Порочные чувства

      Я знал, что рано или поздно наши дороги разойдутся.       И чем раньше, тем лучше.                     

* * *

                    — Хоть раз сделай вид, что ты любящий отец, а я тогда стану послушным сыном! — я кричал на отца. Во мне клокотало отчаяние.       — Ты поступил безрассудно, — он стоял ко мне спиной.                     Чимина я не мог вечно прятать ото всех в своей комнате. И только когда перерыли весь дом, отец вспомнил про меня и мою комнату.       Я лежал на кровати и, прикрывая рукой и прижимая к себе хрупкое тельце, прожигал взглядом отца. Я вложил во взгляд всю ненависть, что испытывал к нему. Он скалой возвышался над моей постелью, с омерзением созерцая представшую картину. Отец был взбешён. Его грудь вздымалась и опускалась, глаза полыхали неистовым огнём. Кулаки дрожали.       — Как ты посмел забрать его из комнаты! — прошипел, сдерживая себя. — Ты знал, что мы ищем его, и скрыл.       — Знал, — спокойно ответил, не отводя взгляда.       — Ты решил мне мстить?       Я молчал.       — Значит, решил, — усмехнулся.       Я молчал.       — На что ты надеешься? Переманить его на свою сторону? — кивнул на спящего омегу. — Не получится. — Отец был настолько самоуверен, что я не выдержал:       — Он сам ко мне пришёл и лёг в мою постель.       На лице отразилось неверие, и он глянул на спящего Чимина. Потом недоумение. И на долю секунды в глазах мелькнул страх, но он быстро овладел собой.       — Ты лжёшь! — опять прошипел отец.       Я смотрел на него и не понимал одного: за что он так сейчас меня ненавидит? Почему он решил, будто я переманиваю брата на свою сторону? Что значит «на свою»? А мы разве с отцом по разные стороны?       — Он пришёл ко мне, когда я спал, и лёг рядом.       — Ты хочешь сказать, что он сам пришёл и лёг к тебе в постель? — всё-таки не выдержал и сорвался.       Чимин вздрогнул от резкого крика и проснулся. Он быстро заморгал, глядя на меня, и протянул ручку к зайцу, которого я так и держал, пока омега спокойно спал. Я отпустил игрушку, и он крепко обнял его, а потом испуганно посмотрел на отца.       — Чимин, сынок, идём ко мне, — прошептал отец и протянул руки, подзывая его к себе.       Чимин внимательно посмотрел на его руки, потом в глаза отца, потом снова на его руки и отрицательно качнул головой, вжимаясь спиной в мою грудь.       — Чимин, не капризничай, — строже произнёс отец.       Омега сильнее замотал головой, не желая идти на руки.       Отец выпрямился.       — Интересный расклад получается, да, отец? — тихо усмехнулся. — Сын выбирает не родного отца, а брата, которого родным-то назовёшь с натяжкой.       — Томас! — гаркнул отец. От такого тона даже я вздрогнул. Чимин вскрикнул, вжав голову в плечи, и повернулся ко мне. Он, не отпуская зайца, потянулся к моей шее, обнимая её и пряча в ней лицо. Я видел крупные слёзы в испуганных глазах. — Томас! — ещё громче позвал отец, отходя к двери и выглядывая в галерею.       На зов вскоре в дверном проёме показался высокий худощавый омега средних лет с гладко зачесанными назад волосами и одетый в строгий костюм-тройку. Чопорностью и манерой держаться он был похож на Гастона.       — Да, господин, — сухо отозвался он.       — Ваш воспитанник найден, — отец посмотрел на нас, — но впредь такого не допускайте. Иначе это будет ваш последний рабочий день в моём доме. Заберите Чимина и займитесь им, — и покинул мою комнату.       Томас повернулся и посмотрел на испуганного ребёнка, а потом на меня.       Да, внешне он похож на Гастона, но с огромной разницей: в его взгляде кроме презрения ничего нет.       Бесшумно приблизившись к нам, он, как хищный зверь, вцепился своей противной, сухой ладонью в тоненькую ручонку Чимина и потянул на себя.       — Нет, — коротко вскрикнул Чимин и сильнее ухватился за меня, но Томас тянул, и я чувствовал, как между нами увеличивается пространство и по моей шее скользят ладошки. Чимин начал брыкаться, биться.       Во мне полыхнула ярость.       Резко перехватив запястье мужчины, не своим голосом я прорычал:       — Ещё раз сделаешь ему больно, я переломлю твои конечности и не моргну.       Томас не отпускал Чимина и с отвращением смотрел на меня:       — Уберите руки, — просипел он, — иначе я…       — Иначе что? — я выгнул одну бровь и сильнее сжал его запястье. Брови омеги дрогнули, и на лице стала вырисовываться гримаса боли. Не зря я часами пропадаю в тренажёрном. — Не забывай, что он мой отец. Как ты думаешь, кого он выберет — тебя, без году отработавшего сутки, или меня, его сына-альфу?       Его рука подрагивала от боли, но он молча терпел.       — Вот и славно, — отпустил руку, и Томас сразу же перехватил другой ноющее запястье и стал его потирать. — Ещё раз схватишь таким образом моего брата, сверну твою тупую башку.       Я встал и с притихшим Чимином на руках вышел из своей комнаты. Омега шёл позади. Чимин следил за ним через моё плечо, не выпуская из руки длинное ухо зайца, и я чувствовал, как он мягко бьётся о мою спину. Войдя в розовую детскую, столкнулся с незнакомым молодым слугой.       — Ты кто? — нахмурился я. — Первый раз тебя вижу в нашем доме.       Он забегал глазами от меня к Томасу, что стоял за спиной, и обратно. Я повернулся. Он кивнул парню, и тот ответил:       — Я буду помогать мистеру Томасу с маленьким господином.       — А Вы кто? — уже обратился к Томасу.       — Ваш отец нанял меня воспитывать…       — Ясно, няньки, — не стал дослушивать и передал хныкающего и сопротивляющегося Чимина на руки парню. — Как зовут?       — Луис, сэр, — неуверенно начал омега, принимая ребёнка, — но можно Лулу.       — Лулу? — не понял я.       — Да, — он покраснел и опустил глаза, поглаживая спинку Чимина, — меня так зовут в семье и друзья.       — Хорошо. Лулу так Лулу. И не будь таким мямлей, — всё-таки смог освободиться от Чимина. Я заметил, что у него на руках он тоже сидит спокойно. — Сколько тебе?       — Двадцать, сэр.       — Ясно, и я не сэр. Мне всего пятнадцать, так что можешь ко мне просто по имени обращаться. Чонгук.       — По Вам и не скажешь, — удивился Лулу, — выглядите крупнее и старше, — но тут же прикрыл пальцами рот и замолк, поняв, что сболтнул лишнего. — Ой, кажется, я не должен был этого говорить. Простите, — опустил смущённые глаза.       Для пяти минут он краснеет слишком часто.       — Смотри за ним, — я задержался взглядом на притихшем Чимине, спрятавшем нос в зайце. Ещё раз как можно устрашающе глянул на Томаса и вышел.       Уже в коридоре услышал детский рёв. Мёдом не корми — дай омегам пореветь. Мне кажется или в нашем доме завелось слишком много омег? Мне это не нравится.       Я пошёл в кабинет к отцу.                     — Ты поступил безрассудно, — с нажимом повторил отец и повернулся ко мне.       Я не понимал, в чём виноват.       — Вы не должны спать в одной постели, — отец обошёл рабочий стол и сел, я же, как провинившийся школьник (в принципе, я и есть провинившийся школьник), стоял перед ним, ожидая дальнейших упрёков.       — Он ещё ребёнок и мой брат. Ему страшно в огромном доме, — начал оправдываться. — Ты вообще видел, кого взял в няньки ему? — воскликнул я.       — Видел, и это не твоего ума дело. Твоё дело — учиться.       — И молчать!       — И молчать, когда твоего совета не спрашивают. Ты альфа, он омега. В одной постели вам обоим находиться не приемлемо. И общаться тоже.       — Что? — я от удивления округлил глаза. — Ты запрещаешь мне с ним общаться? И как же ты это себе представляешь? Как, живя в одном доме, нам не общаться? Или ты разгонишь нас по комнатам и составишь график выхода? Кому, когда и куда можно выходить? Ты слышишь себя? Ты спятил, отец!       — Замолчи! — вскочил он и ударил ладонями по столу. — Не тебе меня учить, понял? — Обошёл стол и приблизился ко мне. Он был чертовски зол. Вот только я так и не понимал почему! Из-за того, что Чимин пришёл ко мне? Или из-за того, что мы спали в одной постели? Или потому что я тоже альфа и даю ему отпор? Я терялся в догадках. — С этого момента я тебе запрещаю приближаться к моему сыну! — Он давил на меня своей аурой, и как бы мне не хотелось, но я не совладал с ней и опустил взгляд. — Ты меня понял?       Я молчал, сгорая от злости.       — Ты меня понял, Чонгук?       — Да, — тихо ответил, сжав кулаки.       — А теперь иди к себе и возьмись за ум. Скоро конец учебного года, а ты пропадаешь ночами неизвестно где и с кем.       Больше он не удостоил ни взглядом, ни словом, будто меня тут не было и нет. Сел за стол, надел очки и продолжил печатать, чем и занимался до моего прихода.                     Странно долго тянулись дни.       Даже Техён меня не провоцировал. Он и Юнги больше уединялись, я же… Я же не понимал, что со мной происходит.       — Ты злой, — как-то сидя в школьном туалете, выдохнул вместе с табачным дымом Юнги. Он забрался на подоконник и распахнул окно.       — Закрой, тебя могут увидеть.       Я сидел на грязном кафеле. Рядом валялась сумка. После физкультуры я так и на футболку напялил рубашку, наспех застегнул и, не заправив в школьные брюки, сорвался сюда. Язык галстука торчал из брючного кармана.       Юнги одарил меня долгим прищуром.       — Ты злой, — снова выдохнул табачный дым в окно.       Я сильнее сжал на висках взъерошенные волосы.       Он потушил недокуренную сигарету о стену и выбросил во двор. Помахал руками в сторону окна, выгоняя сладковатый дым. Я поморщился от приторного аромата вишни. Голова трещала, а ещё этот противный запах вперемешку с сигаретным — блевотная смесь. Но с тех пор как Юнги начал постигать азы курильщика, он курит вишнёвые.       — Ты же знаешь, я люблю вишню. Её кислые ягоды сводят с ума меня и мои рецепторы.       — Я тоже люблю вишню, но этот тошнотворный запах… — и я снова поморщился.       — Ты злой.       — Ты эту фразу повторил трижды, — раздражённо фыркнул.       — Почему?       Я поднял на него глаза: если бы я сам знал.              Больше недели я не видел Чимина. Отец всё предусмотрел: утром, когда я завтракаю, брат спит; пока я в школе — дом в полном его распоряжении; я возвращаюсь — он на прогулке, а когда возвращается он, то вместе с ним домой и возвращается наш отец. Он всё так же по вечерам читает со мной в библиотеке, потом идёт к младшему брату, а после погружается в работу. Чимина в это время уже готовят ко сну.       Каждый раз я сам себе говорил, что он виноват во всём! Если бы не этот маленький омега, то мы бы с отцом спокойно жили вдвоём! Но и каждый раз я оправдывал его: он сам жертва обстоятельств! Он не виноват, что мой отец когда-то не удержал хозяйство в штанах и оприходовал омегу. Где папа Чимина — мне было плевать! Если бы он переживал за своего ребёнка, то однозначно Чимин был бы не с нами.       Но почему мне запрещают с ним общаться, искренне не понимал. А в душе зарождалось гадкое предчувствие: я — лишний.       Глубокой ночью я пробрался к нему в комнату. Дверь не заперта. Спит он всегда один. По мнению Томаса, не стоит маленького омегу приучать к излишней ласке. Сидя на кухне, слушал гневную тираду Чанёля в честь методов воспитания Томаса. Тогда-то и узнал, что Чимина перед сном купали, облачали в пижаму и, уложив в кровать, оставляли одного. А мне в детстве папа на ночь читал книжки, рассказывал истории или же пел. Помню, как засыпал под нежный голос и ласковое поглаживание головы. Я представил одинокого брата в огромной комнате посреди огромной кровати.       — Ему, наверно, страшно? — не удержался я.       — Лулу потом украдкой ходит к детской, — Чанёль пил чай после долгого трудового дня, пока я ел перед сном. Когда папа умер, я долгое время не мог сразу засыпать. Так у меня появилась привычка — есть перед сном. Чанёль составлял мне компанию. — В комнату не заходит. Говорит, что только постоит, послушает. Знаешь, — он задумчиво посмотрел на меня, — ребёнок, а не боится оставаться один. Лулу ни разу не слышал, чтобы Чимин плакал перед сном.       Может быть, он плачет тихонько, спрятавшись под одеялом? Чтобы никто не услышал, не узнал. С таким нянькой и я бы прятался под одеялом.       В ту же ночь я пробрался к брату.       На прикроватной тумбе слабо горел свет. Когда глянул на кровать, то сначала испугался: Чимина не было в ней. Но в полумраке присмотрелся и обомлел: он сливался с постелью. Светлые волосики почти не выделялись на фоне постельного белья, а сам он был таким крохотным, что под большим одеялом сразу-то его и не разглядел. Он спал, снова свернувшись калачиком, и перед носом голубое ухо зайца. Я обошел и сел так, чтобы лучше разглядеть личико. Иногда реснички дрожали: наверное, что-то снится. Я улыбнулся. Поколебавшись, всё-таки решился и лёг на край кровати. Чимин глубоко вздохнул и прерывисто выдохнул. Я видел однажды, так выдыхал папа, если плакал. Приглядевшись повнимательнее, я не заметил, чтобы он плакал. Протянул руку и погладил по белокурой маленькой головке, как когда-то делал мой папа.       — Спи, — задержал руку.       Поправил зайца, повыше натянул одеяло и ушёл.       Моя душа успокоилась.       А на утро проснулся вовсе не спокойным.       Я долго стоял под душем. Приложив ладони к стене и опустив голову, смотрел под ноги и прислушивался к самому себе. Что-то невообразимое творилось с моим телом. Внешне абсолютно бесстрастен, но внутри происходила настоящая война. Моё сердце так билось о грудную клетку, словно не кровь качало, а лаву. Моё сознание выло, кричало, стонало, как будто сам с себя изнутри сдирал кожу. Я перевёл взгляд в зеркало: вроде бы и я, а вроде бы и не я. В глазах появился странный блеск. Здесь папа оказался доминантным: серые глаза отца потерпели поражение. И сейчас на меня взирал новый я.       С кроваво-чёрными глазами.       Я постарался успокоиться перед завтраком, но получалось дерьмово. Точнее вообще не получилось. Надел школьную форму, тщательно уложил волосы. Пай-мальчик с кровавым взглядом. И как же мне объяснить это отцу, если и сам ни черта не понимаю! Решение приходит внезапно — сейчас бежать с глаз долой! А к вечеру, надеюсь, хоть что-то, но прояснится.       Я вышел из комнаты, спустился на первый этаж и прислушался: отец в столовой, Гастона не видать. Оглянулся назад на лестницу. Как будто оттуда кто-нибудь спустится. Усмехаюсь своим мыслям, делаю глубокий вдох и уверенно иду к парадному выходу. Но стоило мне отойти от лестницы, как разом все объявились, словно поджидали.       — Чонгук! — властно зовёт из столовой отец.       — Сэр, а как же завтрак?! — появляется за спиной Гастон.       — Не хочу, — стараюсь ровно ответить, не повернувшись к дворецкому, — в школе пообедаю.       — Чонгук, — отец вышел в холл.       — Подождите, принесу Вашу куртку.       И в этот момент за нашими спинами прорезается чистый, высокий детский голос:       — Чонгук!        Я резко оборачиваюсь: замерев и держа за руку Лулу, стоит Чимин. Он в пижаме, в которой я видел его ночью, а в руке неизменный заяц. Он почти лежал на полу.       — Чимин? — охнул я.       Отец нахмурился:       — Почему он босой? И почему не в постели?       Лулу ничего не успел ответить: Чимин вырвал свою ручонку из захвата молодого омеги-слуги и опрометью помчался вниз, волоча за ухо зайца:       — Чонгук! Чонгук! Чонгук!       Я смотрел, как маленькие ножки семенили по ступеням. С последних двух он ловко спрыгнул и побежал прямиком ко мне. Я только успел сесть на корточки, как он врезался в мои объятия.       — Подержи. На, вот. Подержи. — Он быстро тараторил, возился и опять чем-то в меня тыкал.       — Чимин! — возмутился отец, наклоняясь и протягивая к нему руки, но резкий рык прокатился по холлу.       Отец замер.       Я скалился и плотнее прижимал к себе брата.       Отец смотрит на меня и не решается отнять Чимина.       — Что с твоими глазами? — словно очнувшись, он растерянно изучал моё лицо. — Чонгук?       А я чувствовал только злость. Лютую злость.       И непреодолимое желание разодрать клыками отцовскую глотку, стоит только ему двинуться с места. Он и сам понял, что лучше со мной не шутить, и отступил.       Я опустил взгляд на притихшего Чимина.       — Что? — тихонько интересуюсь, а он поднимает голубые глазёнки, хлопает ресницами и расплывается в счастливой улыбке, поняв, что я не причиню ему вреда. — Что ты хочешь?       Гастон переглядывается с отцом.       — Вот, — он протягивает зайца и морщит носик, — подержи.       И я беру.       Он малюсенькими ладошками прижимает мои ладони к зайцу: сначала одну, поверх неё другую, проверяет, чтобы не уронил, и потом подталкивает руки вверх. Он хмурится, если я делаю не по его, недовольно пыхтит. И до меня доходит: он хочет, чтобы я понянчил зайца, как ребёночка. Поднимаю игрушку ближе к шее, укладываю голову зайца на плечо, а мягкую вязаную попу с коротким хвостиком прикрываю ладонью и начинаю её похлопывать. Я видел, так успокаивают младенцев: головку кладут на плечо и похлопывают по попе — так они быстро затихают и засыпают. Когда Чимин наконец-то получил желаемое, заулыбался.       А я похлопываю зайца по пушистому хвосту и качаю.       Наверно, убедившись, что зайца достаточно покачали, схватил его за лапу и потянул к себе:       — Дай, — он сильнее тянул, — дай.       Отдав зайца, я погладил брата по голове и встал.       Отец наблюдал, рядом стоял Гастон с моей курткой, а за ними — Лулу.       Я выдернул куртку из рук дворецкого и пулей выскочил из дома.                     И вот сейчас Юнги четвёртый раз выносит очевидный вердикт:       — Ты злой.       А я, уткнувшись лицом в сложенные на коленях руки, отвечаю, что и сам знаю.       Пока добрался до школы, немного успокоился. Краснота в глазах ушла — и снова старый-добрый Чонгук, но вот Юнги считает по-другому:       — Ты сегодня не такой, — садится передо мной на корточки, хватает меня за волосы и резко дёргает назад, чтобы я наконец-то явил ему своё лицо. Он изучает, но особенно пристально смотрит мне в глаза, словно что-то хочет в них найти, но лишь отпускает волосы, и я снова утыкаюсь лбом в руки.       — Ты определённо злой, — кряхтит, вставая.       — Ты заебал! — беззлобно отвечаю ему. — Тебе кто-нибудь хоть раз говорил, что ты сильно шепелявишь после того, как покуришь?       — Да. Техён и ты. А остальные не знают, что я балуюсь сигаретами.       Злость во мне никуда не делась. Я чувствую её, она всё ещё внутри меня, затаилась и ждёт своего часа. Вот поэтому, испугавшись самого себя, сразу же со звонком сбежал с урока физкультуры. Здесь Юнги меня и нашёл. Рассказал, что я напугал Техёна, пронесясь ураганом мимо него.       — Во время игры ты был очень, — он озадаченно почесал затылок, — жёстким.       На то она и игра. Это не салочки. Это баскетбол! Ну толкнул пару раз. Но не я же один толкаюсь. Тем более это не запрещено. Или запрещено?       — Ты сегодня ел?       — Нет, — упираюсь затылком в холодную стену и поворачиваю лицо к окну: на улице опять пасмурно.       — На, — достав из рюкзака бутылку воды, бросает мне. — Может, свалим домой, ко мне, — трёт подбородок. — Чё-то я уже сегодня так подзаебался. Мои будут поздно, так что никто и не узнает.       — Я лучше к себе, — в два приёма осушаю бутылку. Юнги наблюдает.       — Ну смотри. Тебе виднее. Но если что, ты знаешь, что мой дом всегда для тебя открыт.       Я встаю, заправляю рубашку, галстук убираю в рюкзак, приглаживаю волосы.       — Знаю, — поворачиваюсь к нему.       А через час я уже дома.       Принимаю душ и иду сразу спать.                     Просыпаюсь, потому что кто-то робко постучал в дверь.       — Да, — не проснувшись окончательно, хриплю и перекатываюсь на живот.       Дверь открывается, и комнату прорезает полоса тусклого света. Я понимаю, что за окном давно стемнело.       — Гуки, — тихо зовёт Чанёль.       — М-м-м, — снова хриплю.       Он подходит к кровати, ставит на прикроватную тумбу тарелку и зажигает ночник.       Садится на край.       — Ты проспал весь день.       Я открываю глаза и сталкиваюсь с озабоченным взглядом Чанёля.       — Что с тобой? Слышал, что ты утром вытворял.       Я прикрыл глаза:       — Не знаю, что со мной происходит. Я чувствую огромную ненависть к отцу. Не знаю, почему так.       Омега прикладывает ладонь ко лбу:       — Ты горячий. Ешь, а я принесу лекарства.       — Нет, — останавливаю вставшего повара, — не надо. Я поем и снова лягу. Давай до утра.       Он недолго колеблется, но соглашается.       — Отец заходил к тебе.       Я недоверчиво смотрю в ответ:       — Не может такого быть! — резко выходит.       — Да, — качает головой омега, — он и Гастон обеспокоены твоей утренней выходкой. И Чимин сегодня больше так и не вышел из комнаты. Лулу сказал, капризничает, а к вечеру тоже температура поднялась. Ты, наверно, из школы притащил и заразил младшего брата.       — Как он сейчас? — злость отходит, на смену ей приходит волнение.       — Лулу укладывает.       Мы молчим.       — Ты поешь, а я пойду. Тарелку принесёшь на кухню.       Я согласно киваю.       Но после ухода Чанёля, так и не притронулся к еде. Мысли не со мной, они в розовой детской. И я представил маленького Чимина, лежащего посреди огромной кровати и корчащегося от боли.       Я встаю и иду в детскую. И мне плевать, если меня застанет там отец.       Но у комнаты я нос к носу сталкиваюсь с Лулу: он выходил из комнаты на цыпочках.       — Как он? — начинаю допрос, но омега вскидывает палец и шикает.       Я замолкаю. Мы вдвоём прижимаемся к двери, прислонившись ушами.       Убедившись, что по ту сторону тишина, он берёт меня за руку и тянет подальше. Отойдя от детской, отпускает, но уже я хватаю его руку и веду в свою комнату: не хочу свидетелей нашего разговора.       Оказавшись в моей комнате, омега ведёт себя скованно: он волнуется — это я вижу по его неуверенным движениям — и опять краснеет.       — Да не трону я тебя. Как Чимин?       — Ну, — не смотрит на меня, — он весь день капризничает. После Вашего ухода снова закатился в рёв, кое-как его успокоил, и он даже уснул. Но проснулся — и понеслось по новой. Только к вечеру стих. Устал психовать, наверно, — наконец-то поднял на меня глаза и робко улыбнулся.       — Такое впервые?       — Да, раньше он всегда тихо себя вёл, — омега заправляет за ухо локон светлых волос.       И я невольно любуюсь его тонким запястьем, как у Чимина, робкой улыбкой, похожей на улыбку брата. Лулу даже пахнет нежно, как Чимин, — ландышем.       И я замираю.       Во мне снова поднимается злость. А ещё — жажда присвоить своё себе.       Я приближаюсь к Лулу и беру за запястье, подношу к лицу и шумно вдыхаю.       Нет. Не то.       Резко притягиваю, отчего он громко выдыхает, наклоняю голову вбок и веду носом по шее.       Да, вот он. Несравненный, еле уловимый ландыш.       И единственное, чего хочу сейчас, — выпить этот аромат до дна.       Я прижимаю омегу и целую в шею, туда, где теплится желанный запах. Лулу вздрагивает, хватает меня за предплечья, но не отталкивает.       — Не бойся, — шепчу, — я только поцелую.       И он смелеет: улыбается, подставляет шею для поцелуя. Не церемонясь, впиваюсь жадно в кожу. Аромат обволакивает меня, волнует, туманит.       Он — возбуждает.       И, когда открываю глаза, Лулу вздрагивает:       — Чонгук, т-твои глаза. — Я медленно моргаю. — Они к-красные.       Зверь во мне рвёт и мечет.       Он требует своё.       Он требует пометить.       Он требует присвоить.              Думал ли я, что в пятнадцать изнасилую в своём же доме омегу, который отработал на отца меньше месяца? Нет.       Когда он понял, что я отступать не собираюсь, попытался вырваться из моих рук, но не получилось. Меня словно подменили: сам не узнавал себя. Я понимал, что творю, но ничего не мог поделать: это выше моих сил.       Я сжал рукой горло, и омега стал задыхаться, судорожно цепляясь обеими руками за мою.       — Ты же знаешь, что бесполезно, — не своим голосом зарычал.       Его зрачки расширились от страха. Я ослабил хватку, и он начал глотать воздух. Пока омега пытался отдышаться, я разорвал на нём рубашку, расстегнул ремень брюк, ширинку и дёрнул брюки вместе с бельём вниз. Он почему-то не сопротивлялся, лишь прятал лицо в ладонях. Я быстро стянул через голову футболку, подхватил резинку штанов и снял их, оставшись в одних боксерах.       — Смотри на меня, — потребовал, и он снова подчинился. Я отнял его руки от лица, и они безвольно повисли вдоль тела. Я снова припал к шее, втягивая носом аромат, а губами тонкую шею. Мои дёсны адски чесались: настолько велико во мне желание прокусить пульсирующую вену.       — Только не надо метить, пожалуйста, — взмолился омега.       Я зарычал, подхватил его на руки, он лишь смог схватиться за мои плечи, и понёс на кровать. Бросил — он тут же подобрал ноги к животу.       Я зарычал громче и вдохнул полной грудью. Ландыш витал рядом.       Я снял с себя белье.       Чувствуя болезненное возбуждение, застонал.       — Лежи спокойно.       Понимал ли я, что подчиняю себе слабого омегу? Нет. Я впервые использовал голос, чтобы принудить кого-то.       Лулу всё ещё жался в кровать и дрожал.       — Прошу, пожалуйста, отпустите. — Он не плакал, но я видел отчаяние в его глазах. И там ещё жила надежда.       Схватив его за лодыжку, дёрнул на себя. Он закричал и стал брыкаться.       — Замолчи! — прошипел, вдавив лицом в кровать. — Заткнись!       Он бился подо мной, доносились стоны. Я рванул на себя его за волосы, и он даже не успел опомниться, снова болезненно вскрикнув. Чуть повернув голову к себе, зашипел на ухо:       — Ещё крик, и ты пожалеешь. — В ответ согласный кивок.       Он дрожал от страха. Я дрожал от нетерпения. Уложив омегу на спину, широко развёл его ноги. Впалый живот подрагивал, на котором лежал маленький мягкий член. Я притронулся к нему, и Лулу опять вскрикнул. Меня бесили слёзы, вскрики, рыдания. Я устал от нытья за прошедший месяц! И навалился на него телом, просунул между нашими животами руку.       — Ты девственник? — Отрицательный кивок. — Тем-то лучше.       Грубо просунул сразу два пальца и, нисколько не церемонясь, начал растягивать его. Он прогибался подо мной и стонал, болезненно закусив нижнюю губу. С каждой минутой меня покидал разум: животное начало брало надо мной верх.       — Можешь кричать столько, насколько хватит сил! — Это уже был не я.       Его губы кусал в кровь, шею рвал клыками. И жадно погружался в горячее тело омеги. Он попробовал ещё раз вырваться: завизжал, когда я толкнулся в него последний раз и замер, содрогаясь в оргазменных конвульсиях, и начал бить меня по лицу, царапать и звать на помощь. Его лицо тонуло в красной пелене, пока я зверем рычал над ним и кончал.       Омега кричал подо мной.       Омега кричал за моей спиной, а я озверевшими глазами через плечо смотрел на него, застывшего на пороге моей спальни. И неизменный голубой вязаный заяц.       Лежал у ног на полу.                     Я смутно помню ту ночь. И следующее утро.       Кричал отец. Долго кричал. Потом ударил.       Молчал Гастон. Постоянно молчал. И поил водой: есть я отказывался, другое не принимал организм — меня постоянно выворачивало.       Вышел из комнаты после случившегося спустя неделю. И первым, кого увидел, был Лулу. Мы стояли посреди галереи. Он держал поднос с едой и смотрел в пол. Я смотрел на забинтованную шею омеги. Шагнул к нему — он шарахнулся от меня, выронив из рук поднос и схватившись за шею. В его глазах я больше не красивый, милый подросток-альфа. Теперь я для него зверь.       Уже сидя на кухне, я чувствовал на себе короткие взгляды исподлобья.       — Говори, слишком очевидно молчишь.       Мне было плевать, что скажет Чанёль.       Упрекали все: отец криками, Гастон взглядами, Чанёль молчанием. Но никто не удосужился объяснить. Да, я знаю, что сотворил ужасное. Но почему?       За спиной прекратилась возня.       Шарканье тапок по мраморному полу, скрипнула спинка моего стула под тяжестью чужой руки, и на соседний грузно опустился Чанёль, положил на стол полотенце, а на него руки. Он колебался.       — Как ты? — участливо смотрит на меня: омежье сердце всегда мягче, нежели альфье. Это не отец.       Я хмыкнул, опустив глаза в тарелку: к супу так и не притронулся, лишь водил ложкой, вырисовывая круги в бульоне.       — А как ты думаешь? — глянул на него.       Повар молчал. Я тоже молчал.       А что мне ему сказать? Что мне хреново? Это и так видно. Что я сожалею о случившемся? А дальше что? Нужно попросить прощения у Лулу? А он тогда сможет всё забыть? Я — нет. А он — тем более.       — Слишком рано это с тобой произошло. Ты ещё юн, незрел, неопытен. — Чанёль положил тёплую ладонь на мою руку.       И я вздрогнул. Папа так делал, когда успокаивал меня. Когда я злился, когда я с кем-то подрался, когда меня несправедливо, по моему незрелому мнению, отчитывал отец. Дрогнуло сердце.       — А что со мной произошло?       — Это не мне, сынок, тебе объяснять.       — А больше некому, Чани, — прошептал я, снова уставившись в тарелку.       А ночью ко мне пришёл Чимин. Я проснулся оттого, что в комнате кто-то был ещё. Я зажёг светильник, проморгался, привыкая к свету, и огляделся. Он здесь. Я почувствовал его. На кресле, где обычно учу уроки, дремал Чимин. Он спал беспокойно, вздрагивал. Возможно, ощутив моё присутствие рядом, открыл глаза.       Внутри меня растекалось спокойствие и гасило мои бесполезные метания. Как этот маленький омега оказывал на меня влияние? Как так вышло? Вот и сейчас только от одного взгляда призрачно-голубых глаз я окончательно успокоился.       Но вместе с этим боялся его испугать, поэтому не улыбался.       — Не могу уснуть, — вздохнул он.       — Хочешь, я тебя уложу? — и протянул руку.       Он смотрел на неё, а я ждал. Я не был уверен в том, что он после случившегося подпустит меня к себе. Но вот вытащил из-под щеки ручку и вложил в мою большую ладонь.       — Хочу, — и перебрался ко мне на руки, утыкаясь носом в мою шею.       Мы пошли по тёмной галерее, стены которой увешаны картинами и зеркалами, в детскую. А там на кресле спал Лулу.       Чимин посмотрел на него:       — Он сидит здесь, пока я не усну. А я жду, пока он уснёт и… — замолчал.       — И? — прошептал, улыбнувшись ободряюще.       — Ухожу к тебе. Ты сделал ему больно?       Я не знал, что и сказать? Что я удивлён поведением маленького омеги? Удивлён. Поражён. Или что, возможно, сломал взрослого омегу? Сломал. Сможет ли он доверять другим альфам? Я снова посмотрел на Лулу.       Когда уложил его в кровать, он схватился за штанину:       — Не уходи. Я боюсь, — и, помедлив, добавил: — Мне снится та ночь.       — О боги! — тихо простонал, прикрывая ладонью лицо, а другой держал ручку Чимина. — Прости! — посмотрел на него. — Прости меня, Чимин! Ты не должен был всего этого видеть! Тебя вообще не должно было быть тогда в моей комнате.       Откинул одеяло и лёг рядом с ним. Он свернулся клубком, но ко мне не придвинулся.              Утром проснулся, потому что меня кто-то тряс за плечо. Я встрепенулся, сонно осмотрелся — комната не моя — и, приподнявшись на локтях, непонимающе уставился на Лулу.       — Вставайте. Уходите.       Глянул — Чимин крепко спал. Обычно он обнимал во сне зайца, но… Вчера он тоже был без него.       — Почему без своего зайца спит?       Лулу упрямо сжал губы.       — Что случилось?       — Лучше спросите у своего брата сами, — отошёл от кровати, давая понять, что мне здесь не рады.       Я встал.       — Вы очень оберегаете брата.       Я повернулся и сначала посмотрел на него, а потом на Чимина.       — На что ты намекаешь?       — Берегите его, — он тоже перевёл взгляд на Чимина, — очень хорошо берегите, — а потом обратно на меня, — чтобы на его пути не встретился такой же альфа, как Вы.       Мой зверь заволновался.                     Утренний душ привёл в порядок и моё тело, и мои мысли, и мою душу. Но один момент оставался для меня непонятным.       Спустившись в столовую, застал там отца. После происшествия мы виделись с ним пару раз. От его сильного удара до сих пор болит скула. Да, синяк там есть.       Отец даже не удостоил меня взглядом.       — Почему он до сих пор работает у нас?       Отец поставил чашку кофе, промокнул салфеткой губы и посмотрел на меня:       — Ты о ком?       — Почему Луис всё ещё здесь работает?       — Ты хочешь, чтобы он ушёл и сразу же написал заявление на тебя?       — А тебя это беспокоит?       — Это уже не проблема. Деньги решают многое в нашем мире.       Я сокрушенно качнул головой.       — Каким бы ублюдком ты ни был, но ты всё ещё мой сын, — равнодушно дёрнул плечом. — А его не отпустил, хотя Луис собирался уволиться, по двум причинам: во-первых, Чимин никого из слуг к себе не подпускает, ну а во-вторых, — он сделал паузу, — помни, что ты сотворил за одну ночь с двумя омегами. Это тебе живое напоминание. — Отвернулся, взяв в руки чашку, и отпил. — А теперь уйди, хочу спокойно позавтракать.                     После уроков Юнги попросил, чтобы я подождал его на школьном стадионе. Просьба была странной, исходя из того, что мы всегда уходили после уроков вместе. Я сидел на трибунах и наблюдал, как по полю игроки гоняли футбольный мяч.       В начальной школе тренер по футболу заприметил меня, и я, подгоняемый великим самомнением о своих футбольных талантах, с радостью стал посещать секцию. До первых холодов. Когда в промозглый ветер нас выгнали на стадион, я решил: футбол — это не для меня. То ли дело баскетбол: всегда в спортивном зале. В тёплую погоду мы выходим играть на улицу, но в холода — никогда. И сейчас, глядя на горе-футболистов, невольно поёжился и сильнее натянул на голову капюшон.       Юнги всё еще не было. Я глянул на время: урок закончился полчаса назад. Наверно, милуется с Техёном. И, словно они услышали мои мысли, на противоположной стороне трибун показались две фигуры: Юнги вёл за руку Техёна. Они поднялись на второй ярус и стали оглядываться в поисках меня. Первым заметил Техён, указав рукой в мою сторону.       В кармане завибрировал телефон.       — Что? — усмехнулся я.       — Какого хуя ты туда съебался? — Юнги как всегда красноречив.       — Чтобы не подслушали нас любопытные омеги, но ты всё равно их тащишь за собой.       Юнги сбросил. Я давил улыбку, наблюдая, как они петляли между рядами, то спускаясь, то поднимаясь.       — Ну ты…       — Юнги! — Техён не ценитель ораторского искусства своего альфы.       — Вот надо было сюда переться? — огрызнулся он.       — Вот надо было именно на стадионе встретиться? — огрызнулся в ответ. — Теплее места не нашёл?       — Да я чё-то не подумал, — Юнги тоже поёжился от холода. — Ну-ка, блять, шапка на хуя тебе? — смотрел на Техёна. Тот закатил глаза, но спорить не стал: открыл любимую сумку Гуччи, достал шапку леопардовой расцветки и надел.       Я смотрел на него, он — на меня.       — Только одно твоё слово — и я тебя урою, Чон! — Техён угрожающе сложил руки на груди и вперил в меня испепеляющий взгляд. И я не выдержал. Мой хохот, наверно, слышали за пределами стадиона. Я хохотал до слёз, согнувшись пополам. А он терпеливо ждал, когда я проржусь, но не дождался:       — Юнги, ну скажи ему! — обиженно махнул на меня рукой.       А Юнги сам старался быть серьёзным. Он резко схватил меня за капюшон и придвинул моё лицо вплотную к своему и прошипел:       — Сука, заткнись, иначе я сам заржу! И тогда нам с тобой точно пизда!       — Окей, друган, понял, — я оттолкнул его от себя. — Прости, — поглубже вдохнул и выдохнул. — Прости, Техён. У тебя очень милая, леопардовая, меховая шапочка-панамочка! — с расстановкой выдыхал.       И здесь уже не сдержался Юнги. Он прыснул, а я взорвался новым хохотом.       Но нужно отдать должное Техёну: он не обиделся и не сорвался бежать, как часто это делал, а ждал. И когда мы успокоились, прокомментировал наш смех:       — Привыкнете. И поверьте, вы ещё влюбитесь в мою «милую, леопардовую, меховую шапочку-панамочку»!       Мы тактично промолчали.       — А если серьёзно, то зачем мы здесь? — я снова посмотрел на игроков, носящихся по полю, а потом на друга.       — Где ты пропадал прошлую неделю? — его лицо сразу стало серьёзным.       Я дёрнулся:       — Неужели отец рассказал?       — В доме среди слуг прошёл странный слушок: якобы тебя откармливал дворецкий.       — Чанёль, — выдохнул я.       — Чанёль, — повторил Юнги. — Почему тебя кормил дворецкий-альфа, а не повар-омега?       — А я откуда знаю? Я был, — замялся, — немного не в себе.       — Тебе хуёво было ещё тогда в туалете. Дома что-то произошло, когда ты вернулся?       Я кивнул.       — Что?       Я опустил голову и потёр лицо ладонями.       — К чему все эти вопросы? — Посмотрел на Юнги. Техён молчал. — Говори уже, что хочешь сказать!       — Ты же почуял его?       — Кого?       — Он же пробудился?       — Кто, блять, пробудился, Юнги? Ты заебал играть в отгадайку!       — Волк, — не выдержал Техён. — Как давно ты почувствовал волка?       Как давно? А как давно?       — Недавно, — уставился, повернувшись, я на Техёна.       — После появления Чимина в вашем доме или до? — Повернулся к Юнги.       — Это так важно?       — Важно! — Посмотрел на Техёна.       — Вы заебали! — Не выдержал я и вскочил. — Вы, блять, специально сели по обе стороны от меня, чтобы я свернул шею? Сели оба вместе. — Техён пересел на моё место, а я на его.       — К чему вы клоните? — рассматриваю свои руки, не решаясь поднять глаз на них.       — Чем пахнет Чимин? — интересуется Техён.       — Ландышем, — не задумываясь, отвечаю. Они переглянулись. — Что? Что не так?       — Гук, — тихо начал Техён, — Чимин — твой истинный.       Я, открыв рот, смотрел на них. Долго так смотрел.       — Ты ебанулся, Техён. Он не может быть моим истинным! — повысил голос.       — Мы чувствуем запахи только истинных, — начал Юнги.       — Враньё! — вскочил и заходил перед ними. — Это всё дедовы сказки! Никаких истинных нет! Мало ли, что Чимин пахнет. Думаешь, помимо него больше никто не имеет запахов?       — И чем же пахнет Техён? — улыбнулся Юнги.       — Ничем!       Юнги расстегнул куртку и из внутреннего кармана куртки достал красную пачку сигарет и бросил мне. Поймав, прочитал вслух «Dakota Cherry».       — Вишня, — спокойно ответил Юнги. — Он пахнет вишней.       Я уставился на них.       — Если верить вашим словам, то…       — Он мой истинный, — Юнги обнял Техёна.       — И вы думаете, что я всё ещё поверю вам?       Юнги встал:       — У меня случился гон, примерно, через неделю, как встретил его.       — Но это же было, — я запнулся. — У тебя не мог быть гон в таком раннем возрасте! Это же, сука, было три года назад, как мы перешли в эту школу! — выкрикнул, задрав голову к небу и раскинув руки, показывая масштаб всего пиздеца, и нездорово засмеялся. — Не-е-е, друг, тут ты лихо пиздишь! — покачал головой, не соглашаясь. — Там нечему было гнаться, — усмехнулся, — не созрело ещё.       — Поверь, гналось, ещё как гналось! — сверкнул глазами Юнги. — А вот теперь мне интересно: было ли чему гнаться у тебя на прошлой неделе?       И я понял!       И я понял всё. На меня словно ведро ледяной воды вылили, и я шатнулся. Они подскочили ко мне и усадили, а я обхватил голову руками и тихо застонал:       — Го-о-он! — согнулся, обхватив себя за живот. — Это был, сука, гон!              Юнги закурил. Он вытянул ноги и положил их на спинку кресла, стоящего впереди. Сделал затяжку и медленно выдохнул в небо, помолчал и спустя долгих три затяжки наконец заговорил:       — Что с тобой творится нездоровая хуйня, я заметил сразу. Наблюдал, присматривался. Когда ты свалил в туалет, тогда подумал, что у тебя реально начался гон, ты напоминал меня. Но глаза были нормальными.       — Это в школе они стали нормальными, а дома я ходил словно вампир, нажравшийся крови.       — Волк почуял его.       — Своего омегу, — добавил Техён.       Мой омега — Чимин?       — Но Чимин — мне родной брат!       — Это кто сказал? — прищурил один глаз Юнги.       — Чимин не может быть тебе братом, — отозвался Техён.       — Но он мне брат!       — А ты спроси у отца.                     Домой я ворвался в ярости.       — Где отец? — заорал на весь дом. — Отец!       Прибежал Гастон.       — Сэр, Ваш отец ещё на работе. Он будет, как обычно, вечером.       — Звони! — Я подлетел к дворецкому, а он отшатнулся. — Звони и вызывай, и если в ближайшие полчаса не появится дома, то я разнесу его! — И в подтверждение своих слов схватил со столика вазу с цветами и швырнул её в зеркало, что занимало добрую половину стены. Паутина разрослась моментально. — Звони! — прошипел, повернувшись к дворецкому, за спиной которого уже толпились перепуганные слуги. Он протиснулся сквозь них и ушёл, я же поднялся к себе.       Он приехал ровно через час. Я сидел в его рабочем кабинете. Отец вошёл, окинул меня холодным взглядом, положил на стол телефон и кожаный портфель и, сложив руки на груди, оперся бедром о стол:       — Ну? Ты требовал моего срочного возвращения домой. Я приехал. Так в чём проблема?       — Кто мне Чимин? — Я встал.       — Брат.       — Брат? — усмехнулся. — Какой брат? Сын брата дяди моего десятиюродного дедушки? — Сарказм помогал мне держаться.       — Родной.       — Родной, значит. Чем пахнет Чимин?       — Ничем.       — Ландышем.       Отец напрягся.       — Значит, ты всё понял. Понял, но мне, родному сыну, не посчитал нужным объяснить! — Я шумно задышал.       — Чимин — твой родной брат.       — Истинный не может быть родным братом! — закричал я, срывая голосовые связки, лицо моё покраснело, а на шее вздулись вены.       — Значит, вы — исключение, — спокойно ответил отец. — Часто бывают ошибки.       — Выходит, что мы — ошибка природы?       — Выходит так, — пожал он плечами.       Боже, какой он первоклассный актёр! Всё заранее продумал! Каждый шаг! Каждый ответ! Я смотрел и поражался его холодной расчётливости. Теперь понимал, почему запрещал нам общаться. И сразу стала понятной его реакция, когда он увидел Чимина в моей постели. Всё встало на свои места. Всё сложилось. Картина готова.       — Тогда почему ты запрещаешь мне с ним видеться, если он мой родной брат?       — Не неси ерунды! — возмутился отец. — Ты видел себя со стороны? Ты самому себе-то опасен, а если тебе ещё и ребёнка доверить! — он не сдавался.       Я вернулся к дивану и сел. Решение принял, когда шёл через школьный стадион, а Юнги и Техён были рядом.       — Отпусти меня, — сложил руки в замок и опустил голову.       — Куда тебя отпустить? Тебе не запрещено выходить из дома, общаться с друзьями.       — Нет, ты меня не понял. Я хочу уйти из дома с твоего согласия. Я не желаю больше жить с тобой под одной крышей. С тобой и… — на миг замолчал, — и с Чимином.       — Ты никуда не пойдёшь! Не неси ерунды! Иди прими душ, остынь и приведи себя в порядок.       — Я это предвидел.       Дальше тоже всё пошло по плану.       Я спустился, надел куртку и ушёл. Нет, я не сбегаю из дома. Отец выгонит сам. На такси доезжаю до ближайшего супермаркета. Все дети — сладкоежки. Абсолютно все! Чимин не исключение. В отделе сладостей нахожу нужные конфеты.              «В детстве от меня мать прятала конфеты. Сука, помню, они такие круглые, в шоколадной глазури, — будто снова перед глазами вижу пальцы Юнги и как он ими показывает маленькое колечко, — а внутри орешек».              Схватив несколько упаковок, чуть ли не бегу к кассе. Расплачиваюсь. Пока жду такси, открываю одну и пробую. Вкусные, сладкие, покрытые шоколадной глазурью и… с орехом внутри. Как раз то, что нельзя Чимину.       Прости меня, малыш, прости, но по-другому не получается.       Ужинал я с отцом. Ели молча, в полной тишине, ни разу не перекинувшись словом. Будто в столовой был только он один или только я. Закончив раньше него, поблагодарил за ужин и поднялся к себе. Я слышал, как по галерее прошёл Лулу, о чём-то переговариваясь с отцом. Томаса я больше не видел. Понятное дело, он занимается с Чимином в первой половине дня, пока я в школе. Я даже рад, что он не оставался у нас, например, как Чанёль, Лулу и многие другие слуги. Чем меньше Чимин с ним общается, тем лучше. Хотя меня это уже больше не должно касаться!       Я достал из шкафа спортивную сумку и начал в неё бросать одежду. В рюкзак сунул учебники, планшет, зарядники и наушники. Примерно через час вышел из комнаты. Тишина. Отец либо у себя, либо в кабинете, но к Чимину точно сегодня больше не сунется. В кармане сжимал упаковку конфет.       Было ли мне страшно? Да. Но я всё продумал. По крайней мере, мне так кажется.       Открыл дверь: полумрак, Лулу в кресле, Чимин в кровати, но ещё не спит. Он сразу оторвался от подушки, как только я вошёл. Он молчал.       — Чонгук? — Лулу был удивлён. — Уходи, ему пора спать.       — Оставь нас. Дай мне полчаса.       — Нет.       — Я сказал, оставь! — Мой голос давил. — Выйди.       Он обиделся. Все омеги такие: чуть что — и обижаются, если их заставляют подчиниться. Такую картину я часто сам наблюдал, когда отец использовал голос, чтобы приструнить папу. Лулу не исключение. Он вышел.       Чимин с опаской смотрел на меня.       Я подошёл и сел на край.       — Ну привет? — И он улыбнулся. Невинно, открыто и искренне. — Скучал? — Закивал головкой. — Я пахну? — неожиданно для самого себя спросил у него. В глазах непонимание и растерянность. — Моё тело как-то по-особенному пахнет? Запах, аромат, который чувствуешь только на мне. — Вот теперь вижу понимание, и он снова кивает несколько раз. — А где ты чувствуешь этот запах? — Чимин немного поколебался, но подполз, забрался ко мне на колени и, обхватив тонкими ручками мою шею, уткнулся в неё носом. Я замер. Чимин посмотрел мне в глаза, а потом… втянул носом воздух прямо около пульсирующей вены. — А чем пахнет?       — Я не знаю, — распахнул глазки. — Я не знаю, как называется, но, сколько я не искал, больше нигде такого запаха не нашёл.       — Бергамот, — улыбнулся я. — Так пахнет бергамот. Запомни.       — Нет, так пахнешь ты, — обрадовался он. — Ты пахнешь бергамотом.       — Пообещай, что никому и никогда не скажешь, каков мой запах. — Он закивал головкой. — А я обещаю, что никому не расскажу, что ты пахнешь ландышем.       — Вкусно, — снова вдохнул.       — А хочешь, я тебя угощу вкусными конфетами? — Пора заканчивать с нежностями.       Я достал из кармана упаковку конфет, разорвал её и высыпал на маленькую ладошку несколько штук. Одну закинул себе в рот. Интересно, он знает, что у него аллергия на орехи? Обычно детей предупреждают о таком. Поэтому я не стал говорить, какая начинка. Я лишь хрустел глазурью и довольно улыбался.       — Попробуй, очень вкусно.       Он взял одну, покрутил, разглядывая, и положил в рот. По тому, как он быстро съел все драже, что были у него на ладошке, понял, что ему понравилось, так как запросил ещё, и что про свою аллергию на орехи он не знал.       Я отложил упаковку на прикроватную тумбу.       — Нет, остальное завтра, а сейчас спать. Пообещай, что быстро уснёшь.       Мы легли: он у меня под боком, а я поглаживал его головку, глядя в стену. Зайца заметил на кресле, на котором всегда сидел Лулу.       Уснул он быстро.       Я встал, взял зайца и положил рядышком под одеяло, убедился, что конфеты на месте. Надеюсь, моё послание Лулу заметит сразу. И вернулся к себе. Закрылся в комнате, вставил наушники и, не раздеваясь, лёг. Уснул ещё быстрее, чем Чимин.                     А утром, когда вышел из комнаты в школьной форме и с рюкзаком наперевес через плечо, меня встретил отец. Его лицо осунулось: видно, ночь не спал. Мятое лицо, мятая одежда. Я никогда его таким не видел.       — Пошёл вон! — проговорил бесцветным голосом. — Никогда мне больше не попадайся на глаза.       — Дядя тебе перезвонит в ближайшее время, — смотрю в его глаза.       Он ничего не ответил и устало побрёл в кабинет.                            — Намджун, здравствуй. Что, чёрт возьми, у вас происходит? Почему Чонгук мне звонит среди ночи и говорит, что будет жить у меня?       — Хосок, запомни одно: Чонгук больше мне не сын. Где он будет жить, — у тебя или на помойке — мне плевать.                                 

* * *

             Я знал, что рано или поздно, наши дороги разойдутся. И чем раньше, тем лучше.       Но я с этим затянул.