String Theory

+ Стайлз идет пешком. Он бы сел в машину, но прекрасно понимает, что сейчас ему точно не стоит садиться за руль. Да и ключи у Питера. А возвращаться туда (в больничную палату отца), чтобы попросить их он не собирается. К тому же, куда ему идти? Обратно в дом? Это только усугубит ситуацию. Вернуться в это святилище, в этот склеп, в это чертово напоминание. Сколько ночей он засыпал на этом диване, дожидаясь, когда Джон вернётся домой? Сколько раз он ел в одиночестве за кухонным столом, потому что Джон был на работе? Сколько раз бродил по этому пустому, холодному дому в поисках чего-то, чего там уже давно не было? Однажды они с Айзеком затеяли очень интересный спор о том, что хуже — жестокое обращение, настолько продолжительное, что жертва не может вспомнить лучшие времена, или более внезапное, когда жертва может? Они разошлись не на шутку, кричали друг на друга, потому что пытались оценить травму, определить ее по шкале: это хуже, чем это, а это больнее, чем то. Как будто есть степени разрушенного доверия, хотя на самом деле их нет. Его либо сломали, либо нет. Урон не бывает частичным. Лидия в итоге их разняла. Неделю они не разговаривали, а потом Айзек появился у него на пороге с двумя бутылками дешёвой текилы. Они нажрались до потери пульса и всю ночь проспали в обнимку. И разве это не забавно? Или, наоборот, ужасно? Как Стайлз перешёл от мыслей о пустом доме детства к насилию, даже не осознав этого, без малейшей паузы? Он сжимает кулаки, ускоряет шаг, прячет лицо от утреннего холода. Дети уже, наверное, проснулись и поняли, что их нет — ни его, ни Питера. Потому что их дедушка пошел и пристрелил свою дурацкую задницу. Потому что он всегда был беспечным. Всегда. Потому что… Стайлз отгоняет эту мысль. Он знает, что то, что делал с ним Джон Стиллински, называется «пренебрежение». Он это понимает. Это факт, определение, что-то из череды бесконечных знаний, осевших у него в голове. Но на самом деле — это лишь абстрактное понятие. Он никогда не скажет: «В детстве мной пренебрегали». В этом есть какая-то нестыковка. Слишком большая, чтобы её преодолеть. Он говорит по-другому. Он говорит: «Мой отец много работал» или «Моего отца почти не было дома». В редких случаях: «Я, можно сказать, сам себя воспитывал». И даёт людям (Питеру) возможность прочитать между строк. И это не то чтобы… Ладно, вот, пожалуйста: Айзека запирали в морозильнике и избивали только за то, что он был самим собой. Родители Эрики, имея ещё четверых здоровых детей, просто… выработали избирательную слепоту по отношению к ней и могли неделями с ней не разговаривать. Родители Бойда годами обвиняли его в исчезновении сестры, хотя это даже не было его обязанностью — следить за ней. Лидия не говорила с отцом уже пятнадцать лет. Отец Скотта был таким же алкоголиком, как мистер Лэйхи, и однажды Мелисса пообещала его убить, если он не уйдёт и больше не вернётся. Стайлз мог бы пережить куда более страшные вещи. И вот, пожалуйста, снова — он расставляет границы боли. Айзек был бы разочарован. Но всё же… Господи, что он вообще делает? Бесится. Злится. Это защитный механизм, он это понимает. Сначала страх, а потом злость. И он ненавидит себя за это, потому что это так… банально. Так глупо. А то дерьмо, которое он наплел в больнице, боже. Он должен был знать. Он должен был привыкнуть. Он никогда не был для отца на первом месте. Никогда. и тогда, когда он истекал кровью, потому что мама пыталась вырвать монстра из его груди, а папа вернулся домой и первым бросился к ней. Ни тогда, когда она умерла, а Джон вместо того, чтобы обнять сына, обнял бутылку. Ни тогда, когда нужно было выбирать между родительским собранием и ещё одной двойной сменой. Ни тогда, когда под дулом пистолета оказался посторонний человек, а не сын, у которого больше не осталось никого. Работа превыше всего, даже когда она уже не является работой. Другие люди всегда важнее. Его отец — герой. Его отец — хороший человек. Его отец — добрый человек. Просто не для Стайлза. Он должен был привыкнуть. И привык. И он знает, что это просто ещё один симптом, ещё одно напоминание о болезни. Он знает, что это неправильно. Что дети не должны привыкать быть на втором месте. Но то, что он знает головой, и то, что он чувствует сердцем — это всегда были две разные вещи. Два вида знания, равных, но не пересекающихся. Однажды он сказал Питеру, что смерть людей и их жизнь - это два отдельных факта, которые не имеют ничего общего друг с другом. Так вот ещё два отдельных факта: «Отец недостаточно меня любит» и «Это неправильно». Они обе живут в нём. Обе — правда. И они никогда не соприкасаются. Всегда отдельно. Одно не влияет на другое. Должно бы, но он не может их соединить. Диссонанс. И всё это, весь этот грязный, хаотичный, чудовищный клубок эмоций внутри него просто взорвался, когда он увидел отца на больничной койке, бледного, почти мёртвого. И вдруг с ужасающей ясностью подумал: «Я все еще не имею для него значения.» Иррационально? Да. Но разве не в этом суть эмоций? Они не поддаются логике. Папа получил пулю. Папа не хочет жить ради меня. Было два варианта: бежать или ударить кого-нибудь, просто чтобы заглушить этот крик, эту беспомощную ярость маленького мальчика, который всего-то хочет, чтобы его любили, чтобы он не был одинок, чтобы он был достаточным. Телефон в кармане издаёт сигнал. Стайлз вздрагивает, вытаскивает его. Три сообщения. Одно от Элли, два от Питера. Сначала он читает Элли — потому что она уже больше десяти лет его спасательный круг. — Я в пути. И больше ничего. Больше и не нужно. Питер: — Ты в порядке? — Где ты? Он быстро набирает ответ: — Нормально, извини, гуляю. Питер отвечает меньше чем через полминуты: — Ты скоро вернёшься? — Нет — Могу я прийти к тебе? Стайлз замирает. Вдыхает. Раздумывает. Он хочет, чтобы Питер был рядом. Хочет прижаться к нему, разреветься, услышать, что всё в порядке. Что он имеет право злиться. Что он достаточно хорош. Всё то, чего отец никогда ему не говорил. Господи, он проецирует свои проблемы с отцом на партнёра, который старше его. Просто учебник по психологии в чистом виде. Его передёргивает, он отгоняет эту мысль прочь. Он не хочет, чтобы Питер видел его таким. Чтобы разочаровался в его иррациональной, детской реакции. Стайлз не так уж часто теряет контроль, но если уж теряет, то каждый раз слишком громко. Он закрывает мессенджер, нервно постукивает пальцем по экрану. Открывает почту. Заказы для магазина. Письмо от Бобби. Назначена встреча. На следующей неделе. Окончательное оформление продажи. Он подтверждает, заносит в календарь. На следующей неделе он купит магазин. Четыре стены и крыша. Его. Навсегда. Какая-то обыденная, но при этом невероятная хрень. Он прошёл такой долгий путь и в то же время не сдвинулся с места. Закрывает почту. Открывает контакты. Просматривает номер Питера, который выучил наизусть ещё несколько лет назад. Жмёт кнопку вызова, прежде чем успевает передумать. Питер отвечает почти сразу, чуть запыхавшись: — Ты в порядке, мой милый мальчик? Господи, Стайлз его любит. — Кто-нибудь когда-нибудь рассказывал тебе, что случилось в тот раз, когда… когда моего отца в прошлый раз подстрелили? Пауза. Питер переключается, обдумывает вопрос, устраивается удобнее. Шелест ткани. Тихая музыка на фоне. Кофейня, скорее всего. Как раз время открытия. Стайлз даже улыбается — Питер первым делом ищет кофе в любой кризисной ситуации. — Нет, — наконец отвечает тот. — Все говорили, что это твоя история, которую рассказывать должен ты. Небольшая пауза. — И ты не обязан мне её рассказывать, если не хочешь. — Да чёрта с два я хочу. Но, кажется, мне нужно. — Хорошо, — спокойно отвечает Питер. — Я слушаю. Стайлз его не заслуживает. — Случайная проверка на дороге. У машины не было номерного знака, так что отец его остановил. Попросил документы. Но вместо них из бардачка вытащили пистолет. Один выстрел. Левое плечо. Ниже, чем в этот раз. Говорят, до сердца не хватило всего полдюйма, до артерии — ещё меньше. — Чёрт… — выдыхает Питер. Он не перебивает, просто комментирует. + — Чёрт… — выдыхает Питер, и отчасти это потому, что он не осознавал, насколько близок был Джон к смерти, насколько близок был Стайлз к тому, чтобы остаться сиротой ещё до окончания школы. Отчасти — из-за того, как спокойно и отстранённо Стайлз рассказывает об этом. Холодно. Чётко. Стайлз не должен так звучать. Это полная противоположность тому, кем он является. — Тот парень просто смылся. Отец успел вызвать подкрепление, прежде чем потерял сознание. Экстренная операция, вся эта фигня. У того ублюдка не было номерных знаков, машина самая обычная, так что по записи с камеры в машине его не нашли. Стайлз делает глубокий вдох. — Дорожных камер тогда не было. Не у нас, по крайней мере. А описание, которое дал отец… ну, знаешь, его только что подстрелили, не до того ему было. Питер старается не сжимать картонный стаканчик слишком сильно, чтобы не пролить кофе. Он вышел на улицу, когда раздался звонок, уселся на маленьком патио у двери. Смотрит, как поднимается пар от напитка. Он не оделся достаточно тепло для раннего утра. Как и Стайлз. Их неподходящая одежда отлично отражает весь этот грёбаный… день. Или уже утро? Чёрт. — Я был в школе. Меня вызвали. Не помню, как добрался до больницы, и вот вижу его. До сих пор под наркозом, кровь толком не отмыли, поэтому часть ее засохла на его шее и руках. А я… я ещё не был совершеннолетним. Просто стоял там и думал: если он сейчас умрёт, меня отправят в приёмную семью. Как Айзека. И никому не будет до меня дела. Он резко вдыхает. — А потом я подумал… я подумал: это так на него похоже. Он не думал обо мне, о том, что я останусь один. Никогда не думал. Ему было плевать, что его смерть сделает со мной. И я ненавидел его за то, что он подставился. Будто он сам это спланировал. Будто мог этому как-то помешать. Это был мой самый страшный кошмар, ставший реальностью, и я его ненавидел. — Стайлз, — рефлекторно перебивает Питер. Он не хочет слышать продолжение. Он всегда знал, что внутри Стайлза живёт нечто тёмное, что в его душе прячется демон, чьи крылья он носит за спиной. То, как Стайлз справляется с чужой болью, с чужим гневом и беспомощностью, говорит о его собственном опыте. О желании, потребности стать лучше. Питеру всегда было любопытно, но он не хотел узнать об этом вот так. Он хотел услышать историю легко, с улыбкой, как рассказы о детских проделках или о той неловкой попытке переспать с Лидией. Чтобы в голосе было: «всё уже позади, теперь это неважно». Но не так, как сейчас. — Заткнись, Питер, — резко отвечает Стайлз. — Дай мне договорить, пока я снова не струсил. — Ты мне ничего не должен, — пытается возразить Питер. Он не хочет знать. Не должен знать. — Может, я должен это себе, — зло бросает Стайлз. Стайлз в гневе — это существо, сотканное из острых углов и развернутых внутрь осколков. До сегодняшнего дня Питер этого не знал. Он сглатывает и молчит. — Я искал его. Я был так зол, что буквально трясся. Я ненавидел отца, так что наорал на него до хрипоты. А потом пошёл искать того ублюдка. Потому что Стайлз, будучи Стайлзом, не позволял себе злиться на тех, кого любит. Не давал себе права бояться и страдать, заменяя это яростью. Потому что был уверен, что у него нет на это никакого права. Эллисон иногда шутила про его отсутствие самоуважения — с таким тоном, что это вообще не звучало как шутка. Питер не понимал, насколько глубоко это сидит. — Ты его нашёл, — заключает он. Он любит умного, проницательного человека. А Стайлз именно такой. Конечно, он нашёл. — Конечно, нашёл, — усмехается Стайлз. — Ушло восемь недель. Много беготни. Не всё было законно. Да что там, большая часть была незаконной и откровенно тупой. Но я его нашёл. Долгий вдох. Долгая пауза. — Его зовут Дезмонд Бейкер. Тогда ему было сорок два. Машина не числилась в угоне, но и не была зарегистрирована. У него были проблемы с деньгами, не мог даже за обслуживание платить. В тот день он поехал к бывшей жене, занять денег. Она отказала. Он ушёл, разозлённый. Когда отец остановил его, он просто сорвался. Выстрелил в него и сбежал. Я нашёл его в двух городах отсюда. — И что ты сделал? — Поехал туда. В пятницу, после школы. Сказал всем, что буду у Элли, а Элли — что хочу побыть один. Чтобы никто не лез. Постучал в его дверь. А когда он открыл… я врезал ему так, что сломал нос. Затащил внутрь и… Питер пытается это представить. Стайлз, долговязый подросток, избивающий кого-то. Не получается. Стайлз не такой. Он даже чувствует себя виноватым, когда отмахивается от детей, пытающихся стащить овощи с разделочной доски, рискуя подсунуть пальцы под нож. — Элли догадалась. Стайлз замолкает, на мгновение переводя дыхание. — Джексон ляпнул что-то насчёт того, что мы с ней "занимались" в её спальне, типа учёбой, и у неё в голове всё сложилось. Она поехала за мной. Оттащила меня. Вызвала копов. Если бы… если бы я не был сыном шерифа, если бы она не была там, если бы не припугнула Бейкера, заставив его молчать, я бы загремел в тюрьму. И заслуженно. Опять тишина. Ни фона, ни звуков вокруг. Только тишина. — Вот и всё. Мне… нужно пройтись, ладно? — Потому что на этот раз его гневу и страху некуда деваться. Не в кого целиться. — Прости. Я… прости. Люблю тебя. Он сбрасывает звонок, прежде чем Питер успевает хоть как-то ответить. Прежде чем он успевает сказать ему, что это ничего не меняет, что он не испугался Стайлза. Он всегда знал, что в прошлом Стайлза есть тёмные вещи. И ему всегда было плевать. Детали не имеют значения. Господи. Это случилось тринадцать лет назад. Это уже древняя история. Он подумывает перезвонить, но боится, что Стайлз просто выключит телефон. Он делает глоток кофе. Телефон снова звонит. Питер вздрагивает, но это Лидия. — Эллисон уже в пути, — без приветствия говорит она. Голос уставший, раздражённый. Меньше двенадцати часов назад (чёрт возьми) Стайлз получил от неё селфи: она и Лидия, румяные, смеются, пьяные. Вместо ответа Питер выпаливает: — Стайлз думает, что его отец недостаточно его любит. Он почти видит, как она поджимает губы. — Джон любит Стайлза, — отвечает она, намеренно не уточняя насколько. У Питера всегда было ощущение, что бывший шериф ей не особо по душе. — Пропущу последнюю презентацию, поеду домой пораньше. Останусь с детьми на ночь. Хочешь, я привезу их к тебе завтра? — Спасибо. Можно я позже скажу? Я не хочу… — он запинается, чувствуя смутную вину и слишком усталый, чтобы её разбирать. Всё это — просто катастрофа. В последний раз он был настолько запутан, истощён и эмоционально выжат, когда вернулся к горящему дому и полицейским, которые пытались мягко сообщить ему новости. Этот чёртов город. Лидия и так понимает, о чём он, потому что она умная. И резкая. — Ты не хочешь, чтобы они были рядом со Стайлзом, пока он не разобрался со своим дерьмом. — У них и так достаточно плохих воспоминаний об этом месте. Они же были там, когда один из офицеров снял шляпу, неосознанно мазнул копотью по виску и очень тихо сказал: — Мне очень жаль. Пожар распространился слишком быстро. Лидия негромко хмыкает. — Напомни ему, что мы его любим. И что он не один. — Обязательно. Спасибо. — Это то, ради чего мы здесь, — легко отвечает она. — Мне пора. Береги себя. И отключается. +