Реституция

«Раскрыть свою личность равносильно смерти»

(с)

Фронтмен, 1 сезон 3 серия

      По мрачному взгляду Ин Хо стало ясно, что признаться ему предстоит в чем-то очень личном. Раз за разом, подходя к грани, за которой начиналась правда о нем самом, Ин Хо делал шаг назад. Ему всегда требовалось еще немного времени, еще отсрочек. Стоило какому-то внешнему раздражителю повлиять на него, как он тут же уходил в защиту. Он готов был и сейчас уйти в сторону, если бы только его не загнали в угол.       Впервые Хвану Ин Хо не оставили шанса для отступления.       Сидя на краю кровати, он не смотрел на Ги Хуна и словно обращался к кому-то другому:       — Моя мать всегда говорила: хочешь вспороть чужой разум — будь готов приоткрыть собственный.       Ин Хо не пытался начать оправдываться и убеждать Ги Хуна в абсолютной несправедливости его обвинений. И столь нехарактерное этому человеку смирение пугало сильнее его предстоящего признания.       Секунды шли. Чем больше Ги Хун задумывался о выдвинутых уликах, тем более нереалистичными они становились. Каким-то образом Хван Ин Хо, даже не попытавшись снять с себя подозрений, повлиял на его сознание, подселив туда сбивающую с толку крупицу сомнений.       — Мои связи, мои деньги, моя уверенно выстроенная жизнь во всех ее сферах… я сказал, что этому всему есть объяснение. Оно есть, — во взгляде напротив образовалось два черных провала. — Дело в том, что я действительно победитель. Но не в том сезоне, где мы с тобой познакомились. Прежде я уже принимал участие в играх.       От замешательства моментально ослабли конечности. Ги Хун подался вперед, чтобы посмотреть в опущенное лицо Ин Хо испепеляющим взглядом, но так и не сумел проявить должной угрозы.       — О чем ты, черт возьми, говоришь?       Что-то холодное скользнуло между ребрами. На секунду Ги Хун пожалел, что вообще затеял разговор.       — Я принимал участие в играх 2015-го года.       Ги Хун вскочил с места, заметался в суете, в поисках укрытия. Он был все еще голый. Однако, в сравнении с услышанным, все остальное вмиг стало неважным.       Не придумав ничего лучше, он заперся в ванной комнате. Сунул под кран дрожащие руки, пытаясь избавиться от накатившей удушающей духоты.       — Ги Хун, — послышался тихий стук о дерево. — Поговорим через дверь? Открой.       В ушах стало глухо, как если бы туда залилась вода. Потревоженное резким движением колено начало нещадно ныть. Ги Хун тер себя по плечам, испытывая неожиданный прилив адреналина и паники, почти переполнивших слишком тесную для них оболочку. Он попытался успокоиться. Прислушался к ощущениям внутри. Там все вопило от ужаса и притупившейся боли.       — Ги Хун?       — Тогда что ты делал на этих играх?       — Я был кем-то вроде подсадной утки. Приставлен присматривать за игроками, наводить смуту, где надо, провоцировать конфликты или, наоборот, их решать, если это требовала накаленная обстановка. Ничего сверхсерьезного, так, мелочи, мелкие дрязги. Наверное, это обычная практика, и такие люди есть в каждом сезоне.       Ги Хуна накрыла странная тоска от невозможности вернуть момент, что длился десять минут назад. Он так хотел откатиться туда, оказаться в том мучительном неведении и просто не знать той чепухи, которую слышал сейчас. Это было лживое, но куда более приятное место.       — Родной, — дверная ручка опустилась вниз и так же осторожно вернулась на место. — Давай остынем и поговорим с глазу на глаз?       Ги Хун натянул на плечи банный халат и резко распахнул дверь, едва не сбив с ног стоящего за ней Ин Хо.       — Зачем тебе все это было нужно?       — Боже, Ги Хун. Ты еще за нож схватись.       — Я задал вопрос! Отвечай!       Ин Хо снова сел на край кровати. Помолчал, тщательно подбирая слова, чтобы наконец пролить свет на свою темную суть.       — Все эти годы после победы я чувствовал за собой слежку. Куда бы я ни пошел, я ощущал на себе взгляд. Не знаю точно, как там все работает, но они зачем-то присматривали за мной. Наверняка делали это со всеми победителями. Ты тоже чувствовал это, они и за тобой следили, так ведь?       Ги Хун чувствовал. Особенно сильно паранойя мучила его первые месяцы после больницы.       — Я сходил с ума. В какой-то момент они поняли, что я их замечаю. Эти люди связались со мной и предложили поработать на них в обмен на полную свободу. Я согласился. Мне казалось, если я снова попаду в ту среду, то верну контроль над ситуацией. Хотя бы на время. Были и личные мотивы. Мне хотелось внедриться в систему, понять, как эти люди действуют. Но больше всего я хотел отвоевать себе хотя бы несколько лет покоя. Сейчас я вижу, что план так себе. Тогда это казалось хорошей идеей.       Ги Хун тряхнул головой, как в попытке избавиться от бредовых мыслей. Он уже толком не знал, что ожидал изначально услышать. Тогда ему казалось, какое бы сумасшедшее обвинение он ни выдвинул, Ин Хо найдет ему толковое объяснение. Он вынет эту недостающую деталь, которая всегда оставалась на виду, но которую Ги Хун почему-то не замечал. И все встанет на свои логически верные места. Но теперь, узнав столь странную версию, как все обстоит на самом деле, Ги Хун только сильнее запутался.       — И что, они просто связались с тобой и предложили некую работу? Как эти люди вообще поняли, что ты готов сотрудничать?       — Когда начинаешь копать под них, сразу же усиливается слежка. Не заметить их становится уже невозможно. Однажды я просто подошел к человеку, что был приставлен ко мне, и попросил связать меня с главным.       — И они просто согласились?       — Да. А я в свою очередь поверил, что этот кошмар кончится. Они действительно отстали на какое-то время.       — А сейчас? Снова следят?       — Я больше чем уверен в этом.       Ги Хун чувствовал себя ужасно неуверенно. Новая информация давала так много. И вместе с тем не давала ничего. Наверное, ему следовало требовать подробности, задать целую тонну вопросов. Правда наконец-то была рядом. Но Ги Хун просто терялся в непреодолимом молчании, не зная, что сказать. Он по-прежнему мало что понимал в личности Хвана Ин Хо, словно тот создал между ними новую пропасть. Он снова поставил Ги Хуна перед новым трудно воспринимаемым фактом о себе и закрыл дверь с той стороны, бросив Ги Хуна в полнейшем бессилии.       — Подсадная утка… — взвесил он столь странное определение. — Что конкретно ты должен был делать? Какие тебе тогда дали поручения?       Обычно не одобряющий допросов Ин Хо сейчас звучал смиренно и даже виновато. Ги Хун четко демонстрировал, что находится в одном шаге от того, чтобы тронуться рассудком. Ин Хо понимал: он не в том положении, чтобы выстраивать личные границы. Он отвечал на все. И вместе с тем, Ги Хун никак не мог отделаться от мысли, что ему не говорили ничего конкретного.       — В основном агитирующие. В случае определенных ситуаций, нужно было внушать людям те или иные мысли. Подогревать азарт к игре, вражду между командами, если такие появятся. В приоритете должен был оставаться выигрыш, а не сохранение жизни. Такие мысли было поручено гасить. По-разному выходило, в зависимости от ситуации, и я должен был сам эту ситуацию контролировать. Четкого регламента, как действовать, мне никто не давал.       — То есть, твоя задача была мутить воду. Это явно из-за меня придумали. А ко мне подойти тебе тоже поручили?       — Нет, — строго и несколько оскоблено припечатал Ин Хо. — Это была моя инициатива.       Прикрыв глаза, Ги Хун глубоко вдохнул и с силой выдохнул, ощутив, как болезненно стянуло в области ребер.       — И сколько ты докладывал?       — Немного. В итоге я оказался не очень надежным и полезным. Я отбился от рук и куда больше действовал в своих интересах. Я участвовал в мятеже, помнишь? Поэтому они вывели меня из игры при первой же возможности.       Ги Хун отошел к окну в новом приступе охвативших его эмоций. Он не мог поверить своим ушам. Облик нового Ин Хо никак не укладывался в голове. Его не получалось проанализировать, хотя бы схематически нарисовать себе, словно тот был просто вымыт из его воображения.       — Тогда кто выиграл в последнем сезоне, если не ты?       — Не знаю, Ги Хун. Я не знаю, что случилось после бунта, кто выжил, а кто нет. Меня выкинули почти сразу же после тебя.       — Зачем сохранять жизнь тому, кто оказался бесполезен? Легче же пристрелить.       — Может победителям гарантирована какая-то неприкосновенность? Не знаю. Тебя ведь тоже не убили.       — Но зачем это все тебе? — все еще не понимал Ги Хун. — Только чтобы они отстали? Это единственная причина?       Ин Хо хмыкнул, услышав что-то явно не соответствующее его приоритетам и логике.       — Не сказать, что я особо сопротивлялся этой сделке. Моя роль казалась тогда легкой ценой за свободу. Кроме того, ты ведь знаешь, мне нравится копаться в устройстве людей и манипулировать их сознанием. Мне выдалось удачное поле для тренировки.       Ги Хун все мысленно повторял про себя услышанное, как если бы до конца не верил в новую страшную правду. Вместе с тем, он опасался, что и ее вот-вот могли вырвать из рук. Настолько хрупкой и невнушительной она выглядела. Ему становилось необъяснимо тревожно. Смятение, неверие и медленно разгорающаяся ярость напомнили то гадливое чувство загнанности, в котором Ги Хун жил год назад, когда только вышел из больницы.       Он обернулся к Ин Хо, медленно, презренно сощурившись.       — Ты и больную жену тоже придумал?       Ин Хо увел взгляд в сторону.       — Нет. Просто все это была устаревшая информация. Моя жена действительно умерла, я вернулся домой с деньгами на ее лечение, но не успел ее спасти.       — Ин Хо! — вскрикнул Ги Хун, заставив того вздрогнуть. — Ты слышишь себя? Кто ты такой? Я тебя вообще знаю?       Ин Хо поднялся, зашагал к Ги Хуну.       — Прости, ты бы не поверил мне раньше.       — А сейчас, думаешь, верю? — Ги Хун вскинул ладонь, жестом останавливая Ин Хо. — Боже. Да что, черт возьми, происходит? Тебе осталось только признаться, что ты долбанный иллюминат, якудза или глава мировой террористической группировки и героинового синдиката.       — Нет, ничего такого.       Ги Хун скривился в болезненной насмешке. Он не видел ничего забавного в том, чтобы отвечать на эти ироничные выпады. Ин Хо стоило сосредоточить внимание на другом. Бросить все силы на то, чтобы найти по-настоящему стоящий аргумент, почему все это так долго держалось в тайне от Ги Хуна. Какого черта? Какого! Гребаного! Черта! Этот человек просто заявил ему, что все это время немного так приуменьшил свою значимость в играх и обстоятельства их первой встречи. Как Ин Хо мог говорить об этом так легко, словно мир только что не тряхнуло? В то время, как Ги Хуна просто разрывало изнутри. В то время, как его сперма еще даже не до конца вытекла из него.       — Злишься на меня? За то, что я схитрил, чтобы только быть ближе к тебе?       Липкий холодок прошелся по внутренностям Ги Хуна.       — Я злюсь потому, что ты мне врал. Ты и прежде мне врал, но это уже перешло все границы… Ты патологический лжец. Если ты кого-то обманул, то не от того, что ты умнее или хитрее. А потому, что тебе верили больше, чем ты того заслуживал.       — Ги Хун.       Он быстро оделся, едва разбирая, что натягивает на себя. Все это время Ин Хо маячил за спиной.       — Куда ты? Посмотри на меня, Ги Хун.       Ги Хун старался не слушать. Впрочем, удавалось ему это без особого труда. В ушах все еще бурлила кровь.       — Я просто действовал по обстоятельствам.       Ги Хун не реагировал, не смея упрекать Ин Хо в том, что тот начал говорить одно и то же. Менялась только форма фраз.       Ин Хо взял его за плечи и заглянул в лицо. Ги Хун увидел в чужих глазах уязвимость и страдание. Наверное, на этот раз Ин Хо сказал всю правду, и это далось ему нелегко. Ги Хун любил людей. И потому чувствовал странную иррациональную жалость к Ин Хо и его положению. Стало до обидного горько. За всем этим явно стояла какая-то смольно-черная история, мрачные останки воспоминаний Ин Хо, ушедшие в подавленное. Ги Хун хотел быть к нему добрее, но не мог себе этого позволить сейчас.       — Пожалуйста. Не уезжай.       Ги Хун невидяще покачал головой.       — Мне нужно подумать.       

…

      Он вернулся в их с Джун Хо арендованный штаб — захламленную комнату в старом подвальном офисе без окон. Карта Сеула на стене пестрела отметками. Пахло здесь пылью и озоном от старой техники.       — Вы ведь понимаете, господин Сон, что рискуете собой ради не самого надежного плана? — Джун Хо с тревогой выслушал рассказ о Треугольнике, чипе и причале на юго-востоке и не помедлил выложить все свои опасения. — Он появляется именно сейчас, когда вы начали самостоятельный поиск. У него есть полезная информация, доступ к перевозке оружия. И главное, у него теперь есть вы. Идеальный расходный материал.       — Я знаю, как все это звучит, — Ги Хун сел за старенький стол, покрытый выцветшими кругами от кружек. На нем стояли два ноутбука, соединенных кабелями с внешним жестким диском. — Ему на руку моя одержимость. Он знал, что я клюну, потому что предлагает то, чего я хочу больше всего — прямой билет на остров и встречу с фронтменом.       Джун Хо подошел к карте на стене, будто хотел что-то найти на ней. На самом же деле, Ги Хун знал: Джун Хо избежал зрительного контакта. Разговор о главном распорядителе игр всегда доставлял ему какой-то непонятный для Ги Хуна дискомфорт.       — Глупо умереть возможно ни за что. Люди Джон Ука не будут рисковать ради вас. Если что-то пойдет не так, вас бросят в ту же секунду. Вы в этом плане всего лишь возможная сопутствующая потеря.       — Именно поэтому я предлагаю разработать свой план. Вот как мы поступим: за этим чипом будешь следить и ты.       Джун Хо наконец-то отвернулся от карты и встретился с Ги Хуном взглядом. В этот момент между ними снова восстановилась та самая немая связь, что однажды сблизила их. Идея ему понравилась.       — Мы не отказываемся от его информации, — произнес Ги Хун, потирая ноющее колено. — Она нам нужна. Местонахождение причала, схема отбытия контейнеров, процедура проверки… Сами мы этого не добудем. Но мы не пойдем на поводу у этого человека. Мы подготовимся.       Стало тихо настолько, что Ги Хун услышал, как гудят лампы и монотонно работает вентилятор.       — А что насчет чипа?       — Он вживит его за несколько дней перед отплытием прямо в мой сустав.       Джун Хо опешил.       — Он рехнулся?       — Я сам так думал, пока он мне не объяснил. Мой сустав уже оперировали. Для любого сканера моя нога — это уже зона помех. Ответственным за проверку потребуется веская причина, чтобы осмотреть это место повторно. А во время досмотра личного состава они не делают МРТ, только простой поверхностный скан на наличие инородных предметов в теле. Никто не додумается заглянуть внутрь сустава, если не будет особого приказа. А приказа смотреть мою ногу нет.       — Как это возможно? Вам же потребуется время на восстановление.       — Технически это возможно, — передал уверения Джон Ука Ги Хун. — Чип вводят через иглу для биопсии. Он помещается в какую-то биоинертную сумку или что-то вроде того… Прости, термины не моя сильная сторона. Знаю только, что эта полость не больше рисового зерна. После чип зашивают в ткани. Через три дня, по его словам, я забуду, что он во мне вообще есть. Единственный способ его обнаружить — отправить меня на операцию или на долгий, детальный МРТ-снимок. Но у них на это нет времени при приеме груза. Даже если что-то пойдет не так, они увидят шрам, и я расскажу об операции на колене. Тем более, что это так и есть.       Ги Хун про себя усмехнулся. Сказанные слова содержали жестокую, циничную правду. Его травма, ставшая причиной стольких страданий и боли, теперь могла послужить его же спасению. Все те месяцы лечения, операция, это долбанное колено, которое ноет теперь каждый день… Все это было не зря. Его не убили, когда он поднял бунт. Его изувечили. И именно потому, что он изувечен, его теперь можно провезти туда, куда здоровым попасть было бы сложнее. Его рана, его травма станет его же фальшивым пропуском.       — Откуда этот солдат столько знает о вас?       — Без понятия. Может, я легенда среди них?       — И, разумеется, у этого Джон Ука есть врач, который вас прооперирует и не задаст лишних вопросов.       Ги Хун пожал плечами, подтверждая сказанное.       — Слишком все складно, — покачал головой Джун Хо. — Господин Сон, вы должны четко понимать, если они чип найдут, если они догадаются… Они не просто убьют вас. Они вырежут это вместе с куском ноги, чтобы понять, как вы это сделали. И что-то мне подсказывает, это будет медленно и больно.       Ги Хуну было по-своему приятно, что Джун Хо так тревожится о нем. Хотелось успокоить его, заверить, что все в порядке. Но тогда пришлось бы передавать слова Треугольника о том, что Ги Хун в фаворитах у фронтмена, поэтому есть шанс избежать пыток. Фронтмен уже однажды не убил его. Значит, у него свои счеты и мотивы… Но даже скажи Ги Хун все это, Джун Хо просто так не доверится его слепой вере. Он в их тандеме был холодной головой, а Ги Хун — импульсивным двигателем.       Он посмотрел на свою ногу. Она пронзительно ныла, точно чувствуя, о чем они говорят. Ги Хуну теперь все чаще казалось, что боль не уйдет никогда. Воспоминания о ней останутся с ним до смерти. Не только о пуле, но и о том, как он сам, по своей воле, согласится превратить это место в тайник и билет в один конец.       — Он хочет вживить чип за несколько дней до отплытия? Почему бы не сделать это заранее, не дождаться, пока нога окончательно заживет? Я подозреваю, он опасается, что вы сбежите с этим чипом.       — Какая ему разница, пойду я один на это или в составе его плана? Он знает, чего я хочу, и это ему выгодно.       — Я все еще не доверяю ему, господин Сон.       — Я тоже. Но, боюсь, что если не попробую, то сильно пожалею. И потом, его недоверие по своей сути нормальная реакция. Будь у него все схвачено, он бы не подстраховывался сейчас. А так мы не доверяем ему — он не доверяет нам. Мы в равном положении.       Ги Хуну уже едва удавалось убедить Джун Хо в своем сдержанном оптимизме. Тот по своей природе был слишком человечным. Он смотрел не столько в сущность плана, сколько в самого Ги Хуна, а риски взвешивал тщательнее, чем возможности. Ги Хун не судил его за это. Однако для него встреча с Джон Уком стала детонатором, взрывной волной, от которой у Ги Хуна заложило уши, но прояснилось в голове.       — Нам нужно все хорошо продумать, — с выраженным в тоне сомнением подытожил Джун Хо. — Вы осознаете, что вас убьют сразу же, как только что-то пойдет не так?       — Вдруг нет?       Джун Хо изумился такой упрямой и безрассудной самоуверенности. Он подошел к столу и допил остатки энергетика из банки. Что-то заставляло его душу метаться. Ги Хун подозревал, что причина не только в его человеческом сочувствии, но не мог себе объяснить, почему так думал.       — Раз его план настолько гениален, почему он раньше не нашел нас?       — Может, проблема с поставкой этого чипа. Это же какие-то там новейшие технологии.       — Вы верите, что чип действительно существует?       — Не знаю, но он говорил так, словно я ему действительно нужен. Не представляю, как еще все это объяснить тебе, Джун Хо. Я учитываю большой риск впустую потратить свою жизнь. Но еще знаю, что не воспользоваться возможностью будет глупо.       Разговор быстро вымотал Ги Хуна. Он не мог дать Джун Хо ответы на все его вопросы. У него их просто не было.       — Знаешь, последний год я много болел и принимал огромное количество препаратов. Каждый раз, открывая новую пачку очередных лекарств, я замечал, что инструкция всегда оказывается сверху. С какой стороны ни открой, этот долбанный вкладыш лежит поверх блистеров. В какой-то момент я подумал, что инструкция внутри коробки существует в состоянии суперпозиции. Но как только вскрываешь коробку, ее положение определяется исключительно со стороны открытия коробки.       Джун Хо вопросительно нахмурился, посмотрев на Ги Хуна. Заметив на его лице легкую мечтательную улыбку, он с облегчением выпалил:       — Вы шутите, господин Сон?       — Я просто пытаюсь сказать, что, как бы там ни было, нам все это нужно. Как бы ни лежала инструкция внутри коробки, нам все равно нужно ее открыть. И есть шанс, что теория с суперпозицией рабочая, и мы сунемся с правильной стороны.       Тусклая люминесцентная лампа мигнула, издав характерный треск. Сухой, металлический «цок», будто внутри трубки что-то переключилось — звук был коротким, как щелчок зажигалки. На секунду в комнате стало темно. Затем лампа зажглась снова, но свет ее сделался чуть холоднее, а гудение напряженнее. Это окончательно заставило окружающую обстановку сжаться, как пружину. Все теперь было пронизано этим чувством ожидания, что следующий щелчок может наступить в тот самый момент, когда они что-то увидят.       Лампа мигнула снова, на этот раз тише. Гул на мгновение стих, а затем вернулся — ровный, почти убаюкивающий. Ги Хун заметил, как на карте дрожат тени от их фигур. Джун Хо поднял голову, мельком глянул на лампу, потом перевел взгляд на Ги Хуна.       — Я что-нибудь придумаю, господин Сон. Дайте мне несколько дней.       

…

             Даже открывшаяся правда так и не позволила Ги Хуну до конца разобраться в личности Ин Хо. Победа. Последующая слежка. Работа на распорядителей игр. Подсадной игрок… Не получалось связать все это воедино. Что-то ускользало от Ги Хуна, извиваясь вокруг его пальцев и не давая себя поймать.       Впрочем, последнее время его сознание как-то не сильно старалось сконцентрироваться на этом. Ги Хун занимался другим, ему было не до разбирательств с Ин Хо. То ли его действительно отвлекало их с Джун Хо большое дело. То ли чертов Хван Ин Хо каким-то чудесным образом умудрился повлиять на его разум и запретил даже мысленно критиковать свою личность. В какой-то момент он просто ушел на второй план, как если бы решил дать Ги Хуну время остыть.       Одно только Ги Хун не забыл: Хван Ин Хо подтвердил, что он хронический лжец. И ложь всегда была для него как глоток свежего воздуха. Эгоист, манипулятор и балабол до кучи, он утаивал уже не просто мелочи, а значительные факты о себе, которые в корне меняли все представление об этом человеке. Долгое время Ин Хо не признавался, что он бывший полицейский. Ги Хун так и не простил ему этот обман, хоть и привык это скрывать. А уж такая крупная ложь, как участие в качестве подсадного игрока, уничтожила огромную часть доверия к этому человеку.       Еще до случившегося Ги Хун заметил, что Ин Хо стал куда-то пропадать. Прежде в его распоряжении имелось достаточно свободного времени. Теперь же какие-то дела ежедневно съедали у него большую часть суток, словно его работа была сезонной.       Поэтому Ги Хун не ожидал встретить его дома. Он заехал забрать свои вещи с полной уверенность, что они с Ин Хо разминутся. Но как только Ги Хун закончил, знакомый автомобиль въехал во двор.       Они столкнулись в гостиной. Ин Хо ничего не сказал, увидев Ги Хуна, но было заметно, что его появление здесь долгожданное.       Он доставал еду из коробок и перекладывал ее на тарелки. Одну из них Ин Хо сдвинул в направлении Ги Хуна, как только тот подошел что-то сказать на прощание.       — Это блюдо разрешено брать на вынос только мне. Ресторан очень бережет секрет шеф-повара, но ты же помнишь, я человек со связями… Попробуй. Редкий деликатес. Его подают всего одну неделю в году.       На тарелке лежал крошечный кусочек говядины с красивым сочным разрезом. Ги Хун догадывался, что такие шедевры кухни едят медленно, наслаждаясь гастрономическим удовольствием. Вместо этого он взял мясо прямо пальцами и целиком запихал себе в рот. Немного прожевал, а затем выплюнул обратно на тарелку.       — Хрень снобская.       — Я тебя обожаю, — Ин Хо с нежностью улыбнулся, словно Ги Хун признался ему в любви, а не выкинул редкостный по своей мерзости номер.       Ги Хун перехватил в свободную от трости руку свой саквояж и шагнул к выходу.       — Можем поговорить?       — Ты не хочешь ни о чем со мной говорить, — с искусственной терпимостью произнес Ги Хун. — Ты хочешь, чтобы я выслушал твою очередную правдивую историю, основанную на вранье.       На секунду их взгляды встретились. Прочитав в глазах Ги Хуна неуверенность, Ин Хо двинулся к нему в надежде спасти ситуацию. Но остановился, когда между ними оставалось не больше десяти шагов.       — Я не во всем врал. Просто не на все вопросы мог дать прямой ответ.       Смешно. И, увы, не лишено зерна правды. Да, Ин Хо никогда не увиливал от прямых вопросов. Он избегал раскладов, где бы эти вопросы прозвучали, а сам никогда не говорил ничего конкретного о себе. Раз не спрашивали, то и объяснять не надо. Для Ги Хуна жизнь работала по-другому. Если он что-то намерено утаивал, то это автоматически считалось враньем. Слова можно искажать, пользоваться ими, чтобы запутать, терять крупицу важного между всякой ерундой. Все это являлось ложью. Ин Хо часто возмущало, почему Ги Хун во всем искал подвох. Выходит, не зря. Чутье Ги Хуна не подвело.       — Ин Хо. Что бы ты сейчас ни сказал, как бы ни подал свою искусно слепленную речь, я все равно уеду сегодня.       — Я пока и не пытаюсь тебя отговорить. Я уже выучил урок: уважение к твоему «нет» — единственный путь к твоему «да». И капелька настойчивости.       Ин Хо протянул было руки в желании подойти и дотронуться до Ги Хуна, но в последний момент вновь остановил себя. Какое-то время он давил молчанием вытягивающихся минут и накалял обстановку своим смущающим испытывающим присутствием.       — Я просто хотел все обсудить и, не знаю… понять, что между нами происходит сейчас.       Ги Хун промолчал, и тогда нежный взгляд Ин Хо поменялся, став настойчивым.       — Какие планы у тебя сейчас?       — Неимоверное количество самых разнообразных планов.       — Куда ты теперь?       — Нет!       — Не скажешь? — брови Ин Хо дернулись, как если бы с ним в спор вступил ребенок.       — У меня нет причин этого делать. Это моя битва. Чем бы я ни поделился, ты это не одобришь и можешь только помешать.       Ин Хо сделал навстречу хищный, размеренный шаг. Импульс пробежался по косточкам Ги Хуна, знакомой щекоткой закрутил запястья. Хван Ин Хо требовал ответа. Хотя в этом не было ни малейшего смысла. Ин Хо просто не нуждался в информации о планах Ги Хуна. Казалось, он уже знал, все до мелочей. В его следящих за Ги Хуном глазах сидело это знание, как доказательство свойственных этому человеку силы и контроля.       — Останься со мной.       Кровь хлынула в лицо Ги Хуну в удушающем приступе. Он ожидал услышать что угодно, но не это.       — Что?       — Теперь я прошу тебя. Я просил много раз обещаниями, поступками, но никогда не говорил этого прямо. Сейчас говорю. Останься со мной, Ги Хун. Брось все и выбери меня. Обещаю, что бы ты ни оставил позади, я дам тебе больше.       В темных глазах напротив не было привычной хитрости или игры. Только тихая, почти болезненная просьба. Такие эмоции Ин Хо редко позволял себе демонстрировать.       Ги Хуну на секунду показалось, что перед ним действительно встал выбор. Воздух, пропахший поздней весной, в котором уже зарождалось лето, сделался необычайно сладким. В этот сезон все кажется проще. Жизнь проще, решения даются легко и без угрызений совести. И это было так чертовски заманчиво, что на мгновение у него перехватило дыхание.       — Предлагать мне такое после того, как столько времени врал?.. И не говори мне, что это все нельзя считать полноценной ложью. Ты всегда врешь, Хван. Такая у тебя натура. Я даже знаю, что ты сейчас предложишь. «Спрашивай, что хочешь, Ги Хун». Вот как это у тебя работает. Я должен догадаться о том, что ты в теории мог бы скрыть, и пока не задам прямой вопрос, ответа, а значит и всей правды, не получу. Например, ты никогда говоришь о своей семье. Только через мои ответы проводишь аналогию на своих родственников, на свою жизнь и отношения.       Ин Хо сдержанно перевел дыхание. Создавалось впечатление, что разговор вдруг стал для него скучным и назойливым.       — Это не самый лучший выбор темы…       Ну разумеется.       — Кто они? Или кем они были?       — Ги Хун…       — Лучше скажи всю правду.       — Это плохая тенденция. Едва я начинаю говорить это, ты сразу убегаешь отсюда.       Ги Хун было сейчас совсем не до шуток.       — Они были врачами, верно? Ты много времени проводил за помощью больным. Поэтому хорошо разбираешься в медицине?       Ин Хо колебался. Рассказ о семье явно мог его скомпрометировать. Сжатая челюсть нехотя расслабилась.       — Да.       — Да? И это всё? Я угадал или ты просто хочешь, чтобы я отстал от тебя?       — И то, и другое.       — Хах. Вот поэтому, Хван, нам не о чем говорить. В этом весь ты.       Он отвернулся, и руки Ин Хо тут же легли ему на плечи, останавливая, прося. Чужой лоб прижался к шее Ги Хуна, и даже через воротник чувствовалось, как пылала у Ин Хо кожа.       — Я знаю, что прошу слишком много, что слишком много на себя беру, ставя тебя перед таким выбором. Дело не в самоуверенности, я всегда сомневался в том, что однажды ты выберешь меня. Но сейчас я в таком положении, что мне ничего не остается, кроме как просить и надеяться. Все это время, которое мы провели вместе, было прекрасным. Оно дало мне так много. Это было так приятно, я проживал свою лучшую жизнь и со временем начал эгоистично хотеть, чтобы ты никогда не нашел ответы на свои вопросы… Просто чтобы я мог остаться с тобой навсегда и быть тем, кем я не являюсь.       Ги Хун шокировано обернулся.       — Да о чем ты говоришь?       Казалось, Ин Хо даже не понял вопроса. Он мысленно затерялся в своих глубоко засевших чувствах, которые сейчас вопреки его обороне выходили на поверхность. Взгляд его горел, ни на чем долго не задерживаясь.       — Пожалуйста, останься со мной. Я дам тебе все, что захочешь, все, о чем ты попросишь, о чем только подумаешь — будет твоим. Просто выбери меня.       К горлу Ги Хуна подкатился удушливый ком. Он смотрел на человека перед собой, который за несколько месяцев стал для него всем: опорой, раздражителем, единственным, кто видел его насквозь и не отворачивался. Ему нравилась его опека, нравилось, как он ощущал себя с ним. Ги Хун расцвел в его энергии. На миг он почти поверил, что сможет остаться. На него находили разные эмоции, от сомнений до решимости. Но сильнее всего оказался давно сделанный выбор. Ги Хун просто не мог жить для себя, пока где-то там продолжалась игра. С теми же ставками, с той же кровью и беспечной жестокостью…       Он медленно разлепил губы, шепотом выдавил сухие от спазма в глотке слова:       — Я должен идти.       — Почему? — повысил голос Ин Хо. — Что там такого важного? Что важнее твоей жизни, которая у тебя есть сейчас?       — Ты так ничего и не понял! Это и есть моя жизнь! Если я отступлю, если просто забуду, я стану тем, кто проиграл.       — Ты и так проиграл, — обронил Ин Хо с каким-то болезненным смешком. — Проиграл в тот момент, когда покинул остров. Только не хочешь в этом признаться себе.       Ги Хун не ответил. Что бы Ин Хо ни говорил теперь, это не имело значения.       — Отпусти мою руку.       Ин Хо тут же ослабил хватку так, чтобы Ги Хун освободился. Он отшагнул назад. Воздух между ними стал шире, холоднее. Ин Хо посмотрел Ги Хуну в глаза не с осуждением, а с усталой болью от предательства. Ги Хун искал напоследок правильные слова. Что-то взвешенное и емкое. Что-то обещающее, но категоричное.       — Ты зациклен и одержим.       — Да. И это чувство, которого я искал всю свою жизнь.       — Ты хочешь, чтобы я жил только для тебя. Это неправильно.       — Да. Я ведь могу жить для тебя, — выпалил Ин Хо с новообретенной энергией. — Я всегда был один. На протяжении жизни, кто бы меня ни сопровождал, никто не видел настоящего меня, не чувствовал, не знал и даже не интересовался, чего я по-настоящему хочу. Но я никогда не любил брать. Куда больше я отдавал, и это всегда приносило мне подлинное счастье. Для меня не существует чего-то слишком трудного и дорогостоящего, если оно предназначается человеку, к которому я привязан. Поэтому, обещаю, ничто более в этом мире тебе не грозит. Я даю тебе гарантию самых нежных отношений, где будет любовь, забота, надежность, секс, близость, потакание и все то, чего сам захочешь. Я не самый хороший человек, но клянусь, я отдам больше, если наконец получу то, что по-настоящему хочу. Мне нужна такая малость, Ги Хун. Только твоя преданность.       Ги Хуна смутили столь чувственные обещания и признания. Но куда больше — несправедливое отношение Ин Хо к себе.       — Ты хороший человек. Плохие люди не становятся донорами, не жертвуют почки, а ты жертвовал, ты наверняка еще и кровь отдавал не раз.       Ин Хо горько усмехнулся. В его словах услышали вовсе не то, что он пытался донести.       — Я не хороший человек. Почку я отдал своему брату, а не какому-то никчемному червяку на очереди трансплантации.       — Но ты же… ты же сказал, что отдал ее сестре, — Ги Хун задохнулся, осознав, что Ин Хо только что сболтнул лишнего. Еще одна нелепая ложь. — Зачем было врать еще и об этом?        — Иначе ты начал бы спрашивать меня о брате.       Ги Хун не знал, что и сказать. Даже теперь Ин Хо находил способ делать из него дурака. Разве это ответ на его вопрос? Разве сейчас Ин Хо не следовало бы повести себя иначе?       Что такого в вопросах о брате? Ги Хун так и не спросил, резко утратив желание вообще что-то знать об этом человеке и его тайнах. Плевать!       Он двинулся к выходу, скрывая поспешность за напряженностью в ноге.       — Почему? Почему всем другим ты хочешь помочь, но не хочешь помочь мне? Почему ты бы кинулся к любому нуждающемуся, который плевать на тебя хотел, но не ко мне? Не к человеку, который был добр к тебе. Который сделал и продолжает делать все, чтобы вытащить твою голову из задницы? Что не так со мной? Разве я не заслужил немного твоей доброты?       Уже какое-то время назад Ин Хо смекнул, что угрызения совести на Ги Хуне работали на порядок лучше, чем запугивания. Сработали и теперь. Ги Хун остановился в колебаниях. Конечно же ничто бы не заставило его повернуть назад. Но кое-что было способно сделать его дорогу труднее. Однако какой бы та ни вышла, Ги Хуну с нее не сойти. Не для этого он столько ломал себя, рушил стены собственными руками. Он не мог просто отступить на половине пути. Не после того, чего ему уже удалось добиться. Если он остановится, то все, через что он прошел, станет бесполезным. Он сам станет бесполезным. Ги Хун хотел остановить игры. Он хотел справедливости, хотел, чтобы те, кто придумал этот кошмар, ответили за каждую смерть. Не люди виноваты, не они порождают систему. Безысходность толкала их к бесчеловечности. Нет ничего унизительнее, чем выживать. Нет унизительнее жизни, где любая непредвиденная трата — это прореха в бюджете, которую потом неоткуда восстанавливать.       Рука медленно опустилась на дверную ручку. Жест, как поставленная точка в разговоре.       — Ты всегда это делаешь, Ги Хун. Каждый раз, когда мы сближаемся, ты пытаешься откатить все обратно. В последний раз ты сказал, что я дорог тебе. Вот только почему-то первый, кого ты готов бросить — это я. Так ты ценишь то, что тебе дорого? Останься со мной, Ги Хун. Я дам тебе, что бы ты ни попросил. Прошу тебя. Хоть раз выбери меня.       Ин Хо остановился позади, опустил пальцы на его протянутую к дверной ручки ладонь. И это прикосновение в который раз показалось Ги Хуну очень знакомым, но оно так до конца и не дало себя узнать.       — Я вернусь, — пообещал он, прежде чем закрыть за собой дверь.       

…

             В Корее наступил сезон дождей, и вся духота воздуха оседала на коже, создавая под одеждой парниковый эффект.       Сегодня была та самая ночь, когда тишина в баре казалась тяжелее выпитого алкоголя.       Ги Хун сидел в дальнем углу, там, где свет едва касался его лица. Третья бутылка соджу перед ним почти опустела, и он наконец-то чувствовал подкатывающее к мозгам опьянение.       Он смотрел на свои руки. Те неподвижно лежали на столе, будто чужие. Пальцы слегка подрагивали. Ги Хун сжал их в кулаки, пытаясь унять тремор, но это не помогло. Какое до боли знакомое состояние. Словно и не было этих долгих месяцев реабилитации.       Он провел ладонями по лицу, по щетине, задержался на висках, силясь поймать ускользающую мысль. Колено ныло уже какой день подряд. Не так, как раньше, а глухо, тяжело, точно в предчувствии неминуемой боли. Ги Хун неоднократно тер его через ткань брюк в напрасной попытке успокоить. Боль больше не уходила. Теперь она стала частью него, как память, которую он не мог вернуть, как будущее, которое он выбирал.       Где-то за барной стойкой брякнула посуда. Ги Хун поднял голову и посмотрел на свое отражение в зеркале. Интересно, что бы сейчас подумала мать, увидев его таким? Наверное, покачала бы головой и сказала, что он всегда был слишком упрямым. Слишком бестолковым. Слишком… ищущим.       Что бы сказала Ка Ён? Ги Хун обещал ей, что все будет хорошо. Что станет для нее полноценным отцом, а не тенью, которая иногда вспоминает о ней между одной битвой и другой. Он не солгал, надеясь, что очень скоро сделает это правдой. Осталась последняя битва.       Он глотнул соджу. Газированный и ужасно сладкий напиток раздражал слизистую горла. Ги Хун пил медленно, растягивая порцию за порцией, хотя удовольствие не приходило. Наверное, впервые он ничего не искал на дне стакана. Просто пил, не зная другого занятия. В его пустой жизни не нашлось места увлечениям. Когда-то он проигрывал деньги на ставках. Сейчас и этого не осталось.       Что-то сидело внутри, и Ги Хун не понимал, стоит ли ему прислушаться или прогнать это. Оно свербело в нем, как боль в колене, как постоянное чувство, что он что-то упускает. Джон Ук. Чип. Остров. Игры. Ги Хун почти согласился. Почти сделал это. Остался один шаг. Один звонок, одно «да», и пути назад не будет.       Когда бутылка опустела, он наконец-то понял, что скучал. По жизни, где был нужен, где он что-то значил, где от него что-то зависело. Игры дали ему это острое, опасное, почти наркотическое ощущение. И теперь Ги Хун гнался за новой дозой. Только вместо игр — борьба с ними. Вместо ставок — жизнь.       Ты не герой. Ты просто игрок, который не может остановиться. Ты никогда не вернешься к скачкам. Не после того, как сыграл на саму смерть!       Ги Хун сжал челюсти. Нога заныла сильнее, и он поморщился, сжал пальцами колено. Кожа под ладонью горела, точно внутри тлел огонь.       Ги Хун вылил последние капли соджу в стакан. Он устал. Казалось, если сейчас закроет глаза, то уже не откроет их. И все же веки его пьяно опустились. В голове стало пусто и шумно одновременно. Он почти слышал голоса тех, кого потерял. Чон Бэ. Сан Ву. Мама… Все они смотрели на него откуда-то из темноты, и каждый молчал. Но их молчание казалось тяжелее любых слов.       Ги Хун вздрогнул от прошедшей по столешнице вибрации. Телефон подавал сигнал вызова. Ему редко звонили. Да и он по странной инфантильной привычке почти никогда не брал трубку с неизвестный номеров. Но сейчас горящий свет экрана буквально выражал не терпящую возражений просьбу взять трубку. Словно тот, кто звонил, знал наверняка, что Ги Хун замышляет.       Он ответил, решив прислушаться к шестому чувству, которое не раз спасало ему жизнь.       — Слушаю.       — Игрок 456. Как поживает ваш славный план? Или, говоря точнее, бесславный?       Дыхание запнулось, сердце упало в желудок. Короткой фразы хватило, чтобы узнать в искаженном модулятором голосе фронтмена.       — Не понимаю, о чем ты.       — Бросьте, — в интонациях ведущего угадывалась насмешка. — Вам бы стоило реализовать себя в сценаристах. Вы пишете слишком очевидные сценарии. Зрители любят такое считывать.       Ги Хун ощутил, как холодный пот выступает на его спине. Минуту назад он чувствовал себя выброшенным на обочину ничтожеством. Теперь же где-то глубоко внутри просыпался азарт. Ведь Ги Хун снова был в игре.       — Если знаешь, то зачем звонишь? — сказал он, стараясь звучать ровно. — Так сильно боишься моего плана?       — Я звоню, чтобы поговорить, — голос фронтмена оставался спокойным, даже дружелюбным. — Вы всегда недооценивали силу диалога, полагая, что если у вас есть план, то это уже победа. Но созданный на чистом упрямстве план — это путь в никуда.       — Мы уже пытались однажды поговорить, — резко ввернул Ги Хун. — Ты мне ничего не сказал тогда, пока я лежал у твоих ног. Зачем тебе выстраивать какой-то диалог сейчас?       — Потому что тогда вы лежали, мы не были на равных. А сейчас вы сидите. Вам нужна помощь, даже если вы не хотите себе в этом признаться.       Ги Хун усмехнулся. Это было грубо даже для такого ублюдка, как фронтмен.       — Ты мне предлагаешь помощь? После того, как пристрелил моих друзей? После того, как вышвырнул меня из игры в качестве урока на будущее?       — Я не вышвыривал вас, — искаженный тон на том конце провода стал жестче, но в нем все еще угадывалась странная, почти отеческая терпеливость. — Я дал вам шанс. Вы просто этого так и не поняли.       Тяжесть расползлась по мышцам лица, застывая на нем в неприязни к собеседнику. В отличие от фронтмена Ги Хун не пытался изобразить вежливость и доброжелательность.       — Объясни.       — Если бы вы были внимательнее, то заметили бы, что я еще ни разу не пытался вас убить или причинить вам другой вред. Более того, я даже обмолвился однажды, что искренне желаю вам счастья, и хочу, чтобы вы наконец обрели покой, который заслужили. Я все еще не поменял своего мнения. Вам стоит сфокусироваться на себе и своей жизни. Потому что вы совершаете одни и те же ошибки и не умеете делать выводы.       — Если бы я спрашивал твоих советов… но я не спрашивал, — с издевательской иронией парировал Ги Хун.       — Конечно. Вы не любите советы. Вы любите набивать шишки и все усваивать на собственном опыте. Все сам да сам. Сам найду, сам сделаю, сам убью. Вы полагаете, что это делает вас сильнее. Увы, это лишь делает вас предсказуемым. Я знаю ваши шаги наперед, потому что вы всегда ходите по одному и тому же пути.       — Если ты знаешь мои шаги, — медленно произнес Ги Хун, чувствуя ворошение в солнечном сплетении, — значит, в курсе, что я все равно пойду до конца. Неважно, что ты скажешь.       — Знаю, — подтвердил голос. — Именно поэтому звоню. Я хотел предупредить вас о том, что война с системой — это просто продолжение вашей игры. Вы уже не игрок. Вы победили, но почему-то продолжаете играть на этом поле. Вы становитесь частью системы, с которой боролись. Она уже внутри вас, вы уже усвоили ее правила и следуете им. И если продолжите в том же духе, то окончательно станете таким же, как мы.       Ги Хун открыл рот, но слова застряли в горле. Он услышал собственный голос, который прозвучал неожиданно хрипло и слабо:       — Ты ничего обо мне не знаешь.       — Знаю больше, чем думаете, — в интонациях фронтмена снова появилась мягкая, немного насмешливая нотка. — Вы боитесь, что без этой войны перестанете существовать. Боитесь, что вы пусты, и если закончите бороться, то просто исчезнете. Как и все те, кого вы потеряли.       — Заткнись! — прошипел Ги Хун. — Это ты их убил!       — Вы думаете, что я ваш враг, — продолжал фронтмен. — А я просто ваше зеркало. Вы видите во мне того, кем можете стать, если не остановитесь. И это пугает вас больше, чем предстоящая смерть. Но есть кое-что, что пугает вас гораздо сильнее возможности стать таким, как я. И это окончание игры. Без игры вы никто. И это ваш главный враг, игрок 456. Не я. И даже не игры. Вы сами.       Ги Хун провел рукой по лицу, чувствуя, как подрагивают на нем мышцы.       — Что тебе нужно? Чего ты теперь хочешь от меня?       Фронтмен какое-то время молчал. Когда он заговорил снова, голос его был почти человеческим, как если бы он прикрутил действие модулятора.       — Я хочу, чтобы вы поняли, что еще можете остановиться. У вас есть что-то, что вы любите, то, что приносит вам радость? Живите ради этого! Я лишь хочу, чтобы вы сделали правильный выбор, — в просьбе его звучало странное, почти тоскливое выражение. — Потому что выбор — единственное, что отличает вас от меня. Я не мог выбирать. Вы же еще можете. И если вы все равно выберете войну, то хотя бы сделайте это осознанно. Зная, что выбираете ее не ради других, а ради себя.       — Еще немного, и я решу, что ты хочешь меня спасти. Или, что еще более странно, что боишься меня.       Модулятор и естественное искажение голоса на линии сделали тяжелый вдох фронтмена почти зловещим.       — Мне нравится наблюдать за тем, как вы пытаетесь скалить зубы, которых у вас никогда не было. Простите, дальше я буду до неприличия честным. Что бы вы ни думали о своих намерениях, игрок 456, они еще хуже, чем кажутся. Я назову вам некоторые факты, а вы, пожалуйста, попытайтесь сопоставить их друг с другом.        Фронтмен сделал паузу, очевидно, наслаждаясь моментом.       — Вам могло показаться, что у меня к вам особое отношение. Это отчасти правда. Однако что бы вы ни предпринимали дальше, у вас ничего не выйдет, а мое лояльное отношение на этот раз вас не спасет. У всего есть предел. Один мудрый человек сказал мне однажды: «в критической ситуации вы не подниметесь до уровня своих ожиданий, а опуститесь до уровня своей подготовки». Понимаете, к чему я веду? Когда у вас все пойдет не по плану, а оно так и будет, сможете ли вы полагаться на свою сообразительность, которой не блещете? На хладнокровие, коим не обладаете? На силу воли, которую не успели закалить? Вы уверены, что готовы к новой битве, господин Сон Ги Хун?       Ги Хуна накрыло паникой от неуловимой догадки. Он будто уже слышал все это когда-то…       — Благодарю за содержательный диалог. Бесполезно пытаться меня запугать.       — Это не стояло в моих приоритетах, я лишь пытался до вас достучаться.       В тоне собеседника угадывалась знакомая Ги Хуну настойчивость, но не это было главным. Фронтмен по какой-то неведомой причине оказался очень заинтересован в этом диалоге. Словно Ги Хун держал его на крючке.       — Хорошо. Я готов сложить оружие, которое тебя совершенно не пугает. Я ничего не предприму, но сделаю это только на своих условиях.       На линии долго провисела тишина. Могло показаться, что их разъединили. Ги Хун проверил экран телефона: таймер все еще отсчитывал минуты разговора.       — Я слушаю ваши предложения, — наконец ответил фронтмен.       Ги Хун не понял, было ли это сказано искренне, или это все — очередная уловка, чтобы опять уколоть его. Оглядевшись по сторонам, он сухо и оттого тихо произнес:       — Отмените ближайшие игры. И оставьте в покое Хвана Ин Хо, победителя в 2015-м. Он больше не ваша шестерка. Это мои условия.       Теперь, когда они с Ин Хо не пересекались, Ги Хун чувствовал, что злость на него потухала, как лишившаяся кислорода свеча. Он не оправдывал Ин Хо за содеянное, но почему-то очень хотел его защитить.       — Ваша слепая вера в людей просто не оставляет мне выбора. Приходите 4-го числа в 23:00 по адресу Каннам-гу, улица Чхондам-ро 132-гиль, дом 17.       Четвертое. За день, когда в него вживят чип. За четыре дня, как отплывает судно.       — Сначала ответь на мои требования.       — Приходите, — не резко, но настойчиво надавил фронтмен. — Я буду один и выполню ваши требования. Но только в том случае, если вы сами не передумаете насчет них.       — Вот так просто? В чем подвох?       — Подвоха нет. Просто в отличие от вас, я более чем уверен в своем плане. Я покажу вам, что ваша вера в людей проиграла и на этот раз.       И без того весь разговор Ги Хун чувствовал, что на него нападают. Теперь же это ощущение уязвимости стало критическим. Однако он не дал себя окончательно сломить.       — Моя вера непоколебима. Не тебе это менять.       — Не говорите то, о чем пока не знаете, игрок 456. Придете? Я даю вам слово, что буду играть честно.       Что-то ядовитое бежало по венам. Ги Хун поймал в отражении собственный потемневший взгляд.       — Можешь подождать меня. Ничего не обещаю.       Фронтмен снова мрачно помолчал.       — Надеюсь, вы сделаете верные выводы, 456-й. Адрес запомнили? До встречи.       — Стой! — вскрикнул Ги Хун, поняв, что его собеседник собирается разъединиться. — Почему ты это делаешь?       — Делаю что?       — Идешь на компромисс.       — Это не компромисс. На этот раз мы сыграем друг против друга. Я признаю в вас равного себе соперника.       — Почему? Ты же сказал, что я ничтожество вместе со своим никчемным планом.       — И тем не менее вы единственный, кто когда-либо заставил меня сомневаться, — хрипловатый и неестественный голос звучал сейчас куда чище, чем когда-либо прежде. — Вы моя ошибка, Сон Ги Хун. И я хочу знать, сумею ли я ее исправить.       Звонок завершился, но Ги Хун долго не опускал телефон от уха. Окружающий мир точно замер, в груди разрасталась страшная уверенность: Ги Хун только что говорил с тем, кто мог знать о чипе. Но этот человек не собирался его останавливать.       

…

             — Такой чип действительно существует. Но как он его добыл — большой вопрос. Это не то, что можно просто купить в магазине. Я информацию-то о нем с трудом добыл, не говоря уже о самом устройстве.       — Может у него больше связей, чем у тебя?       — Определенно больше. В общем, эта штука уникальная в своем роде, — глаза Джун Хо загорелись профессиональным запалом. — Квантовый акселерометр очень маленький, но очень умный. Если GPS — это просто спутник, у которого сигнал спрашивает «где я?», то это устройство уже знает, где находится, потому что помнит каждую точку.       В ходе долгого обсуждения они сошлись на окончательном плане. Пусть Джон Ук думает, что полностью ведет Ги Хуна за собой. На самом деле Ги Хун и Джун Хо используют его как еще один источник информации, параллельно готовя собственную операцию по проникновению на остров в день перевозки боеприпасов.       Ги Хун настоял на этом.       «Чем нам помешает то, что он тоже будет знать мои координаты? Вдруг он не блефует. Либо наш, либо его план сработает».       Перепрограммированный чип будет посылать два сигнала: один на приемник Джон Ука, второй на зашифрованный канал Джун Хо.       Сам Джун Хо договорился с капитаном маленького рыболовецкого сейнера, который за хорошую плату согласен подежурить в условленном квадрате. План: как только вторичный сигнал от чипа «оживет», то есть Ги Хун окажется на острове и усилит передатчик, сейнер подойдет ближе, изображая сбившееся с курса рыбацкое судно.       Одна из самых ненадежных частей плана тоже лежала на Джун Хо. Он связался с одним из своих бывших коллег. Тот, отличие от всего отдела, не закрыл дело о пропавших людях, и все эти годы тайно вел свое расследование. Джун Хо не раскрыл все детали плана, однако впоследствии сообщит детективу дату и приблизительное место. Так же даст четкое послание, что если пропадет сигнал или сам Джун Хо не выйдет на связь в течение двенадцати часов после подтверждения, детектив поднимет спецназ по подозрению в незаконном удержании граждан.       Теневая цель плана состояла в том, что, если план Джон Ука — часть ловушки, Ги Хун должен успеть передать предупреждение до того, как его вычислят. А если нет, то у них будет две линии отхода: официальная (через детектива) и их собственная (через сейнер).       — Я проследил за катерами и заметил некоторую закономерность, — рассказал Джун Хо. — Их становится больше в определенный сезон. Мне довелось иметь доступ к документам, где значатся графики прибытия и отбытия судов, номера контейнеров, таможенные декларации. И я заметил, что один из экипажей совершал ежегодный рейс по одному и тому же маршруту. Суден было много и перевозили они грузовые контейнеры. Покидали порт они примерно в одни и те же даты. Таможню прошли все. Некоторые контейнеры зарегистрированы как пустые. При этом никаких записей о вскрытии, серийный номер остался тем же, — Джун Хо развел руками. — Кому надо ежегодно возить пустые контейнеры на такие дальние расстояния? Только если их регистрировали под видом «пустых». Все, что касается подозрительного груза, это всегда нечистая история.       — Джон Ук говорил об этом, — вспомнил Ги Хун. — Это давняя схваченная связь между экипажем и портовым управлением.       — Я тут подумал… — Джун Хо заломил пальцы, что-то тщательно взвешивая в мыслях. — Вам известно, я все еще не доверяю Джон Уку. Слишком удачно он появился прямо в тот момент, когда был нам нужен. Он дает нам координаты порта, информацию о том, как устроена система организации игр… Он знает слишком много, чтобы быть простым осведомителем.       Ги Хун молчал. Он слушал. Затем спросил без тени удивления:       — Ты думаешь, он предаст нас?       — Или он заведомо этого хочет, или по ходу дела просто кинет. Но сейчас я хочу сказать о другом. Если Джон Ук действительно на нашей стороне, не выйдет ли так, что он заберет всю славу себе? Подумайте сами. Если организаторы будут разоблачены и арестованы, то СМИ покажут только одно лицо — того, кто передал информацию. Джон Ук станет символом правосудия и спасителем. Тем, кто рисковал собой, чтобы остановить зло.       — Джун Хо, мне не нужна слава.       — Простите, — сразу же смутился Джун Хо.       Ги Хун не ожидал подобного замечания от этого человека. Хотелось верить, что тот это сказал только бы подстегнуть Ги Хуна действовать без оглядки на Джон Ука.       — Лично мне не нужны никакие лавры. Я просто боюсь, что он украдет ваше имя, господин Сон. Смысл вашей борьбы и ее результат.       Ги Хун смотрел на исписанную схемами карту. Его лицо, вечно усталое и отстраненное, сейчас было сосредоточено и жестко. Взгляд Джун Хо уже буквально чувствовался кожей. Ги Хун всегда старался быть более расположенным и открытым для него, невзирая на свою скрытность и нежелание лишний раз подпускать кого-то к себе.       — Я начал эту войну не ради славы. Я не хочу, чтобы мое имя писали в газетах. Лишь хочу, чтобы те, кто убивал людей ради забавы, получили то, что заслуживают. Если Джон Ук передаст правильную информацию — так тому и быть. Пусть он идет в суды, дает интервью, позирует перед камерами. Мне не нужны овации. Я просто хочу справедливости. Чтобы виновные сгнили за решеткой, а это проклятое место взорвали к черту. Кто нажмет на кнопку — неважно. Важно, чтобы нажали.       Джун Хо все еще выглядел виноватым, но после этих слов как-то особенно смутился.       — Что ж. Сколько ни готовься, мы все равно идем на дело почти вслепую.       — Нет, — возразил Ги Хун, и в его голосе впервые за долгое время появилась сталь. — Мы идем с открытыми глазами. В отличие от прошлого раза.       Он сжал рукоятку трости. Колено все еще без перерыва ныло, но теперь эта боль казалась не проклятием, а напоминанием о том, у него еще есть шанс покончить со всем.       

…

      Ги Хун стоял перед стеклянным небоскребом. Темная вершина здания терялась в ночном небе. Тридцатый этаж. Там, в пентхаусе, ему назначил встречу фронтмен. Лично, без посредников, без игр.       Или с игрой. Самой последней.       Внутри стояла тишина. Ни посетителей, ни персонала. Окружающий мир покачивался перед глазами, казался ненастоящим. Изо всех сил Ги Хун придавал ему четкости, стараясь выглядеть значимее, чем себя ощущал. По пустому вестибюлю раздавался звук его шагов. Два шага и стук трости. И чем дальше уносился этот шум, тем сильнее нечто неведомое или просто давно забытое подгоняло Ги Хуна бежать отсюда, сломя голову. И все же ощущение, что сегодня непростой день, что сегодня что-то решится, двигало его только вперед.       Тусклый свет помещения растекался перед взором желтыми пляшущими кругами. В конце пустого холла располагался лифт. Ги Хуна потянуло к себе размытое пятно, которое оказалось табличкой на полированной двери:       «Чтобы попасть на 30-й этаж, нажмите кнопку, которую видите в зеркале».       Ги Хун усмехнулся. Он знал этот почерк. Фронтмен даже здесь не обошелся без правил.       Он шагнул в кабину. Двери закрылись с коротким тихим звонком. Панель внутри выглядела обычно: ряды кнопок с цифрами от 1 до 29. Тридцатой не было. Ги Хун провел пальцем по гладкой металлической поверхности. Пусто. Никакой скрытой кнопки, никакого люка, никакого зрительного обмана.       И как он собирается подняться?       Он нажал на 29 этаж в надежде, что там по ходу дела разберется, найдет лестницу, которая по правилам пожарной безопасности просто обязана существовать.       Ничего не произошло.       У него просто нет доступа к этому этажу.       Но ошибка фронтмена была исключена.       Ги Хун изучил кабину лифта внимательнее. Напротив панели в резной серебряной раме висело зеркало во весь рост. Он вдруг вспомнил надпись на табличке. Позади себя Ги Хун увидел панель с кнопками. И там, в зеркале, ярко белела кнопка с номером «30». Однако у него за спиной, на физической панели, тридцатой кнопки не оказалось. Он точно это знал, ведь только что проверил. Однако зеркало упрямо показывало ее. Цифры были четкими, ровными, словно издевались.       Ги Хун долго смотрел в зеркало и думал.       Он потянулся к стеклу, коснулся пальцами холодной поверхности прямо там, где обозначилась кнопка «30». Бесполезно.       Потом развернулся и нажал на пустое место на реальной панели, которое соответствовало той зоне. Снова ничего. Палец лишь скользнул по холодному ровному металлу.       В задумчивости Ги Хун закрыл глаза.       Зеркало не врет. Но оно и не показывает правду. Оно отражает.       Он вновь уставился в отражение.       Цифра «30» в зеркале. Если отразить ее обратно, если мысленно перевернуть, это не тридцать. Это «03».       Ги Хун снова изучил реальную панель. В нижнем ряду, почти у самого края, находилась маленькая, неприметная, с бледной подсветкой кнопка «03». Он не заметил ее сначала, потому что искал «30», а не «03».       Вот ты где!       Все встало на места. Панель физически существовала за его спиной, а зеркало показывало симметричное отражение. Все цифры менялись местами: «12» становилась «21», «01» — «10». А «03» превращалась в «30». Простая оптика. Простая ловушка для тех, кто не умеет смотреть.       Ги Хун вдавил кнопку «03» и ощутил под пальцем холодный ход. Кнопка мягко ушла вглубь. Лифт издал мелодичный звон, и механический женский тембр из динамика спокойно произнес:       — Код принят. Этаж не обнаружен. Назовите желаемый этаж голосом.       Конечно же! Ноль третий этаж не существует в этом здании, цифра с нулем была служебным триггером, а не реальной точкой назначения. Ги Хун обманул хитрую систему лифта, и тот сам предложил выход, как найти правильный вариант.       — Тридцатый, — сказал он в пустоту кабины.       Мгновение ничего не происходило. Затем под зеркалом выдвинулась скрытая сенсорная панель. На ней светилась всего одна надпись: «Пентхаус». Ги Хун нажал на нее. Лифт дрогнул и начал плавный подъем.       Он не мог скрыть улыбки на лице. Игра продолжалась, и Ги Хун знал, как читать ее правила.       Над створчатыми дверьми сменялись числа: 1, 2, 5, 17, 25, 29…       Двери бесшумно разъехались в стороны. Ги Хун вышел из кабины. Трость под мраморным полом издавала цокающие звуки, оповещающие о его прибытии. Колено болело как никогда, жгучая боль следовала теперь за каждым его движением. Ги Хун машинально одернул брючину, стараясь обрести равновесие на шаткой по ощущениям земле.       Пройдя узкий коридор, он остановился перед началом просторного мрачного холла. Справа тянулись панорамные окна. Слева от него на стене висела рамка с цитатой:       «В земле великой Ксенаду        Дворец построил Кубла Хан».       Уловив в уголке глаза двинувшуюся навстречу ему тень, Ги Хун тут же повернулся на движение в конце комнаты. Прямо к нему шел фронтмен в своем неизменном облачении.       Сухой, как наждачка, воздух скользнул по коже. Внутри расползлось ощущение угрозы, заставив Ги Хуна подобраться.       Вот он, прямо перед ним. Человек сыгравший роль в создании его прошлого и определивший его ближайшее будущее.       — Вы опоздали.       — Ты не оставил мне нужной кнопки. Пришлось читать отражение.       Фронтмен сделал последний спокойный шаг вперед, ближе к свету, что исходил исключительно из окон.       — Вы увидели цифру в зеркале, но вместо того, чтобы поверить ей, перевернули ее в голове. Это и есть главное правило, господин Сон. Не доверяйте тому, что бросается в глаза. Доверяйте тому, что скрыто.       Дверь лифта закрылась. Ги Хун обернулся на звук и в отражении зеркала мельком увидел цифру «30», которая снова складывалась из двух отраженных символов. Догадка рассмешила его. Ну конечно же это ловушка!       — Просто запрешь меня здесь и убьешь? За этим ты сюда меня позвал? Я разочарован. Я ждал противостояния, битвы величин и двух противоположно разных убеждений. Честной игры, в конце концов, которую ты обещал.       Фронтмен ничего не сказал. Только продолжал стоять подчеркнуто прямо и ждал момента исполнить данное слово. Наконец он слегка опустил голову. Кисть в черной перчатке невесомо коснулась маски.       И в тот самый момент, когда это произошло, Ги Хун все понял.       Человеку перед ним больше не нужно было раскрывать свою личность.       Ги Хун уже знал, кого увидит.       Он знал, кто стоял перед ним.       Потому что это всегда было так очевидно.       Время замедлилось до вязкой тягучей паузы. Маска отошла от чужого-родного лица и осталась лежать на раскрытой ладони.       Затем Хван Ин Хо поднял голову.       Чудовищная боль прошила колено так, что Ги Хун едва не закричал. Глаза наполнились слезами. Во рту возник вкус крови. В панике Ги Хуна качнуло назад. Выпавшая из рук трость ударилась о мраморный пол с глухим противным шлепком.       Это была настоящая агония. Она вышла из глубины позвоночника, как просочившаяся сквозь трещину в стене вода, и парализовала каждую клеточку тела. Она шла отовсюду, каждый уголок тела казался ее источником, а каждая секунда проживалась как отдельная маленькая смерть. Боль казалась живой. Она обрела вкус. Она имела запах. Это была боль того дня, когда Ги Хун впервые оказался на арене и осознал, что жизнь больше ему не принадлежит. Это была боль всех проигрышей, всех смертей, всех предательств, сжатых в одну точку, в одно нервное окончание у него в колене.       Перед излечением ты почувствуешь самую сильную боль.       Когда тело и душа проходят через страшное изувечение, они не могут просто зажить. Сначала они возвращаются к тому моменту, когда рана была нанесена, чтобы прожить его заново. И только тогда, через самую сильную, окончательную боль, начинается настоящее исцеление.       Ги Хун сорвался с места.