. Я повесил трубку, прежде чем он успел что-то ответить. Она фыркает. — Ладно. Ты действительно идиот. — Заткнись, Арджент. — Пошел ты, Стилински. Она вкладывает свою руку в его, сжимает. — Мы так давно этого не делали. — Чего? Страдали? — Проводили время наедине. Сейчас это всегда кто-то третий — пары, дети… Просто люди. Нам стоит снова начать выкраивать время друг для друга. Он молчит, но его пальцы чуть сильнее сжимают ее ладонь. — Мне жаль, — говорит она спустя время. — О чём ты? Обо всем. О его дерьмовом детстве. О том, что он не считает себя достойным и половины того, чего так сильно заслуживает. — Что с твоим отцом так и не стало лучше. У вас был шанс начать все заново пару лет назад, но, похоже, это был просто рестарт. Вы не проработали прошлое, а просто вычеркнули его. Она помнит, как наблюдала за Джоном, играющим с его почетными внуками, размышляя о потерянных возможностях и разрушенных мостах. С гримасой съедает выбившуюся прядку ее волос, выплевывает ее обратно, слегка всплескивая руками. — Я уже должен был забыть об этом. — Ты и забыл, — тут же возражает она. — Ну, 299 дней из 300 ты вообще об этом не думаешь. Просто иногда это поднимается на поверхность, и это нормально, Стайлз. Это твой отец, и… он подвёл тебя. Много раз. Он не хотел, он жалеет, но это случилось. И ты имеешь полное право испытывать боль из-за этого. Она выпускает его руку, обхватывает его за талию и придвигается ещё ближе. — Ты ведь не требуешь от детей забыть про их родителей. Или от Эрики, Бойда, Лидии, Айзека. Так почему бы тебе не дать себе такую же слабину? Она не даёт ему вставить ни слова, потому что знает: он тут же начнёт уходить от темы, как делает всегда. Стайлз любит исправлять всё — кроме себя самого. И это чертовски раздражает. А у нее есть мысли на эту тему. — Наши родители формируют нас. Тем, что делают. Тем, что не делают. Мы никогда не выберемся из-под их тени. Не по-настоящему. Нам остаётся только сделать её своей собственной. И, Стайлз, ты справился. Ты — замечательный друг, хороший человек и потрясающий отец. Потому что Джон таким не был. И Стайлз до смерти боится оказаться таким же, поэтому осыпает детей вниманием, заботой, любовью, преданностью. И Эллисон надеется, что однажды они поймут, какое это невероятное везение — быть настолько безусловно любимыми Стайлзом Стилински. (Бог свидетель, Джон никогда таким не был.) Как всегда, он не может принять комплимент и тут же уходит от него: — Формально я не являюсь их родителем. Пока нет. Потому что Питер не может собраться с духом и делает вид, что ждёт идеального момента, который никогда не наступит. Прежде чем Эллисон скажет что-то, за что вторая половина Стайлза её потом прикончит, она резко меняет тему: — Подожди-ка. Ты сказал, что накричал на отца за то, что он тебя недостаточно любит? Привет, старая добрая низкая самооценка Стайлза. Давненько не виделись. Они все шутят об этом, но прямо сейчас ей совсем не смешно. Он тут же съёживается, стыдясь собственных слов. Она качает головой. — Стайлз, это же ты всегда говоришь, что факт А и факт Б не связаны между собой. Думаю, дело было не в том, насколько сильно он тебя любит, — (или не любит), — когда он решил попытаться спасти чью-то жизнь. — Разные вещи, — бормочет он себе под нос, словно сам долго прокручивал эту мысль. Умный, упрямый мальчишка. Оставь его здесь на неделю, и он, может быть, сам до всего дойдёт. К счастью, ему не придётся. Затем он закрывает лицо руками и тяжело вздыхает: — Боже, я в полном дерьме. Я даже не знаю, что мне сейчас чувствовать — страх, тревогу, злость, обиду или стыд. — Ну, стыд — это ерунда. А всё остальное… как насчёт того, чтобы просто дать себе время почувствовать всё? А потом найдём Питера. Гарантирую, что он будет обнимать тебя не меньше минуты. — Отлично. Добавь к этому ещё и чувство вины, ну давай. Это уже даже не его привычный сарказм. Но в этом больше Стайлза, чем в чём-либо за последние пару часов, и Эллисон благодарна за это. Потому что у неё нет других способов помочь ему, кроме как сказать, что он в порядке. Что его чувства в порядке. И просто быть рядом, пока он сам со всем разберётся. Он всегда был слишком упрям, чтобы слушать утешения или принимать советы. Всё, что она может сделать, — это дать понять, что она здесь, с ним, на его стороне. Как всегда. — Окей? — спрашивает она. — Окей, — нехотя соглашается он. Шевелится. — Но у тебя в машине случайно не найдётся одеяла? У меня уже задница немеет. + По четвергам у Дженнифер нет дневных занятий, и это, честно говоря, настоящее спасение. Она возвращается домой уже к двум, даже с учётом всех дел. Ей хватает пары минут, чтобы понять, что дети Хейлов тоже дома. Видимо, после того, как их дедушку подстрелили, кто-то решил, что полдня школы для них достаточно. И правильно. Она раскладывает вещи, вздыхает, глядя на стопку проверочных работ, с которыми придётся разбираться на выходных, а потом переодевается в удобные шорты и футболку. Берёт сумку, подарки для детей — и снова выходит из дома. Дверь ей открывает Лидия. Она выглядит бледнее, чем в последний раз, когда Дженнифер её видела, и всё ещё одета в идеально сидящий дизайнерский костюм — юбку-карандаш и блузку. — Привет, — говорит она и изо всех сил старается не замахать рукой, как дура. Лидия очень пугающая. — Привет. Чем могу помочь? Я занята. Резковато. Но, в целом, понятно. — Знаю. Я заходила утром, Кира всё рассказала. Я хотела предложить помощь. И, эм… понятно, что это ничего не исправит, но, может, хотя бы ненадолго отвлечёт детей? Им сейчас, наверное, непросто. Она поднимает пакетики с подарками. Дерек обожает динозавров — Айзек так ей сказал — поэтому на его пакете изображён тираннозавр, а внутри несколько игрушек и пазл по возрасту. Лора любит сказки и Трансформеров, поэтому Дженнифер взяла для неё пакет с Трансформерами, первый фильм из франшизы (он был по скидке) и набор для создания украшений. А Кора любит «яркие цвета, ей два», так что для неё — раскраски и карандаши. Не то чтобы это много, но это хоть что-то. Лидия приподнимает брови и медленно оглядывает Дженнифер с головы до ног. Наконец, произносит: — Ну, вреда это точно не принесёт. Хочешь зайти? Сразу предупреждаю, все в не самом лучшем настроении. — Вполне понятно. Я не против. Рыжая отходит в сторону, на её лице мелькает слабая улыбка и, кажется, даже проблеск уважения. Дженнифер заходит в дом. + Питер допил кофе, вернулся в больницу, провёл полчаса в телефонных разговорах — сначала с Эми, потом с Кирой и, наконец, с Лидией. Он забрал у Джона ключ от его дома и поспал несколько часов, слишком вымотанный, чтобы сопротивляться усталости, засевшей в его костях. И всё это время он не переставал смотреть в телефон, пытаясь заставить его магически показать имя «Стайлз». Он уже мысленно выстроил чёткий порядок того, что собирается сказать. Первое: ему наплевать, что Стайлз делал в одиночестве и отчаянии, будучи подростком. Второе: люди в страхе всегда ведут себя неадекватно, это нормально. И третье: даже если бы Джон и не любил своего сына (а он любит), Питер любит его всем сердцем. Любит настолько, что хочет видеть его рядом всю жизнь, делить с ним дом, детей и всё, что осталось от их будущего. Хотя, пожалуй, третье он пока озвучивать не станет. Делать предложение в разгар этой катастрофы — не лучшая идея. К тому же, если он попробует сказать всё это вслух, его, скорее всего, парализует от стыда, а Стайлз просто начнёт ржать. Они оба не любители пафоса, и громкие признания обычно заканчиваются приступами нервного хихиканья. Но первые два пункта — точно. Он любит Стайлза, и ему не за что стыдиться. Точка. Да, так будет лучше. Теперь осталось только дождаться, когда этот непутёвый партнёр наконец вернётся. Его нет уже почти восемь часов, и Питер сходит с ума. О, он, конечно, получил сообщение от Эллисон, но это было пять часов назад. Если так пойдёт дальше, у него появится первая седина. И, как вишенка на торте, его внутренний монолог теперь звучит голосом Стайлза. Впрочем, так уже давно. Со стоном он откидывается на спинку стула на кухне у Джона и устало потирает глаза. Он вымотан. Он беспокоится. Он понятия не имеет, как объяснить всё это детям. Он не может... Дверь открывается со скрипом, раздаётся звон ключей, а потом насмешливое: — Не похоже, что тебе удобно. Питер поднимает голову так резко, что едва не зарабатывает себе травму. — Стайлз! Он практически прыгает с места, напрочь игнорируя Эллисон, маячащую на заднем плане, и сжимает Стайлза в объятиях слишком крепко. А изо рта, разумеется, вырывается нечто совсем не похожее на заготовленный монолог. — Сколько нервных срывов ты помог мне пережить за последние годы, идиот? А при первых же признаках собственного ты просто сбегаешь от меня?! Стайлз что-то бормочет в его плечо, и это очень похоже на: — Не люблю, когда я такой. —Никому не нравится быть таким. Но мы справимся с этим вместе, черт возьми. При этих словах младший мужчина отстраняется, в глазах мелькает знакомая тень юмора. — Курица-наседка. Прежде чем их беседа окончательно скатится в привычный обмен колкостями (а Питер прекрасно понимает, что его мастерски уводят от серьёзного разговора), Эллисон встревает: — Видишь? Я же тебе говорила. Стайлз отмахивается от неё: — Да-да, ты у нас самая крутая. А теперь вали к Крису, он, небось, уже тоскует. Она фыркает: — Засранец. Увидимся позже, да? Бросив последний многозначительный взгляд в их сторону, она выходит за дверь. Питер решает, что к чёрту всё, и снова утягивает Стайлза в долгие объятия. + Итак, Питер на него не злится. Ура! Но Питер, судя по всему, был вне себя от волнения. Не ура. Стайлз с чувством вины зарывается носом в плечо мужчины и сжимает его ещё крепче. Он терпеть не может заставлять других беспокоиться. Это его работа — волноваться за всех, а не наоборот. Тем более Питеру и без него хватает забот… Но он прерывает этот поток мыслей. После всего, что Эллисон вбивала ему в голову (не особо церемонясь), он знает, что его любят, что о нём заботятся, что есть люди, которые ради него готовы на всё. Включая её. Так что было бы глупо опять погружаться в это дурацкое «папа недостаточно любил меня, чтобы не рисковать собой». Всё в порядке. Всё в порядке, всё в порядке. Это мантра, но она правдива. Все остальные дни, кроме сегодняшнего, он в порядке. И даже сейчас, наверное, тоже. У него есть Питер, а Питер его любит. Всё в порядке. Наконец, Питер чуть отстраняется, смотрит ему в лицо и спрашивает: — Что теперь? Стайлз хмурится. Честно говоря, ему хочется просто завалиться спать и проспать весь этот дерьмовый день. Но… но. — Какие у меня варианты? — спрашивает он, зная, что Питеру нужно составить план. Потому что Питер — человек планов. Да и сам Стайлз, если уж честно, не отказался бы от какого-то чёткого плана действий. В голове у него сейчас — сплошной хаос. Пусть хоть что-то будет предсказуемым. — Уехать домой, — перечисляет Питер, загибая пальцы. — Остаться и поехать в больницу. Остаться и поехать в больницу завтра. Не говорить с отцом, поговорить с отцом, поговорить с отцом потом, расшифровывает Стайлз. Честно говоря, первый вариант звучит просто идеально. Но потом он представляет себе лица детей, когда им придётся объяснить, что Стайлз только что сжёг все мосты с их единственным дедушкой, и теперь они, скорее всего, больше его не увидят. …Что, по сути, было бы тем же самым результатом, если бы тот стрелок не промахнулся и Джон действительно умер. — Не первый, — пробормотал он, пожевав кольцо на губе и освободив одну руку, чтобы вцепиться пальцами в край крыльев, чтобы удержаться. — И второй, наверное, тоже не самый удачный вариант. Мне… мне надо подумать, что сказать. Это не… у нас не всё в порядке. Мы умеем хорошо притворяться, но на самом деле… Всё в порядке. Всё в порядке. Всё в порядке. Всё не в порядке. Стилински не говорят о своих чувствах. Разговор два года назад, на этой самой кухне, был самым откровенным за всю их жизнь. И к чему он привёл? К тому, что Джон признал: он не был идеальным отцом, но хочет исправиться. И Стайлзу нравится, как всё изменилось. Нравится, что отец стал приезжать чаще, что играет с детьми. Что появляется у них на Рождество и другие праздники. Что звонит чаще. Но это не меняет того факта, что большую часть своего детства он провел в одиночестве в этих стенах. И эта боль, скорее всего, никогда не исчезнет, как бы сильно Стайлз ни пытался ее игнорировать. Что там говорила Элли? Он справляется с этим 299 дней из 300? Но сегодня — день 300, и вся эта дрянь вырвалась наружу. Это действительно очень приятно, спасибо, мозг. Он ударяется лбом о ключицу Питера и не обращает внимания на то, как они оба вздрагивают. — Прости, что я — парящий комок неврозов и детских травм, — бормочет он. Питер фыркает, поднимает его за уши, чтобы заглянуть прямо в глаза. — Стайлз. Стайлз. Ты помнишь, как мы познакомились? Я привел в твой магазин своего ребенка, травмированного до такой степени, что он перестал говорить, в последней отчаянной попытке заставить его хоть как-то взаимодействовать с окружающим миром? Вскоре после этого ты нашел одну из моих дочерей, бродящую в одиночестве в парке, потому что я не заметил очевидный триггер, а она думала, что не может обратиться ко мне со своей болью? А потом, всего через несколько месяцев, мы переехали в этот чудесный город, чтобы отключить аппараты жизнеобеспечения моей сестры и похоронить ее, привезя с собой троих рыдающих, несчастных детей? Ничего не напоминает? Стайлз смутно припоминает. О чём он и говорит. Питер усмехается, целует его сначала в губы, потом в лоб. — Теперь твоя очередь, — говорит он. — Что? Быть развалиной? Ты не подписывался на это, Питер. За это он тут же получает щелчок по лбу. — Да, Стайлз, подписывался. Именно на это я и подписался, когда согласился разделить с тобой свою жизнь. Твоя травма, моя травма, травмы детей — все это вместе. Если бы я не был готов к этому, я бы не хотел на тебе жениться. Так что хватит чувствовать себя виноватым за то, что ты не идеален. Я не собираюсь тебя бросать, потому что ты человек. Если уж что-то нас и разлучит, так это твой чудовищный музыкальный вкус. — Эй! WHAM! — это классика! — автоматически огрызается Стайлз. А потом замирает. — Ты только что сказал, что хочешь на мне жениться? Питер тоже замирает. Он весь — с головы до ног — становится абсолютно неподвижным. В последний раз Стайлз видел его таким, когда Лора спросила, как работает гей-секс, пожалуйста, она не понимает, и это было бы смешно, если бы не... ну. — Питер? Тот замер. Если бы Стайлз должен был угадать, он бы сказал, что Питер сейчас переживает человеческий аналог "синего экрана смерти". Судя по всему, это выражается в поверхностном дыхании и пугающем отсутствии моргания. — Питер? Глубокий вдох? — Стайлз так сильно кусает губу, что чувствует вкус крови. Он вздрагивает, выпускает кожу из зубов. — Слушай, если это было что-то вроде… случайного срыва фильтра, и ты не собирался на самом деле это говорить, то все в порядке. Ты не обязан теперь на мне жениться, это было бы странно, да? Да, это было бы странно. Мы можем просто забыть, что это произошло, все нормально. Мы оба почти не спали, и, эм… эмоциональность всей этой ситуации, наверное, на тебя давит, так что, может, просто… — Стайлз? — О, слава богу, а то я уже думал, что потеряю сознание от недостатка кислорода, прежде чем ты вынырнешь из этого, это было бы действительно… — Стайлз. Заткнись, блядь. Челюсть Стайлза со щелчком смыкается. Но Питер, по крайней мере, делает этот долгожданный глубокий вдох, и Стайлз мысленно записывает это в победу. Затем Питер открывает рот, чтобы что-то сказать, и Стайлз… ну, чуть-чуть умирает. — Я не беру свои слова обратно. Я уже несколько недель пытался задать этот чертов вопрос, но у меня ни разу не получилось выдавить хоть слово. И, конечно, единственный раз, когда я все-таки смог, оказался, мягко говоря, не лучшим моментом. — Он делает еще один глубокий вдох. — Это не было случайностью, я не отказываюсь от своих слов. Но я извиняюсь, что ляпнул это так… неудачно. Дети с ума сойдут. У меня дома есть кольцо, документы и все такое. — У тебя есть кольцо?! — Конечно, у меня есть кольцо. Я же не Скотт. Потому что Скотт никогда, никогда не сможет забыть историю о том, как ему пришлось делать предложение Кире дважды — первый раз он потерял кольцо. И это несмотря на то, что не меньше трёх человек напоминали ему об этом заранее. Стоп. А с чего это Стайлз вообще думает о Скотте прямо сейчас? — Какие бумаги? — Документы на усыновление. — Дети в этом участвуют? Питер снова морщится. — Да. Нам, наверное, стоит записать всех троих к стоматологу. Я подкупал их сладостями, чтобы они держали язык за зубами. До сих пор не могу поверить, что ты ничего не заподозрил. Все всё поняли, как только я начал искать кольцо. И, ну да. Если подумать, были кое-какие намёки. — О боже, ты натравил на меня Элли! Вот же мерзавец! Я горжусь тобой — ты использовал её Диснеевские обманные чары в своих целях! — Спасибо. И прости, что всё испортил. Идиот. — Ты ничего не испортил. Стайлз делает вдох. Выдыхает. Может, даже щиплет себя, потому что это абсурд, это какая-то дурацкая романтическая комедия, а его жизнь так не работает. Точнее, так вообще ничья жизнь не работает. Кроме, похоже, той, в которой есть человек, готовый согнуть мир под свою волю просто потому, что любит его. И впервые в жизни Стайлзу удаётся заставить замолчать тот маленький голос в голове, который шепчет: «Не для тебя. Почему он вообще делает это для тебя?» Точнее, он не просто заставляет его замолчать — он заталкивает его в самый дальний угол своего сознания, связывает, затыкает и пинает для верности. — Ну? Питер моргает. Кажется, для него это не менее эмоционально выматывающе, чем для самого Стайлза. Кто бы мог подумать. — Что ну? — Ты собираешься задать мне вопрос? Потому что пока ещё не задал. И вот оно — ошарашенное выражение лица сменяется той самой ухмылкой, из-за которой Стайлз почти, почти начинает понимать, что такое сексуальное влечение, когда Питер так на него смотрит. — Я мог бы подождать, пока мы вернёмся домой, достать кольцо, собрать детей и… — Только попробуй, сукин ты сын. Питер ухмыляется шире. Берёт Стайлза за руку, сжимает её, а затем, глядя ему прямо в глаза, говорит: — Стайлз Стилински. Стайлз кусает свой пирсинг в губе и не визжит, как двенадцатилетняя девочка. — Я люблю тебя. Ты совершенно нелепый и абсолютно безумный. В моём доме полно острых предметов и клубков пряжи, а твои друзья постоянно проливают напитки на мебель, ты пинаешься во сне, носишь этот чертов светящийся в темноте пирсинг и учишь наших детей пиратским песням, когда я не смотрю. Мы, все четверо, могли бы жить без тебя. Но не хотим. Ни сейчас, ни когда-либо. Так что, свет моей жизни, король сумасшедшего дома, единственный человек, которому я позволил пользоваться моей зубной щёткой… Стайлз стонет, а Питер подмигивает. — …Ты усыновишь меня и выйдешь за наших детей? Это глупо, безумно, чертовски нелепо и абсолютно их стиль. Стайлз даже не пытается ответить словами. Просто наклоняется вперёд, прижимается к Питеру поцелуем, наполненным смехом, и позволяет этому быть его ответом. Питер обнимает его, притягивает ближе и не отпускает. (Даже когда Стайлз начинает плакать. А потом, когда они остаются наедине в его детской комнате, и вовсе рыдать. Особенно тогда.) +