Реституция

Just gonna take your hand

Просто возьму тебя за руку

And gonna drive you home

И отвезу домой…

Just gonna keep on, keep on, keep on

А затем, не останавливаясь,

And then forever roam

Отправлюсь в вечные скитания…*

      Громкие звуки стали невыносимы.       Прежде Ги Хун не страдал от слуховой чувствительности. Он любил раскаты перед грозой, любил всякого рода шумные сборища, гомон ликующей толпы, следящей за скачками в прямом эфире. Ему и самому нравилось кричать, когда выигрывала лошадка, на которую он поставил. Когда проигрывала — он тоже кричал. Его никогда не раздражал даже мелкий кинетический шум.       Все изменилось полгода назад, когда он выписался из госпиталя. Большинство повседневных звуков теперь моментально изматывали Ги Хуна. От гудков городского клаксона пухла голова. Падающие тяжелые предметы вызывали пульсацию в висках, а находиться в метро стало настоящим мучением.       Как позже рассказал кто-то из медперсонала, Ги Хуна привезли к порогу больницы с пулевым ранением в ногу и глубоким порезом на шее. Несколько дней Ги Хун провалялся без сознания. А когда очнулся, посыпались вопросы: что с ним случилось, кто сделал это с ним… Но каждый раз, пытаясь что-то вспомнить в этой кровавой грязи, Ги Хун слышал только раздающиеся в голове хлопки автоматной очереди и звон бьющихся о пол гильз.       Упорная работа над собственной памятью давала лишь небольшой прогресс: вспомнился холодный приклад, ударивший по затылку, и нагнувшаяся над лицом Ги Хуна угловатая маска Фронтмена с его синтезированным голосом:       — Вам понравилось играть в героя?       На этом моменте черепная коробка всегда начинала раскалываться, и воспоминания из нее вылетали сами собой. Ги Хун не поймал ни одно даже за короткий обрывок — настолько быстро сознание сменяло картинки. Постепенно грань между бредом и реальностью стиралась, и становилось все страшнее нагружать собственный мозг: кто знает, вдруг однажды ложные воспоминания сотрут настоящие?       Психотерапевт верил, у Ги Хуна получится. Маленькими шажочками, и он обязательно все вспомнит. Также он не уставал повторять, что спешить нельзя, иначе велик шанс упустить из виду что-то крайне важное.       Ги Хун и правда старался.       Но вместо восстановления потерянных фрагментов память почему-то любила поиздеваться над ним. Ночи для Ги Хуна становились настоящей проверкой на прочность. Он спал урывками, тяжелые мысли смешивались с кошмарами. Его будили стоны умирающих товарищей, грохоты выстрелов. От осознания, что Ги Хун предал своих, сердце травила вина. Та была настолько очевидной и правильной, что Ги Хун не воспротивился ей, а принял и продолжил растить внутри себя. Он не защитил хоть кого-то, кто мог быть ему дорог, в важный момент оказавшись абсолютно бесполезным. Все эти люди стали частью его, Ги Хуна, игры, в которую они не хотели играть, в отличие от той, в которую их завербовали. За то и поплатились.       Месяцы шли быстро. Едва ли их можно было назвать временем. Оно вообще стало похоже на один высасывающий жизнь миг. Колено противно ныло, охрипший от травмы голос так до конца и не восстановился. Но больше всего беспокоил провал в памяти. Все это не прошло для Ги Хуна бесследно. Мало-помалу случившееся с ним выходило наружу, скручивая в странных приступах боли где-то там, под грудиной, где спали обрывки прошлого.       Процесс возврата памяти был сам по себе мучителен для Ги Хуна. Хуже этого только мысль о том, что он не помнил целый кусок своей жизни. Кто-то отобрал этот важный кусок у Ги Хуна, решив просто выкинуть его из игры. Он так и не уничтожил систему. Он даже так и не узнал списков победителей и проигравших.       Единственное, что не давало Ги Хуну окончательно сдохнуть — выжившая с ним вера. Как только он встанет на ноги, то начнет этот путь заново. Чего бы ему это ни стоило.

…

      — Как часто вас беспокоит боль?       — Периодами болит каждый день. Случаются и затишья.       — На сколько?       — На день, два. Может три.       Реабилитолог внимательно посмотрел на Ги Хуна и, сообразив что-то, кивнул.       — Что ж, господин Сон. Думаю, ваше состояние стабильно.       Ги Хун не ответил. Это уже стало обыденностью — врач говорит ему, что он в норме, и время до следующего приема Ги Хун проведет за усиленными попытками это принять. Он слышал это «ваше состояние стабильно» с тех пор, как пришел в себя в сеульском госпитале и начал восстановление. Ги Хун и правда верил в собственную поправку. Пока новый день не приносил за собой новую боль.       Он подтянул брюки и взял в руки трость.       — Я продлю вам рецепт на ваши обезболивающие, — сообщил врач, начав заполнять формуляр. — Но помните, двойную дозу принимаем только при нестерпимой боли. А какую боль мы считаем нестерпимой, господин Сон?       — Не менее 8 баллов по 10-балльной шкале.       — Именно.       Поднявшись на ноги, Ги Хун поковылял к выходу.       Два шага и стук трости — его походку было слышно до самого конца коридора, словно это место так и не запомнило своего пациента, и потому каждый раз спешило сообщить о его приходе или уходе.       Именно здесь в подобные моменты Ги Хуну с досадой думалось, как же быстро его жизнь устаканилась, вернувшись в свое унылое бесцельное течение. Разве что больше не было ставок на скачки. Также Ги Хун почти не пил. Почти. Когда умирают друзья, утешение так или иначе приходится искать на дне бутылки. Поэтому иногда, в особенно паршивые дни, он прибегал к этому проверенному способу забыться. Однако физиотерапия останавливала Ги Хуна от соблазна спиться окончательно. А еще где-то из глубины помогала надежда — надежда однажды снова найти и прижать вербовщика.       — Ги Хун? Мать твою, старина Сон Ги Хун собственной персоной!       Обернувшись на оклик, Ги Хун переложил трость в левую ладонь, а правой поспешил пожать руку старому другу.       — Канг, здравствуй.       Приятель хохотнул. Он помнил Ги Хуна совершенно другим, и та его версия приветствовала друзей иначе.       — Что ты забыл в реабилитационном госпитале?       — Ну, — пожал Ги Хун плечами, — мы не молодеем.       Канг захохотал пуще прежнего.       — Это уж точно. Я три месяца назад свалился с лыж, а связки до сих пор не заживают. Еще каких-то десять лет назад все срослось бы, как на собаке, а сейчас что? Годы никого не щадят, — протарахтев, старый знакомый снова насел: — Так чего стряслось-то, что ты теперь на третьей ноге скачешь?       Ги Хун замялся. Чужое любопытство могло потянуть за собой неугодные вопросы. А Ги Хун придерживался строгих границ, когда речь заходила о чувствительной личной информации.       К счастью отвечать не пришлось. Из кабинета вышел ассистент и, заглянув в бланки, позвал:       — Господин Чон, пройдемте.       — Бегу-бегу, — бесцеремонно поторапливающим жестом Канг прогнал ассистента обратно за дверь. — Слушай, Ги Хун. Я тут скоро снова женюсь.       — Поздравляю.       — Я это не к тому. В общем, хочу на своей свадьбе собрать всех старых и новых друзей. Послезавтра репетиция. Щас, погоди, — он достал из портфеля пригласительную карточку. — Вот.       Взяв приглашение двумя пальцами, Ги Хун поглядел на витиеватые золоченые буквы: «Мы будем рады видеть Вас на празднике создания нашей семьи».       — Ты уверен, что это хорошая идея? Это очень личный праздник, а мы с тобой давно не пересекались.       — Ну конечно же уверен! О чем речь? — пробасил Канг и по-свойски похлопал Ги Хуна по плечу. — Слушай, мне уже пора. Приходи. А то обижусь.       Канг ускакал за дверь приемной быстрее, чем Ги Хун успел что-либо ответить.        Он немного постоял на лестнице у входа в госпиталь, прежде чем двинуться вниз по улице. По дороге Ги Хун раздумывал о встрече с приятелем. В детстве они жили в одном дворе и дружили так крепко, как только могли в этом возрасте дружить мальчишки. В памяти навсегда сохранились те замечательные деньки с запахом цветущей вишни, когда важным было только то, как распределятся роли в игре в кальмара, и кто станет «ревизором». Тогда Ги Хуну представлялось, что так будет всегда. Конечно, он понимал, что они повзрослеют, но обязательно застанут все важные этапы жизни друг друга. Не то чтобы мальчики так уж часто об этом думают. Просто путь бок о бок с каждым другом детства казался сам по себе разумеющимся сценарием. Но вот они с Кангом встретились много лет спустя, и факт приглашения Ги Хуна на свадьбу виделся ему как минимум странным.       — Господин, сегодня так жарко, возьмите воды.       Девушка ангельской внешности протягивала бутылку. На незнакомке был милый фартук с рюшами, а на его нагруднике значилось название популярной местной кофейни.       — Не нужно, — осторожным, но решительным жестом Ги Хун отстранил от себя протянутую руку и, обогнув девушку, собирался продолжить путь.       — Это бесплатно.       — Я сказал, нет!       Прозвучало грубее, чем Ги Хун планировал. Но за последнее время в нем обострилась по-настоящему военная чуткость и ощущение слежки. Ги Хун знал, что такая подозрительность до добра не доводит — не успеешь оглянуться, и ты уже параноик. С другой стороны, надо быть последним дураком, чтобы ослабить бдительность. Люди, стоящие за играми, присматривали за ним. Да и после всего пережитого быть отравленным — совсем уж нелепая смерть. Лучше всегда оставаться начеку.

…

      Уместный празднику костюм был у него только один. К самой свадьбе придется разжиться новым. Тем более, тело Ги Хуна явно уменьшилось на размер. Пиджак сидел как с чужого плеча, с брюками дело обстояло еще хуже. А уж в ансамбле с тростью Ги Хун так и вовсе походил на городского сумасшедшего, который нашел все это барахло в мусорных баках.       Он осмотрел себя в отражении зеркала, подумывая, а не послать ли все по известному адресу. Но затем представил, чем займет себя этим вечером. Представил мертвую тишину своей комнаты, нарушаемую лишь клацаньем часов и тарахтением каких-то механизмов в холодильнике. Уже типичная слабость от препаратов давала понять, что эти размеренные гипнотические звуки сегодня заставят Ги Хуна лезть на стену. В такие моменты самобичевания неизбежно приходили мысли об искуплении, о пути к прощению, который был бы хоть каплю реальнее, чем простые мечты…       Ну уж нет!       Пока не передумал, Ги Хун вызвал такси и поехал по указанному на пригласительной карточке адресу.              Путь до пункта назначения занял целый час: торжество проходило в загородном доме.       На входе его никто не встречал. Видимо, организационные моменты еще не полностью проработаны.       Ги Хун сразу же направился в главный зал. Наконечник трости цокнул по мраморному полу, привлекая внимание гостей. Лица близстоящих повернулись к нему. Ну вот опять. Люди всегда бескультурно пялились, словно Ги Хун расхаживал повсюду не с самой обыкновенной ортопедической палкой, а с двумя головами. Внимание к себе Ги Хун не любил, но выбора сегодня у него просто не осталось. Без трости он никуда не выходил и пользовался ею даже по дому.       Танцевальную залу освещали ослепительные огоньки. Они плыли под потолком на манер звездного свода. Его в свою очередь опоясывала белая ткань, края которых реяли от искусственного ветерка, точно корабельные паруса.       Ги Хун поднялся по широкой лестнице на возвышающийся атриум, чтобы посмотреть на чарующую конструкцию поближе. Настоящее роскошество. Достаточно было просто оценить блеск и торжество помещения, чтобы понять — здесь готовится праздник. Всякая деталь тут притягивала внимание не только из-за своего великолепия, но и из-за возникающих в голове образов. Ги Хун не мог понять, чем именно вызваны эти ассоциации. Но, определенно, это было что-то хорошее. Он не назвал бы себя поклонником подобных событий, просто всегда приятно убедиться, что есть еще на свете такие неизменные прочные вещи, как брак.       — А вот и ты! — раздался позади голос.       Ги Хун обернулся. Рядом с Кангом шагала миниатюрная молодая женщина. Приятель познакомил его с невестой. Они немного поболтали о пустяках и предстоящем празднике. Затем будущие молодожены откланялись, чтобы приветствовать других прибывающих гостей.       Стянув с подноса бокал, Ги Хун прошел в лаундж-зону. Поначалу здесь было малолюдно. Но вскоре компании начали сгущаться. Люди вели светские пустые беседы, улыбались, приветственно кивали друг другу. Оркестр время от времени заводил какую-то тихую мелодию. Гомон нарастал, и голову Ги Хуна начинало постепенно сдавливать болевым обручем. Здесь он все больше казался себе абсолютно бесполезным. Поэтому, захватив в баре вторую порцию джина, Ги Хун отправился изучать территорию дальше.       Он прохаживался по залам, стараясь не цокать тростью. А вскоре побрел к выходу.       Задний двор выходил на красивый сад. Ги Хун сел на самую дальнюю скамейку под козырьком из плюща и отложил трость. Живая изгородь была ювелирно подстрижена. Ги Хуну всегда нравились неухоженные кустарники: это придавало растениям больше естественности. Четкость только портила истинную красоту. Ведь в живой природе не существует таких ровно выкроенных линий.       Со стороны доносился шум из дома. Сквозь него совсем рядом послышались шаги по проходной дорожке.       — Заметил вас давно, но только сейчас решился подойти.       Ги Хун мигом поднял глаза. Перед ним стоял бывший товарищ по играм. Живой и, кажется, абсолютно здоровый.       — Ён Иль! — от растерянности Ги Хун едва ли не вскочил на больную ногу.        Ён Иль выглядел статно, достойно. Создавалось впечатление, что он стал шире в плечах и чуточку выше. Даже голос его зазвучал как-то иначе. Вкрадчивый, бархатный, но сильный. Потянувшись за тростью, Ги Хун наконец встал, от неловкости всем весом навалился на опору. Радушным жестом Ён Иль развел руки в стороны. Ги Хун подался ближе, чтобы разделить со старым другом неловкие полуобъятия.       — Вы живы! — завороженный моментом неожиданно приятной встречи, он чувствовал, как его вечно мертвое лицо светлеет, а губы тянет подобие улыбки.       — Жив.       Ги Хун испытывал настоящий эмоциональный подъем. Человек перед ним связан с самыми важными воспоминаниями в его жизни. Эти воспоминания были разрушенным фундаментом, и сколько бы Ги Хун ни приседал у обломков и ни пытался разобрать завал, ничего не выходило. Казалось, ответы на мучившие его вопросы всегда находились прямо под носом, но у него никогда не получалось до них дотянуться. Теперь же в груди Ги Хуна запекло предвкушение.       — Как вам удалось освободиться?       Чужой взгляд на миг отстранился, остекленел, словно бы Ён Иль заглянул внутрь себя. Слова его прозвучали скованно, как если бы были секретом, которым он не хотел делиться:       — Я выиграл.       — О, — глухо отозвался Ги Хун и воровато отвел глаза.       Почти без злого умысла он ощутил странное разочарование. Засевшая внутри тяжесть будто бы даже прибавила в весе. Надежда, что Ён Иль закончил то, что Ги Хун начал, угасла, едва успев зажечься в душе.       Ги Хун вернулся на скамейку, механически отставил трость в сторону.       — А остальные? Они… Их…       — Да.       Ги Хун понимал, что не имеет права злиться. Изначально Ён Иль выступал на своей стороне. У него не было цели бороться за других. Просто в какой-то момент ему понадобились союзники, и одного из них он нашел в лице Ги Хуна. А когда Ги Хуна не стало, Ён Илю ничего не оставалось, как снова вернуться на свою сторону.       Ги Хун вновь поднял глаза, и Ён Иль тут же улыбнулся ему. Само его присутствие мысленно возвращало Ги Хуна в старый кошмар. Тем не менее улыбка, такая открытая, прямая и конкретно направленная, неожиданно послужила небольшим утешением.       Хотелось узнать больше о жизни товарища, но Ги Хуна клинило на одном единственном вопросе. Он совершенно не представлял, как подступиться к этой теме. Ги Хун помнил себя в первый год после игр, помнил, что ему уж точно не хотелось подобных вопросов. И все же это касалось важного отрезка его жизни, над которым он вот уже которое время ломал голову. И если сейчас собьется с этой зацепленной мысли, то потеряет ее.       — Что там произошло? — решился спросить Ги Хун.       На лицо Ён Иля легла тень задумчивости.       — Через несколько дней игра возобновилась, — ровно проговорил он. — Все выжившие к тому моменту продолжили игры.       — Почему меня не вернули вместе со всеми? — вырвалось из Ги Хуна быстрее, чем он бы успел себя остановить.       — Мы все решили, что вас вывели из игры не просто так. У вас было влияние на игроков. А это противоречило правилу равенства да и просто нарушало ход игры. Вас устранили, как лишний балласт. Думаю, распорядители игр испугались, что вы не вернетесь к отведенной роли игрока, а продолжите мутить воду, и этот раз может стать фатальным для судьбы игр.       Ги Хун перевел дыхание. К этому и добавить было нечего. Никто бы так просто не простил ему такого масштаба анархию, имевшую все шансы порушить систему. Та выстраивалась слишком долго и стоила слишком много денег.       Мрачная тишина зависла в воздухе. Пора было перевести разговор в другое русло.       Ги Хун вдруг оторопел, стоило ему осознать, как он выглядит в чужих глазах. Никогда прежде он не парился, как со стороны оценивают его внешнее состояние. Но предположительное мнение старого соратника отчего-то беспокоило. Ги Хун сильно исхудал, осунулся, побледнел, как призрак, стал безжизненным и отталкивающим. Недавняя ссадина на подбородке превратилась в заметный синяк. Пустой проваленный взгляд, восковое лицо и весь этот образ, точно в издевательстве, дополнял старым костюмом. Хорош видок, ничего не скажешь. На фоне холеного Ён Иля Ги Хун смотрелся удрученным неказистым стариком. То ли осанистый Ён Иль был создан для смокинга, то ли смокинг был буквально создан для него, но это сочетание элегантности, мужественности и легкой светской небрежности по-настоящему завораживало. Однако захватывал не просто внешних вид, а само присутствие этого человека рядом. Не только потому, что он был кем-то из прошлой жизни Ги Хуна. Просто подобные личности всегда притягивают к себе внимание. Всем собой Ён Иль походил на рафинированного богача. Испокон веков именно так выглядели люди, которые держат в руках большие деньги. Держат крепко и надежно.       Все же, стоило купить костюм. Вряд ли тот скрыл бы прицепившееся к Ги Хуну, как клеймо, чувство неполноценности. Но попытаться стоило.       — Мне понятен ваш интерес к этой теме, Ги Хун, но давайте обсудим ее позже. Скоро начнется основная часть вечера. Не хотелось бы прерываться в самый разгар нашего разговора.       — Хорошо, я не против.       Ги Хун пригладил волосы в попытке привести их в подобие порядка, в котором они были у Ён Иля. Не то чтобы Ги Хун хотел составить ему конкуренцию. Просто было бы неплохо выглядеть сейчас чуть менее ничтожно. Да уж. Наблюдая со стороны за этими потугами, никак нельзя было заподозрить, что обычно Ги Хуну глубоко по хрен, что там о нем подумают окружающие. Он нередко отлынивал от ухода за собой. Мылся и брился — этого, казалось, достаточно.       — Вы со стороны жениха или невесты? — спросил Ён Иль.       — Жениха.       — И я. Откуда знаете Канга?       — Когда-то мы жили на одной улице.       В ответ Ги Хуну следовало бы поинтересоваться обстоятельствами знакомства Ён Иля и Канга. Но пока он формировал в голове фразу, Ён Иль сам ответил на незаданный вопрос:       — Мы с ним познакомились недавно. Катались на одном лыжном склоне и с тех пор очень тесно общаемся. Они сегодня очень красивые, правда? Канг и Мин Джу.       — Так и есть, — согласился Ги Хун, пытаясь контролировать свой загнанный взгляд.       — А вы случайно не женились?       — Куда уж мне, — изменившимся голосом просипел Ги Хун. Ранение в шею дало о себе знать в самый неподходящий момент. Иногда Ги Хун звучал совершенно нормально, но временами голос хрип и оставался таким еще надолго.       — Почему бы и нет? — рассудил Ён Иль. — Любовь — есть тот самый эффективный источник счастья. В поисках счастья мы прибегаем именно к любви. Любви к детям, к работе, спутнику жизни, к друзьям и родным, к хобби…       Ги Хун нервно почесал тыльную сторону ладони. Его собеседник явно не понял, что он имел в виду. Дело вовсе не в том, что Ги Хун не искал источников счастья. На фоне его новой жизни счастье казалось обстоятельством, которое он еще не заслужил.       Не представляя, что на это ответить, Ги Хун неловко подобрался, как если бы хотел уменьшиться в размерах. Он сделал последний глоток джина, повращал оставшимся на дне бокала льдом.       — Хотите, я принесу еще? — предложил Ён Иль.       Сперва Ги Хун не сообразил, к чему это предложение. Да, человеку с тростью не особенно удобно мотаться туда-сюда по всяким мелочам, и помочь ему бы точно не помешало. Но какая с этого радость Ён Илю? Тем самым он будто бы сделал попытку… позаботиться о нем?       — Не нужно, это уже второй бокал.       Улыбка медленно и мягко наползла на губы Ён Иля.       — Думаю, тут можно брать и больше. Счет не выставят, не волнуйтесь.       Ги Хун в смятении завис, соображая… Соображая… Не дождавшись реакции, Ён Иль улыбнулся шире. Ах, так это шутка.       — Просто я могу себе позволить не больше двух порций за раз. Превышенная норма не очень хорошо сочетается с моими таблетками, — объяснил Ги Хун.       Ён Иль задумчиво покивал. Ни на секунду он не свел с Ги Хуна глаз, как если бы ему не нужно было даже моргать.       — Не против, если я?.. — он указал на скамейку.       — Конечно, — спохватился Ги Хун, мысленно поругав себя. Ему следовало предложить это самому и куда раньше. Он подвинулся, щедро освобождая пространство, словно тем самым заглаживал вину за свою невоспитанность.       — Благодарю.       Ён Иль воспринял щедрый жест слишком буквально — он занял освобожденное место целиком и даже отобрал чуточку больше. Старый товарищ теперь сидел так близко, что между их с Ги Хуном бедрами почти не осталось расстояния. Ги Хун даже уловил богатые нотки чужого парфюма. Собственная чувствительность как-то странно отозвалась в нем, будто кто-то там внутри провернул его внутренности.       — Я не мог не обратить внимание на трость. Что с вами стало?       У Ги Хуна снова зачесалась рука. Ему предстояло рассказать о том, о чем он рассказывать не любил. Казалось, такие вопросы задавались не из интереса, а ради того, чтобы оповестить Ги Хуна об очевидном: он выглядел хреново. Никого в полной мере не волнует чужое здоровье. О нем спрашивают из вежливости, рассчитывая на короткий дежурный ответ. В таких ситуация Ги Хуну одинаково не нравилось быть и с той, и с другой стороны. Будучи слушателем, сложно понять, что в такие моменты следует изобразить. Участие? Шок? Нейтралитет? А уж будучи рассказчиком, он ненавидел замечать, как тема собеседнику слишком скоро становится в тягость. Как его лицо меняется, а на нем корчат вымученную улыбку или напускное сочувствие.       Ги Хун догадывался, воспитание просто не позволило Ён Илю игнорировать трость — слишком заметное изменение в образе старого приятеля. Про себя Ги Хун поклялся, что заткнется в любой момент. Все, что потребуется — малейшая перемена в настроении Ён Иля, даже слабый сигнал скуки.       — Меня подстрелили тогда, — ответил он.       Невольно вспомнилось то последнее воспоминание, с которым Ён Иль оставил его, прежде чем уйти. Тогда Ги Хун решил, что Ён Иля убили. Он слышал выстрелы и хрипы… Но, видимо, что-то неправильно понял, либо уж память и тут его подводила.       — Теперь у меня проблемы с коленным суставом. Не буду грузить медицинской терминологией. Просто скажу, что мой диагноз в конечном счете занимает четыре строчки в медкарте. Хах, но это не мешает всяким докторишкам прописывать мне кучу бесполезных бадов, примочки с мочой оленя или секретом бобра и прочую лабуду из народной медицины.       Рука расслабленно держала пустой бокал. Ги Хуну некуда было его деть: слева от него сидел Ён Иль, справа к скамейке примыкал тонкий поручень. Заметив чужую проблему, Ён Иль аккуратно забрал бокал и отставил его в сторону. Ги Хун сжал немного влажные от холодного конденсата пальцы, заторможено размял оставшуюся в центре ладони пустоту. Потеря обычного предмета подействовала на него странно. Вдобавок волновало чужое внимание. Ги Хун все еще ощущал щекой, как Ён Иль пристально смотрел на него сбоку.       — Чем вы сейчас живете? — продолжил спрашивать тот.       — В основном лечусь, — Ги Хун мысленно чертыхнулся. Треклятая тема вернулась в их беседу. Его жизнь была не такой уж и интересной.       К счастью продолжать не пришлось: к ним подоспел мужчина.       — Господа, все готово к началу, присоединяйтесь, — посылая им улыбку, сообщил гость. Или официант — Ги Хун так и не разобрал, кто есть кто. И те, и другие на этом вечере были одеты одинаково хорошо.       Ён Иль выпрямился, поднимаясь. Ги Хун встал следом. Больная нога подвернулась, и он тут же оступился. Что-то упругое подхватило его под мышку, пресекая падение.       — Осторожнее.       — Извините, — Ги Хун встревожено посмотрел на Ён Иля. Тот кивком головы успокоил его: никаких проблем. И все же для Ги Хуна проблема была. Он уже привык и к трости, и к своей хромающей походке. Но ноги почему-то решили подвести и опозорить его именно сегодня.       Ги Хун попытался успокоиться, понимая, что от него и так веет чрезвычайной тревожностью.       — Поговорим позже еще?       — Я уже скоро поеду, — сообщил Ги Хун о своих ближайших планах сбежать. Начиналось мероприятие, а значит и самая шумная часть вечера. Тем больше, что главный праздник предстоял впереди, а с него так просто уже не смоешься. Так что следовало поберечь силы.       На миг на лице Ён Иля промелькнуло необъяснимого рода разочарование.       — Тогда увидимся на свадьбе. Был рад снова повидаться с вами, Ги Хун, — он легонько подергал его за рукав пиджака, как делают только очень близкие друзья.