Золотой голос республики Тыва

— Слышал, он в последнее время, типа, капец счастливый ходит, — еле слышно — несвойственно для себя — прошелестел Гриша. — Вроде перваши вчера сдавали ему римское право, половина с автоматами. — Да-да, а я слышала, что это из-за того, что у него жена забеременела, — мигом подхватила Мари, — вот он и... — Кто? Елизавета Алексеевна? — я выпучила на товарищей глаза. — Вот эта айрон леди с кафедры уголовки? — Чë б нет? — Гришан взъерошил свои выженно-белые волосы. — Молодые преподы, самое время плодиться. — Не-ет, Гриш, ты просто не знаком с ней, — я сделала страдальческое выражение лица. — Вам же посчастливилось сдавать уголовку Гребеньковой, а не Синяевой, да? — я получила утвердительный кивок от одногруппников. — А то она бы вас там и в хвост, и в гриву... Не знаю, с таким жёстким характером — и в материнство... — Ну, Алëн, ты её близко и не знаешь, — заметила Мари. — Тишина в библиотеке! — шикнула на нас худощавая женщина, вынужденная трудиться в унылой компании учебников и монографий. Ну, библиотекарша. Да, именно здесь мы — бедные представители вида «человек разумный» и подвида «второкурсник безмозглый» — собрались, чтобы коллективно подготовиться к экзамену по гражданскому праву. Занимаемся мы чем угодно, но не этим. Сейчас вот сплетничаем об одной из преподавательских парочек нашего вуза. А стоило бы разбираться в разнице между опекой и попечительством, ибо остались сутки до экзамена и звенящая пустота в голове вовсе не обнадëживают. Вообще образ Игоря Владимировича Синяева за пять лет работы в нашем вузе оброс в основном довольно хорошими слухами — мол, не докапывается, не валит. Но лишь в основном. Как и любой другой преподаватель, при особом желании Игорь Владимирович может похоронить ответ любого студента, к чему он прибегает редко, но метко, находясь в особо скверном расположение духа. Однако последние слухи, которые любезно озвучила Мари, свидетельствуют о том, что преподаватель как раз-таки наоборот счастлив, цветёт и пахнет, как нарцисс. Уж не знаю — и, честно говоря, не верю, — что это из-за беременности его дражайшей супруги, но факт остаётся фактом — первашам вчера действительно повезло, они сдали экзамен безболезненно. Дай бог, нам повезёт так же. — Всё, ок, мы замолчали, — ход моих мыслей прервала фраза Гриши, адресованная сотруднице библиотеки. — Но знаете что? — продолжила я, понизив голос. — На чьë хорошее расположение духа и стоит расчитывать, так это на настроение Елизаветы Алексеевны. — Это ещё почему? — Гришан безбожно тупит в вопросах эмпатии и отношений беду супругами. Хотя ладно, у него ни родителей, ни девушки, ни с Синяевой он лично не знаком, ему простительно. — Эх, ничего ты не понимаешь, — а вот Мари подхватила мою мысль. — Ничего не может быть хуже для мужчины, как дурное расположение духа любимой женщины. Это так мой отец всегда говорит. — Ну и помимо этого, на ком она выместит своë негодование в первую очередь? Конечно, на бедного Игоряшу. Обычно я как-то худо-бедно держу субординацию даже в разговоре с группашами, но сейчас просто язык не повернулся назвать препода полным именем. Так и вижу эту картину: утро, Синяев поворачивается, чтобы подарить Елизавете Алексеевне нежный поцелуй в щëку, а видит растрёпанную фурию, отчитывающую его о немытых тарелках. М-да, даже жалко его как-то стало. Гришан и Мари хихикнули. — Ладно, пора мне — Гриша положил Гражданский кодекс и ручку в рюкзак и уже намеревался встать. — Стой, а подготовка? — резонно уточнила Мари. — Да ну, на тройку автоматом хватает баллов и норм, — Гриша встал из-за стола и повесил за плечи рюкзак. — Я чисто пришёл с вами поболтать. А так — попробую, конечно, вытянуть билет и ответить, но лучше бы он оказался тринадцатым. Тринадцатый билет — это местная легенда и традиция кафедры гражданского права. Вытягиваешь его — тебе ставят пять без сомнений и разговоров. Многие студенты юрфака грезят об этом билете; мне не попался тринадцатый ни на экзамене по римскому праву год назад на первом курсе, ни на зачёте по гражданке полгода назад. А вот в Гришана я верю, он в целом фартовый. — Ещё и на репетицию в актовый зал уже опаздываю,— Гриша зажёг экран телефона, сверяясь со временем; дальше он обратился только ко мне. — Наверное, Глебаса не жди сегодня, неизвестно, когда нас отпустят. — Кто ставит отчëтные концерты в период сессии? — кипятилась я. Глеб учился на втором курсе магистратуры, сейчас у него была преддипломная практика. Ради справедливости толком она не проводилась, задача Глеба заключалась лишь в том, чтобы засветить лицо в первый день практики и в конце явиться, чтобы ему подписали отчёт и дневник. Но факт остался фактом — официально у него идёт практика, но он вынужден пропадать в актовом зале. Бредятина. — Согласен, бред сивой кобылы, но делать нечего, — пожал плечами Гриша. — Так что, всем пока, встретимся завтра в три на экзамене. И Гришан покинул нас. — М-да, чтоб я так жила... — слегка завистливо выдохнула Мари; ей-то жизненно необходима пятëрка для повышенной стипендии. — Согласна, — я бестолку пролистала несколько страниц ГК, абсолютно не вчитываясь в букву закона. Просто надеюсь, что завтра поскорее настанет, экзамен поскорее сдастся (я однозначно сдаваться не намерена), и мы с Глебом поедем куда-нибудь отмечать годовщину наших отношений. Ровно триста шестьдесят три дня назад на экзамене по истории государства и права России меня поймали на списывании и выгнали из аудитории. Я висела на волоске от долга по ИГПР, но баллов, накопленных за семестр, хватило на три автоматом, и было принято решение забрать эту тройку. Конечно, это вызвало калейдоскоп эмоций, ведь до этого инцидента я была круглая отличница, замечательно сдала ЕГЭ, первую сессию тоже на пять закрыла, и вот на второй что-то пошло не так. Мари решила меня подержать и позвала к себе на дачу — музыка, алкоголь и речка в двух шагах от домика сделали своё дело, и мне полегчало. Однако этот опыт навсегда останется в моей памяти ярчайшим примером того, что отрицательное событие не всегда влечёт отрицательные последствия... Изначально мы с Глебом были заочно знакомы — он кент Гришана, они оба являются членами студенческого вокально-инструментального объединения, и плюс он друг детства Мари — когда-то они были соседями, а теперь волею судьбы учатся в одном вузе, вот и снова начали общаться и даже дружить. С Глебом мы пересекались на днях рождениях общих знакомых и, разумеется, на мероприятиях, где их творческий коллектив выступал, а я была в роли слушателя. Обычно мы перебрасывались парой фраз, а, когда градус повышался, между нами проскакивало нечто похожее на взаимный интерес, но дальше пьяных разговоров по душам дело не заходило. Нынче в связи с разводом родителей и нелëгкой учёбой в вузе на юрфаке у меня были проблемы поважнее, чем выяснять отношения с Глебом Викторовым. Объективно, никто ничего никому не обещал и никто не переходил черту дозволенного, поэтому мы поддерживали статус хороших приятелей. Всё изменилось как раз на той дачной попойке, где были Мари, Глеб, Гриша, я и ещё пара общих знакомых и незнакомых мне людей. После пива, шампанского и сангрии на голодный желудок (да, после тройки за экз мой организм, наверное, включил режим саморазрушения, и целенаправленно много пил и толком не ел) мне стало совсем хорошо: звуки утратили привычную чëткость, картинка перед глазами размылась, хорошо видно было только то, на что смотришь в упор, однако чëтко помню кроваво-красный закат на речкой в тот вечер, прохладный ветерок и муражки на коже и обжигающие губы Глебы... Уже в этот момент я поняла, что забуду добрую половину произошедшего в эту ночь. Вскоре заиграл медляк, и Мари выдала базу: «Глеб, что ж ты сидишь, позови такую красивую девушку на танец!». Несмотря на градус в крови я сильно смутилась и потупила взгляд. В тëмно-карих глазах Глеба заметила разгорающийся огонëк сигареты, что он держал между губ, а также зарождающееся желание, отличное от тяги наклюкаться до свинячьего визга. Позже выяснилось, что в этот момент он и без подсказки Мари намеревался пригласить меня, но обнаружив моё смущение, решил выждать другого момента — до следующего медляка. Так, мы продолжали пить, а потом — и болтать, будто не было этой реплики Мари и неловкой заминки. Вскоре Глеб пересел, и теперь сидел рядом со мной, о чём-то рассказывая, шутя и часто касаясь моих рук и спины в моменты безудержного смеха. Я вела себя так же, стараясь не обращать внимания на то, что теперь слишком остро реагирую на эти прикосновения, и всё никак не могу выкинуть из пьяного, затуманенного разума тот момент с медляком. А вот на следующем медленном танце какой-то наш знакомый постарше (ну как знакомый, сейчас я и имени его не помню, только фамилию — вроде Верютин) вкинул предложение «мальчикам приглашать девочек, а девочкам — мальчиков». В этот момент я хватаю пластиковый стаканчик сангрии, залпом его допиваю, ощущая жар алкоголя, перемещающийся по пищеводу в желудок. Глеб говорит: «пойдём», сплëвывая очередной окурок на землю, и машет в сторону импровизированного танцпола, и в этот момент я понимаю: насрать на всё, надо брать быка за рога. Так мы и оказались в центре душной толпы, качающейся в такт песни Басты «Выпускной». Мы тоже начали топтаться на мечте. Я обвила руками шею Глеба в первую очередь из-за того, что очень неуверенно стояла на ватных ногах, опасалась наступить на камень и «упав на колени, забыть про гордость и прошлые ссоры» (эта песня, кстати, тоже играла в тот вечер). Он держал меня за талию нежными и в то же время сильными руками — позже выяснилось, что он специально меня поддерживал, чтобы не упала. Несмотря на медляк, который предполагает довольно близкое взаимодействие, мы продолжали держать некоторую дистанцию. Впоследствии я узнала, что это у кое-кого в тот момент уже был стояк, и этот кто-то очень не хотел этим спугнуть меня. «Выпускной» Глеб тихо напевал мне на ухо, попутно меняя «Юлю» на «Лëну». Сейчас, наверное, это кажется, чем-то кринжовым, но тогда эта песня купе с алкоголем, духотой летнего вечера и резким табачным запахом Глеба окончательно снесло мне голову. В какой-то момент в мою голову напрямую из космоса поступила идея о том, что мне срочно надо его поцеловать. И обычно все мысли проходят какой-то фильтр: мораль, законность, уместность — и только потом человек это делает или не делает. Но тогда сангрия стала красивым концом моей вменяемости, и этот фильтр был вышвырнут из головы за ненадобностью. Полагаю, Глеб почувствовал то же, так как в следующую секунду его губы нашли мои, а мои пальцы поработили его сожжённые химией и краской волосы. О том, как он провожал меня до дома как-то даже и вспоминать неловко, ведь это было чем-то далеко не романтичным. Сначала мы мило держались за ручки в такси (хотя Глеб клянëтся, что в какой-то момент вообще положил руку мне на бедро — хоть убей, но не помню), но потом мне стало очень плохо. Заметив, моё состояние, которое можно сравнить с состоянием кота, пытающимся избавиться от проглоченной шерсти, Глеб быстро сориентировался и попросил водителя остановиться. Я выдала все свои секреты асфальту, открыв дверь автомобиля, а парень только крепче сжал мою руку. Возможно, уже в тот момент стоило предположить, что это любовь... Следующим утром я не помнила половину вчерашнего дня. Но поцелуй, конечно, помнила. Мы списались с Мари, которая визжала мне в голосовое, утверждая, что она «так и знала». Но для меня, честно говоря, то, что произошло, осталось под большим вопросом. Почему мы раньше не сближались, если уж нравимся друг другу? Почему оставались только на этапе приятелей, хотя раньше тоже пили вместе и ничего не предвещало беды? Неужели это всё алкоголь или ещё лучше Глеб так пожалел мой синдром отличника, рассыпавшийся вдребезги в ту секунду, когда ручка преподавательницы вывела на странице зачётки «удовл»? Если второе, моë самолюбие точно не выдержит, пускай уж лучше алкашка будет всему виной. Но самый главный вопрос — мы всë-таки встречаемся или нет? К вечеру я расхрабрилась настолько, чтобы написать ему и спросить напрямую. Ответ мне пришёл лишь через сутки, когда моя голова уже успела наполовину поседеть. И ответ этот был лаконичное «да». Очень хотелось ответить в рифму. Собственно, так я и сделала. За прошедший год произошло много событий, мы ссорились и мирились, он то бросал курить, то начинал вновь — именно я настаивала на первом, потому что и не люблю дым, но пока мы сошлись на компромиссе, что при мне он не курит. Уже победа. Честно сказать, однажды мы даже расстались — я его бросила. Нечего проводить время с другими девочками. Но Глеб действовал наверняка, зная мою слабость к красивым ухаживаниям. Взял несколько смен в качестве грузчика, подкопил денег и прикатил на своей чёрной Приоре с букетом белых роз. И это ещё был не конец — потом он повёз меня в какой-то безумно дорогой ресторан на ужин. На обратном пути мы всё же обсудили ситуацию с его изменой, он сказал что-то вроде: «Ну дай мне пощёчину, если тебе полегчает! Истеричка». В следующую секунду Глеб убедился в «титуле», который только что мне даровал (я про «истеричку»). У меня аж рука заболела после такого смачного удара по его щеке, на которой, в свою очередь, отпечаталась моя ладонь. «Так бы сразу» — сказав это, Глеб сгрëб меня в охапку, с силой прижимаясь к моим губам — и сказать откровенно, это был самый страстный момент моей жизни. После этого мы оба поняли, что нестабильным, агрессивным психам надо держаться вместе. Но это сейчас вспоминаю об это с иронией, и перед Глебом держалась крепостью, но дома... Дома в подушку было выплакано несколько бассейнов слез, так что мама уже хотела идти разбираться с парнем «раз на раз». М-да, очевидно, в кого у меня такой боевой характер. Но всё в конце концов обошлось благополучно. — Но подожди, а как же ваша недавняя ссора? — Мари вырвала меня из потока рассуждений, проводов взглядом убегающего Гришу. — Помирились? — Конечно, — пожала я плечами. — Не надо было вешаться Лерку Ефремову из тридцать первой группы. Это уже другая ситуация, не та, из-за которой было «расставание». — Но она же его подруга, она тоже играет там на чём-то. — Угу, на треугольнике, — закатила я глаза. — Знаю я, какие треугольники заинтересовали Глеба. — Но устраивать сцену прямо за кулисами — это было как будто «ту мач», — Мари отвела взгляд. — Особенно пощёчина... — Мари, мы сами как-нибудь разберёмся, — решила поставить точку в этом обсуждение я. Одногруппница замолчала. — Ладно-о-о, надо возвращаться к гражданке в надежде на лучшее, — я зевнула и потянулась, — и всë-таки что-нибудь поучить.

***

— Я сейчас трусы сниму нахуй, — мой мозг уже не мог выдавать что-то умное и содержательное. — Какой турок, на каком албанском языке писал это пособие? Дурка-а-а. Мари уже чуть ли не на полу валялась от, больше истерического, смеха. За два часа непрерывной зубрëжки гражданки мы с ней уже на пару сошли с ума. Пиликнул мой телефон, и, разблокировав его, я обнаружила сообщение от Глеба: «наконец-то отпустили с этого дурдома. если ещё в политехе, могу подвести до дома». Как мило. Если бы не следующее сообщение: «три минуты и я уезжаю». Тоже мне, важный хуй бумажный. — Мари, на сегодня, наверное, всё, мне тут жертва аборта пишет, скоро с собаками искать будет. — Фу-у-у, ты его так и не переименовала ещё с тех пор и с той ссоры? — Мари нахмурилась и скрестила руки на груди. — Да переименовала, но так без энтузиазма, — упрямо выдала я. — Нынче он, внимание, «Золотой голос республики Тыва». Мари офигела. — Ну да, твой авторский почерк ощущается, — она всё же хихикнула. — Всяко лучше жертвы аборта. Да ладно, один раз всего такое было. А как он мне нервы мотает, так этого никто не видит, а как я отплачиваю той же монетой — так сразу «Алёна, ну как же так?!» Очень просто. — В общем, я побежала, а то скоро комета превратится в тыкву, — я скинула все принадлежности в рюкзак и встала. — А золотой голос Тывы в жертву аборта... Мы от души засмеялись. Да, юмор жестковат и черноват, но уж какой есть. Я обняла Мари на прощание и пожелала успехов с дальнейшей зубрëжкой материала. Надеюсь, она собирается этим заниматься, просто если не соберётся она, то я — тем более. Выйдя из политеха, я направилась к парковке, которая вечно была забита под завязку. Парень, что на голову был выше меня, стоял возле чёрного автомобиля, оперевшись на него спиной и скрестив на груди руки. Изота торчала дымящаяся сигарета. Глаза скрывали тëмные очки, руки — частые татуировки. Ещё издалека по позе я узнала Глеба и двинулась к нему. — Опоздала на две минуты, — сказал Глеб вместо слов приветствия, размыкая руки и выкидывая бычок. — Но ты же здесь, не уехал, — я поморщилась и помахала руками, чтобы дым быстрее рассеялся. Но ничего не сказала — мы же договорились. — Значит, успела. Вот так мы и стоим молча посреди плавящейся на солнце парковки. Действительно, для начала июня было жарковато, поэтому мной было принято решение ходить в плятьях — как, например, сейчас, будучи в белом платье-лапше с мелкими чёрными сердечками длиной чуть выше колена, мне было не настолько душно, как могло бы быть. — Ты красивая, — ровно констатировал Глеб. — Садись. На самом деле, мы не мирились с прошлой пощёчины. Мы просто сделали вид, что ничего не произошло, ну а Глеб, полагаю, понял чуть лучше, с кем имеет дело. — Спасибо, — сказала я, уже сидя в машине. — За то, что подождал — тоже. Глеб ничего не ответил, и мы двинулись по направлению к моему дому. — Как подготовка к экзамену? — спросил он участливо, не отвлекаясь от дороги. — Ох, не знаю, что будет, — протянула я. Он приостановился на светофоре и включил левый поворотник. — Ну а как ты оцениваешь свои силы? — спросил Глеб глядя во все стороны одновременно. Кстати, никогда не хотела научиться водить. Спасибо боженьке за то, что послал маму и парня, у которых есть права. — Да хер его знает, — я нервно вздохнула и начала теребить подол платья. — Вот почитаю ещё ГК и буду более уверенно себя чувствовать. — Понял, значит не смогу зайти?.. Я медленно повернула голову в его сторону. Дело берёт совершенно иной оборот — совсем забыла, что у мамы сегодня инвентаризация, и она будет дома позднее обычного. А это значит... — Сможешь, конечно. — А учёба? — даже сквозь линзы солнечных очков сквозил хитрый взгляд тёмных глаз Глеба. — А ты ненадолго, на часок. — Как скажешь. Пока едем, мне приходит в голову идея, позвонить маме — может, нужно в магазин зайти. — Звоню маме, не матюкайся, — сказала я на автомате, достав и разблокировав телефон. — Блятьнахуйсукаблять, — выдал Глеб, смеясь над выражением моего лица. — Глеб, это было читаемо, поэтому я ещё не позвонила, — настала моя очередь смеяться. — Эх, ладно, молчу. Раздалось три длинных гудка, и мама наконец-то взяла трубку. — Алë, мамэо, — обратилась к ней я. — Лëн, что-то срочное? — затараторила мама. — Просто у нас тут щас инвентаризация, времени вообще нет. — Да нет, возвращаюсь домой, меня Глеб подвозит, — я покосилась в его сторону и сделала жест закрытия рта на молнию, на что он беззвучно рассмеялся. — В магазин зайти? — С Глебом, значит... — мама с ним всё ещё не была знакома лично, поэтому пока не решила, как относится к факту наших отношений, особенно учитывая литры слëз, пролитых мною в наше расставание. — Передавай привет. И да, Алëнка, купи молоко, обязательно «домик в деревне», Маркиз — паразит — другое не пьëт. И, там, печенюшек каких-нибудь к чаю, — на фоне маминого голоса что-то загромыхало. — Денег скинуть? — Не надо, у меня есть, — я стараюсь экономить со стипендии. — Ну всё, дочь, пока. — Значит, ты сегодня допоздна, да?.. Но мама уже отключилась. — Ну, значит допоздна, — ответил вместо мамы Глеб. — Видимо, — я снова заблокировала телефон. — Припаркуйся около «Пятëрочки», надо в магаз зайти. Это он с делал, заглушил машину, но остался сидеть на месте. — Мы куда-то идём или нет? — подала голос я, вздернул одну бровь. Глеб снял очки и уставился долгим проницательным взглядом на меня. Не представляю, то ли это мартышки, которые обычно только в тарелки бьют, в кой-то веки дали ему дельный совет, то ли это тараканье собрание приняло такое решение, но парень потянулся ко мне, коснулся шеи и поцеловал. Тягучий, сладкий поцелуй, напоминающий нугу из сникерса. Большой палец его руки нежно коснулся моей щеки, легко соскальзывая по шее, танцуя на яремной вене. Щекотно. И волнительно. Я, прерывисто вздохнув, нашла другую его руку и переплела наши пальцы, поглаживая и щекоча внутреннюю часть ладони, вызывая у Глеба смешок и рваный вздох, который ловлю губами. — А нос холодный, — заявляю я, слегка отстранившись. — Конечно, — Глеб коснулся своим носом моего. — Рядом с такой Снежной королевой... — Я тоже рада тебя видеть. Он недолго поддерживал зрительный контакт — в следующее мгновение прижался лицом к моей шее, вдыхая запах цитрусового парфюма вперемешку с яблочным шампунем и целуя чувствительную кожу. Я откидываю голову назад, понимая, что если он не остановится, то... — Мы сейчас точно не дойдём до магазина. — Тогда скажи мне остановиться, — он кладёт свою горячую руку на мой голое колено, и я чувствую себя так, будто пьянею без алкоголя. — Ну пиздец, — понимаю, что язык не повернётся это сказать. Всю мою сессию — а это две недели, завтра последний экзамен — мы толком не виделись, и не было возможности взаимодействовать вот так. Так что неудивительно, что искры начинают лететь уже сейчас — в нагретой железной коробке. Наедине. Ещё и появилась возможность провести время вместе на квартире. Держите нас семеро. — Но ты права, пора в магазин, — оставив одинокий скромный поцелуй на щеке, он резко отстранился и вышел из машины. Обычный конец истории — раздразнил и сбежал. Ничего, то ли ещё будет.

***

На пороге двухкомнатной квартиры Глеба и меня встретил серый кот с до смешного серьёзной физиономией. Он пришёл к нам под дверь, весь грязный и с ранкой на шее, месяц назад, и мама — не особая любительница животных — решила его оставить. Собственно, уже целый месяц она экспериментирует с едой для Маркиза. Кот пока живой и не жалуется, а это знак с выше, что ма всё делает правильно — по крайней мере, по её мнению. Я как-то пыталась сказать ей о непереносимости лактозы у взрослых котов, на что получила такой красноречивый взгляд, что решила закрыть варежку от греха подальше. Понятно, маман и так всё знает, вопросов нет. — Привет, прореха на теле человечества, — кот никак не отреагировал на моё приветствие, у него было намного более серьёзное и важное дело — он пытался залезть в мой рюкзак с учебниками, молоком и вафлями, который нёс Глеб и который я не до конца закрыла в магазине. Сто процентов, однажды случайно принесу Маркиза в универ. — Брат, ну ты придумал, а ну вылезай. — Если бы это был не кот, а человек, я бы точно приревновал его, — говорил Глеб, разуваясь. — Я для тебя жертва аборта, а он прореха на теле человечества. Это даже звучит поэтично! — М-да, Глеб, ты, конечно, тот ещё варвар — даром, что на журфаке учишься. — Это ещё с хера ли? — С рояли — даже не знаешь, на что это отсылка! И ты уже как месяц не жертва аборта, а золотой голос республики Тыва! — Что? — Глеб чуть не сел прям на пол. — Тебе как такое вообще в голову пришло?! — Юрист должен иметь прозорливый ум, хорошее чувство юмора и главное — тягу к авантюризму. Глеб изменился в лице, подлетел ко мне и... — Ты что творишь?! — завизжала я, каким-то образом в мгновение ока очутившись на плече у него. — Развиваю твою тягу к авантюризму, — и он направился в мою комнату. — Давай хотя бы молоко в холодос положим... — Потом, — он положил меня на кровать, придавливая всем телом и целуя настолько крышесносно, что я сразу поняла — одними поцелуями дело не обойдётся.

***

Спустя час я проводила Глеба, а сама, наконец-то отобрав у кота рюкзак, прошла в маленькую кухню. В холодильнике обнаружила сосиску, которой и покормила кота. В миску, стоящую рядом с его кормушкой, налила молока. — Кот, ты, конечно, не маркиз, но барин точно. Плохой из него собеседник, ни на одну мою реплику не ответил. Даже не отреагировал. Паразит.

***

— Так, Лëн, ты только не переживай, — как и предполагалось, мама приехала в начале десятого вечера и сразу начала хлопотать по дому, параллельно поддерживая меня; к тому моменту я уже прочитала половину лекционного материала всего курса — уже неплохо. — Это же про деньги, там не должно быть что-то сложное... Маркиз, котячий ты сын, ну-ка вылез из мусорки... Я о том, что ничего страшного, оставшуюся часть лекций можем даже вместе изучить. — Мам, не думаю, что ты там что-то поймёшь... — Не списывай раньше времени со счетов свою старушку, — на самом деле, маме было тридцать семь, у нас-то и разница в возрасте всего восемнадцать лет. — Я ещё ого-го! — Не спорю, — я отхлебнула чай, наблюдая, как мама нарезает овощи для плова. — Но не в сфере гражданского права же. — Пф, статья тридцатая ГК РФ — частичное ограничение дееспособности, — мама с умным лицом постучала себе по виску. — Учись, пока я жива. Я хихикнула, откусив вафлю и запив её чаем. — Самая гениальная женщина в мире. Опустим тот факт, что мы это в прошлом семестре прошли, и вероятность, что этот вопрос попадётся мне, крайне мала. Дальше мы поболтали о её инвентаризации. Потом маман снова начала настаивать и предлагать свою помощь в изучении гражданского права, но, взяв с меня обещание, что я не слишком поздно лягу спать, всё же удалилась в свою комнату, поцеловав меня на прощание в щëку. Она всë-таки хорошая, заботиться, возможно, иной раз слишком пристаёт, но это её материнская натура.

***

— В смысле ты взяла выходной? — я проснулась в полдень, так как допоздна читала треклятые лекции и ГК РФ — та ещё адская книженция. — В прямом, я сделала вывод, что не смогу нормально выполнять свои должностные обязанности, — мама гладила Маркиза, свернувшегося клубком на её коленях, — пока точно не буду уверена, что ты благополучно сдала экзамен. Я недоверчиво прищурилась. Чувствую пиз... Ложь. — И не смотри так, я сказала всё как есть. И не волнуйся, это я донорскую взяла, — Маркиз решил покинуть нас, он спрыгнул с маминых коленей и убежал в сторону моей комнаты. — После всего нам с тобой ещё надо поехать за покупками, ммм. — Ма, меня Глеб заберёт, — недовольно напомнила я ей. — У нас же сегодня годовщина, какие покупки? — Ой... — она в миг изменилась в лице; глаза забегали, рукой она прикрыла рот и в целом как-то ссутулилась. — Ну конечно, я помню! Ага-а-а, ну конечно, а я Балерина Капуччино, забеременевшая от Тун-Тун Сахура. Фу, что за мысли лезут после долгой зубрëжки? Какое позорище... — Я потому и хотела за покупками с тобой съездить, чтобы... — мама продолжила, на ходу придумывая ложь. — Чтобы что-нибудь вкусненькое приготовить к дате-то. — Ну, мама, тебя никто за язык не тянул, не просил, — в целом меня вполне удовлетворил такой исход. — Так что назвался груздем, полезай в кузовок. Значит поедем на машине Глеба по магазинам, ок? Мама молча кивнула. Разумеется, она не ожидала такого поворота событий. Разумеется, у неё были совершенно другие планы на день, о которых, возможно, станет известно в будущем. И разумеется, в эти планы изначально не входила поездка по магазинам с моим вечно дымящим парнем. Думаю, Глеб тоже будет в восторге. Он не просто так за целый год отношений со мной ещё официально не познакомился с мамой. Просто... Пу-пу-пу, она очень проницательный человек, и, как сама говорит, умеет «сканировать» людей. Глеб ещё недостаточно очистил карму, чтобы предстать перед судом Фемиды — ну, то есть перед Ольгой Константиновной. По крайней мере, так он сам говорит. Ну что ж, сколько падение не оттягивай, а оно рано или поздно настанет. Я верю, что Глеб произведёт хорошее впечатление (особенно если хотя бы на полчаса вынет сигарету изо рта), если и мама не подкачает и не будет уж слишком его донимать. Также минус заключается в том, что им придётся вместе ждать момента, как я освобожусь. Конечно, они могли бы расположиться на противоположных концах территории вуза, но они этого делать не будут: Глеб маму хоть и опасается, но не боится, а маме вообще всё равно — «это меня должны бояться», как она всегда повторяет. Так что, надеюсь, по окончании экзамена получу много контента от обоих близких мне людей, ведь мне интересны впечатления каждого контрагента. Кстати, о контрагентах. Было бы славно сейчас направить последние усилия на доподготовку к экзамену — времени до него совсем немного осталось, а ещё необходимо разобрать с десяток статей кодекса. Как известно, перед смертью не надышишься, так что улыбаемся и пашем...

***

В полтретьего я, Гришан и Мари уже стояли у аудитории, в которой будет проходить экзамен. От волнения и напряжения Мари покраснела и часто дышала, Гришан же напротив — был спокоен как удав. Я серьёзно не удивлюсь, если он вытесняет тринадцатый билет. А я... Сердцебиение, конечно, зашкаливало, но ещё со времён ЕГЭ я услышала безумно мудрую мысль, которую полностью поддерживала и разделяла: все плохие, сложные, неприятные события рано или поздно произойдут, став лишь приятным или не очень воспоминанием в памяти. В моменте всё это имеет значение, но на расстоянии — такая пыль, что даже изначально переживать об этом не стоило. Вот и сейчас, руководствуясь этой мыслью, я пыталась унять дрожь в руках и подкатываюшийся к горлу ком. — Ну чë, как думаете, в каком настроение сейчас прилетит Игорь Вла... — Гриша попытался завести непринуждённый диалог, но Мари его перебила. — Цыц! Я читаю, — девушка истерично вскрикнула, закрыв уши руками и что-то бормоча под нос. Сочувствую ей, никому бы не пожелала попасть на её место. Через полчаса подтянулась остальная часть нашей группы. Кто-то смеялся, уже предвкушая окончание сессии и как красивый её финал — попойку; кто-то стучал зубами, сильно волнуясь, прямо как Мари; пара человек даже поймали дзен, как Гриша. Но большинство вели себя как я: мандраж присутствует, но ничего криминального. Осталось уповать на хорошее настроение преподавателя... Мой телефон запищал — это Глеб пожелал удачи на экзамене, добавив к сообщению эмодзи поцелуя и чырёхлистного клевера. Только я хотела заблокировать телефон, как он прислал ещё одно сообщение: «мы ждём на парковке» и фото... Их с моей мамой общее фото. — О, как — удивилась вслух я. Ответила Глебу, кстати, той же репликой. — Что там, треш-контент? — сразу подошёл Гришан и стрельнул взглядом в экран телефона. — О, они всë-таки познакомились? — Ну, видимо да, — я потëрла подбородок. — Сейчас вот. — Как будто лучше бы тебе быть сейчас с ними, — Гришан ободряюще похлопал меня по спине. — Как будто да, — всë-таки заблокировала экран мобильника, надеясь на то, что их знакомство действительно пройдёт гладко несмотря на то, что меня там нет, и я не могу помочь никому из них. — Но что есть, то есть. Не маленькие, сами справятся. Тем временем к нам стремительно приближался Синяев. Единственное, что его отличает от Северуса Снейпа из Гарри Поттера, — это отсутствие чëрное мантии, которая бы развивалась за ним, как крылья летучей мыши. Только завидев его в начале коридора, мы с Гришей тревожно переглянулись — почувствовали, что... — Нам пизда, — лаконично описал наше положение одногруппник. — Согласна, дело пахнет писюнами. Но отступать уже некуда, позади знакомство Глеба с мамой, что, возможно, тоже тот ещё психологический хоррор. Пока Игорь Владимирович приближался, я настрочила Глебу тревожное сообщение, что препод не в духе и что неизвестно, как это скажется на нашем успехе. «не волнуйся и держи хвост пистолетом. сама знаешь, что это всего лишь одно из многих событий жизни, которое вскоре станет лишь воспоминанием»

«Спасибо тебе большое ❤»

Я искренне улыбнулась в ответ на его поддержку — именно то, что мне сейчас было необходимо услышать. Какие бы стëбные кликухи я ему не придумывала, сколько бы раз не давала пощёчину и в целом не выводила на эмоции, могу с уверенностью сказать, что он очень ценный человек в моей жизни. Надеюсь, сколько бы раз Глеб меня не оскорблял, позорил и изменял (да, слишком близкое общение с Леркой-треугольницей — это измена!), он раз за разом приходит к той же мысли. Я была в первой пятëрке ребят, сдающих экзамен, ведь нужно отстреляться как можно быстрее и пойти смотреть другой спектакль. Нам с Гришей, к сожалению, не показалось, и преподаватель действительно был в нестабильном, раздражённом состояние: резко гаркал на моих группашей, неаккуратно перекладывал ведомости с нашими баллами, постоянно отвлекался на телефон. Ладно, это явно не мои проблемы. Тяну билет из кипы одинаковых белых листков, на оборотной стороне которых находится буквально мой «приговор». Благо, за семестр я набрала столько баллов, что мне хватит на четыре автоматом, а это значит, что меня от пятëрки отделяет один идеально отвеченный вопрос из билета. Этой мыслью продолжаю себя успокаивать, переворачиваю листок и диктую преподу номер на нём. Кстати, никогда не понимала, для чего они всегда фиксируют номер билета, который студент вытягивает. Как будто поменять его легко, когда к столу с билетами каждый подходит в одиночку, и за ним ведётся пристальное наблюдение. Первый вопрос билета оказывается про гражданскую дееспособность: нужно осветить понятие, элементы, что такое гражданская недееспособность и самое ироничное — рассказать о частичном ограничение дееспособности. Да-да, о том самом, которым кичилась мама, якобы зная, что это и какой статьи ГК регулируется. Бинго, лучше и быть не могло. Я присаживаюсь за вторую парту у окна за рослым одногруппником, за ним будет комфортнее, хоть я и не собираюсь списывать — никогда в жизни, ведь воспоминания в памяти о моём фэйле год назад ещё свежи и ярки. Быстро излагаю на бумаге всё, что знаю по теме, даже вспоминаю статью об ограниченной дееспособности — вроде тридцатая, но первая отвечать нервному преподу не хочу, потому пока выжидаю. Первым поднимает руку странненький одногруппник в очках, которого мы отродясь не видели — на втором курсе ещё остались люди, которые числятся в нашей группе, но на пары не ходят. Ума не приложу, как они получают допуск до экзамена, если препод их вообще не видел... Этот одногруппник начинает нести бред с умным видом прямо преподу в лицо. Господи, кто его пустил первым отвечать? Он же сейчас нас всех потопит. Сначала Синяев тактично его останавливает, донося мысль, что парень в своих рассуждениях зашёл не туда. Но когда одногруппник, не сделав выводов, продолжает блуждать в своих знаниях по теме, Игорь Владимирович уже вовсе не тактично перебивает его, предлагая ответить на второй вопрос из билета, на что групаш недоуменно хлопает ресницами, объясняя, что не готовил второй вопрос, надеясь добрать баллов до четвëрки за счёт добротного ответа на первый вопрос. — Ну тут и не пахнет добротным ответом, Ефремов... Ефремов?! Пф-ф, надеюсь, Синяев погонит его взашей, с такой «говорящей» фамилией он мне уже не нравится. Может, родственник Лерки-треугольницы? Или однофамилец? Хер с ним, это лишняя информация. Парень так и не смог ни о чём договориться с Игорем Владимировичем, а баллов хотя бы на тройку автоматом у него нет. Итог — академзадолженность, потом осенью по «бегунку» закрывать. Год назад меня ждал бы такой же исход, если бы, застигнутая за списыванием, я не согласилась на тройку. Вот и нужен этот геморрой с «бегунками» и пересдачами? Каждый выбирает свой путь: херачить, как папа Карло, весь семестр или усираться на сессии. Тем временем из-за того, что один человек из первой пятëрки вышел, новый человек, желающий сдать экзамен, вошёл. И это оказался Гриша. И произошло то, о чём я буквально ванговала. Наверно, какие-то экстрасенсорные способности мне всё же достались от мамы, ведь Гришан вытяну тринадцатый билет и унёс свою самую безболезненную пятëрку. Окружающие одногруппники, что непрерывно корпели над своими билетами, все, как один, на пару минут оторвались от дел и обратили внимание на это эпохальное событие. Кто-то одобрительно закивал, кто-то недовольно надулся, мол, «ему повезло, небось, даже ГК не открывал, а мне тут отвечать», я улыбнулась и показала ему большой палец вверх, на что Гриша мне вернул улыбку и подмигнул. Надеюсь, это он так поделился удачливостью. Принимаю решение, что больше тянуть нельзя, меня же ещё ждёт увлекательная поездка за покупками с двумя самыми важными людьми в моей жизни, потому встаю со своего места, забирая черновик и билет, и направляюсь к столу преподавателя. — Присаживайся и пока соберись с мыслями, — сказал Синяев, вставая, — открою пока окно настежь, слишком душно. Он открывает, и я слышу слишком знакомые голоса... Которые по-хорошему не должна слышать. — Интересно, чья это мама, и... Наверное, парень курят под окнами? — смущённо задал Игорь Владимирович очевидно риторический вопрос. На который у меня был ответ. — Да знаете, — я нервно сглотнула. — Походу, мои. — Своеобразная группа поддержки, — хмыкнул он, уж очень грустно вздыхая. — Но семья — это святое, так что одобряю. Единственное, что меня заботило в этот момент — что же они такое обсуждают, что слышно на третьем этаже политеха? И какого чёрта они вообще здесь заспавнились?! Должны же ждать на парковке... — Начинайте, — Синяев выдернул меня из мыслей. Взглянув на свои заметки, я в миг вспомнила, что же собиралась ему поведать и бодро начала монолог. Меня он слушал не перебивая, что уже прогресс, и только я логически добралась до ограничения дееспособности, он меня прервал. — Алëна, какой статьи регулируется частичное ограничение дееспособности? — спросил и что-то начал писать в зачётке. Но в смысле, а если я не знаю ответ? Он зачеркнëт пятëрку, что ли? Я же вижу, как его рука уже выводит заветную оценку! Почему и зачем это происходит? — Статья тридцать ГК РФ, — без запинки скандируют я. — Поздравляю с отличной сдачей сессии, — препод протянул мне зачëтку. — И удачи с мамой и парнем. — Спасибо, — смутившись, потупила взгляд. Ух, и задам я им. — Она уже не мне пригодится.

***

— Ну что это за бард... Кордебалет?! После экзамена я пулей вылетела из вуза, грозно направляясь к Глебу и маме. Они, издалека заметив меня, тотчас одновременно выкинули сигареты, затоптав бычки. То-то же. — Почему вас слышно на весь политех? — энергично замахала я руками, переводя взгляд с мамы на Глеба и обратно. — Что вы тут вообще делает, вы же должны ждать на парковке? Почему мне нужно краснеть перед преподом?! — Как сдала? — Глеб не обратил внимания на моё недовольство. — На пять. — Моё солнце! — взревела мама, бросившись мне на шею. — Я в тебе ни минуты не сомневалась! Вся в меня, вылитая я в молодости. У Глеба в руках откуда-то очутились цветы — чëрные розы, но посреди них, привлекая к себе особое внимание, виднелась одна красная. — Поздравляю, — он мягко улыбнулся, протягивая букет и целую меня в щëку. Это верно, в губы я бы не далась, на нас все-таки мама смотрит. Благодарю и принимают цветы. Композиция действительно красивая и очень необычная. Интересно, Глеб сам догадался или кто-то подсказал? Выбираю жить с мыслью, что это он сам. — Ну всё, по машинам и на рынок? — затараторила мама. — А то нам надо купить овощи-фрукты, мясо, специи, гарнир какой-нибудь... Ой, ещё тортик! — Но вам меня не заболтать, — привлекаю я их внимание к себе. — Что вы тут устроили? — Алён, если коротко — нам обоим стало тревожно за тебя и душно в машине, — начал Глеб, устало вздохнув. — Вот и решили прогуляться. А потом слово за слово начали обсуждать... Он осëкся и замолчал, я метнула взгляд в маму. — Тебя, дочь, — её щëки чуть покраснели, но продолжила она с нажимом и даже какой-то претензией в голосе. — И выяснили, что ты очень токсичная личность! Никогда не замечала. — От осинки не родятся апельсинки! — я скрестила руки на груди. — Нет, Глеб, ну ты это слышишь? — Слышу, тëть Оль, — смиренно опустил голову Глеб. Какая ещё «тëть Оль»?! — Это что, пока я там краснела за ваше поведение, вы снюхались?! — Да, а что? — просто ответила мама. Здесь я натурально потеряла дар речи. Больше сказать было нечего. Хотя хули нечего-то?! Я там думала, как же тут у них складываются отношения, а им и без меня охуительно?! Вообще рациональная часть меня вздохнула с облегчением, услышав это «тëть Оль», брошенное невзначай. Это значило, что «день самоуправления» прошёл успешно, и они познакомились и даже как будто подружились без моего вмешательства. Но эмоциональная часть негодовала. И, как можно заметить, я решила дать волю именно ей, но сейчас поняла, что это бессмысленно. И что хочу уже поскорее съесть тортик. — Ничего, — сказала я и двинулась в сторону парковки. — Поехали уже... За тортиком.