Слышу голос из прекрасного далека

— Доброе утро, Мистер Кира. Ваши таблетки, — вот уже которое утро он просыпался под визгливый, занудный голос медсестры, которая бесцеремонно вторгалась в его личное пространство. Мужчина медленно приоткрыл глаза, щурясь от яркого света рассвета, который лился через металлическую решетку на мутном окне, и желтоватого больничного лампочек. Он медленно поднялся, принимая вертикальное положение и усаживаясь на жесткую кушетку, именуемую своей кроватью. Из протянутой руки медсестры он взял маленький, белый, картонный стаканчик с его разноцветными таблетками, в другую же руку Кира принял стакан с водой. Одна за другой он начал закидывать таблетки себе в рот, потихоньку запивая все холодной водой. — Мистер Кира, откройте, пожалуйста, рот, поднимите язык и покажите нижнюю губу, — сказала медсестра. Он послушно сделал то, что она его попросила. — Благодарю. Сегодня как обычно по расписанию, завтрак в восемь, потом групповая терапия, перерыв, встреча с личным лечащим врачом… — она продолжала бубнить все то, что он слышал каждый день, своим занудным голоском. У нее были отвратительные руки. Грубые, сухие, с короткими, обгрызанными ногтями на толстых пальцах. Ему было противно брать что-либо из ее рук. Когда медсестра ушла, мужчина пригладил растрепанные ото сна светлые волосы рукой и выплюнул таблетки обратно себе в ладонь, которые он спрятал во рту, а потом убрал их под матрас. Надо будет смыть их в унитаз. После этих таблеток ему было тяжело вставать с кровати, не то что думать. Он опять лег на подушку, уставляясь в белоснежный потолок своей комнаты-камеры. У него был ровно месяц с этого момента, чтобы сбежать отсюда. Через тридцать один день будет ежемесячная проверка анализов. Тогда раскроется, что он не принимает таблетки. А если это случится, то его точно будут привязывать к кровати и колоть лекарство. И это снизит его шансы на побег почти до нуля. Он и так потратил много времени, чтобы выучить и понять расписание и распорядки в этой клинике, узнать работников заведения в лицо. Зеленый Дельфин — психиатрическая больница для преступников, осуществляющая принудительное лечение общего и специализированного типа психически больных, которая финансировалась фондом Спидвагона. Здесь нет никаких точных дат — только врачи и суд могут решить, когда открыть двери наружу. Некоторых отсюда не выписывают никогда. На обширной частной территории возвышалась психиатрическая больница, построенная в начале тридцатых годов. Фасады больницы, выложенные из серого кирпича, украшены деталями в стиле ар-деко, а на высоких окнах были металлические решетки, дабы можно было предотвращать побеги или самоубийства. Сады вокруг больницы были своеобразным лабиринтом. Ухоженные аллеи и густой лес на многие километры. Внутри здания царила особая атмосфера. Широкие коридоры, обрамлённые высокими потолками, вели к палате за палатой, которые скрывались за тяжелыми металлическими дверьми. Особо опасные преступники имели одиночные палаты в отдельном крыле. Желтоватый свет ламп освещал стены, обитые светлыми тонами, создавая поддельную иллюзию тепла и уюта. Однако за этой видимой гармонией скрывались истории страданий и борьбы.

* * *

— Сегодня мы будем обсуждать понятие вины. И так, кто хочет первым высказаться и открыть наш групповой разговор? — Хот Пэнтс начала равнодушным, спокойным тоном. Таким же, как и вчера, таким же как и каждый Божий день. Хот Пэнтс была на самом деле… Страшная. Одна из немногих врачей во всей больнице, которая пользовалась абсолютным уважением среди пациентов-заключенных. Она никогда не нуждалась в помощи психиатрических техников, если пациент начинал буянить. А еще она всегда носила с собой перцовый баллончик, что, скорее всего, было не по правилам устава, но кого это заботило… Ходили слухи, что ее прозвали Хот Пэнтс, потому что девушка могла так горячо и оперативно запихать любого в смирительную рубашку, быстро застегнуть ремни и для верности засунуть кляп в рот. Ее руки были грубые, но с некой утонченностью, присущей девушкам, с аккуратно подстриженными ногтями без какого-либо покрытия. Нет, явно не в его вкусе. — Мистер Дио, не хотите начать? — продолжила она, когда не нашлось волонтеров. — Я, великий Дио! Я не обязан вам или кому-то еще отвечать! — начал мужчина, привлекая внимание всех. Как всегда. — Мне казалось, что вы хорошо общаетесь с отцом Пуччи, не так ли, мистер Дио? — невозмутимо продолжала девушка, — может поделитесь с нами, обсуждали ли вы с ним понятие чувства вины? Что отец Пуччи думает насчет этой темы? — Я, всемогущий Дио, сам выбираю, кого благословлять своим величием, давая им возможность обращаться ко мне, к великому Дио! — Дио вскочил со своего стула. Кира закатил глаза, как и все остальные в зале, каждый день одно и тоже. Этот Дио думал, что ему более ста лет и он бессмертный вампир. Ага, а он огромная розовая кошка, которая может создавать взрывчатку… — Хорошо, мистер Дио, садитесь, — ответила Хот Пэнтс. — Не сяду, — возмутился Дио нахальному приказу в его сторону. — Тогда стойте. Кто-то другой хочет начать, может мистер Анджело или мистер Дэн? Мистер Кира? — женщина переводила свой холодный взгляд с пациента на пациента. Йошикаге убрал руки с груди и медленно положил их на свои колени, принимая расслабленное, невозмутимое положение, — Понятие вины? Чувство вины можно рассматривать как внутренний конфликт между моральными нормами и собственным поведением, когда человек осознает, что его действия противоречат его этическим убеждениям. — Спасибо. Вам знакомо это чувство? Вы чувствуете вину за свои деяния? — продолжила Хот Пэнтс. Мужчина наклонил голову, что белая челка спала на глаза, и скромно улыбнулся, — каждый день. Как же хочется убивать… Йошикаге Кира — тридцать лет от роду, попал в Зеленого Дельфина где-то пол года назад. Мужчину ожидало пожизненное заключение строго режима, когда его раскрыли, навсегда руша его спокойное существование, поймали за убийства пятнадцати девушек и отрезания им рук. Конечно же, это были только те жертвы, которых нашли и распознали. Но его адвокаты настояли на психологической экспертизе, которая поставила ему диссоциа́льное расстро́йство ли́чности и обсесси́вно-компульси́вное расстро́йствотяжелого течения. И по заключению суда его определили в Зеленого Дельфина, и скорее всего, его никогда не позволят выписать. Уж многие правозащитники и активисты постараются, не говоря уже о близких его жертв. А он просто хотел жить спокойной жизнью.

* * *

Что бросалось в первую очередь в глаза в кабинете его лечащего врача, а по совместительству и главы отделения, Джотаро Куджо — одинокая фотография его дочери за стеклом массивного книжного шкафа. Милая дочурка, подметил Кира. Каких-то других личных вещей, говорящих о личной жизни человека, в кабинете не было. — Джоске, передай медицинские карты Коичи, пусть он отнесет их в архив. Нет, не давай их Окуясу, он потеряет все. Нет, пусть проконтролирует, — Джотаро общался по стационарному телефону, — извиняюсь, — он перевел взгляд на Киру, который сидел на стуле перед столом и скучающе разглядываю окружение кабинета. В котором было слишком много изображений дельфинов, — понабрали неопытных студентов на практику, — Куджо пробубнил устало себе под нос. Этот человек буквально жил на работе… — В прошлый раз мы обсуждали, — Джотаро открыл медицинскую карту, на которой была фотография и большими буквами написано Йошикаге Кира. — О моем режиме. Я считаю, что мне стоит смягчить условия пребывания здесь. Я ведь спокойный, мирный человек, — начал Кира. Если ему смягчат режим, то и комнаты на ночь закрывать не будут. И на улицу будет свободный доступ в течение дня, да и пропуск, например, на кухню или в подсобные помещения для общественных работ. — Мистер Кира, я понимаю, что вы хотите улучшить ваши условия. Но давай сначала обсудим, почему вы считаете себя спокойным. Что именно заставляет вас так думать? — их разговоры всегда проходили по привычной схеме: Кира пытался доказать своему психотерапевту, что ему не место среди лунатиков. А доктор Джотаро почему-то отказывался ему верить. Йошикаге чуть наклонил голову, будто кот, которого несправедливо обидели, — Я не создаю проблем. Я не дерусь, не устраиваю беспорядков, не устраиваю сцены. Я просто сижу и жду своего времени. Доктор Куджо кивнул, — это верно. Но спокойствие — это не единственный критерий для смягчения режима. Как вы относитесь к своим прошлым поступкам? — Они были необходимы. Я делал то, что должен был сделать, для своего душевного спокойствия — Кира сжал зубы. Почему его никто не понимал? Почему никто не хотел войти в его положение?! — Интересно. Вы действительно считаешь, что ваши преступления были нормальны? Можете объяснить, почему вы так думаете? — Джотаро что-то записал в книжечку. — Я просто жил своей мирной жизнью, — ответил Йошикаге. Мужчина ответил, — понимаю. Но обычная жизнь не всегда оправдывает действия. Как вы думаете, есть ли границы, которые нельзя пересекать, даже ради выживания? — Возможно, — сквозь зубы ответил Кира, — но это мои инстинкты. Это — я. Мне следовало претворяться? Проживать фальшивую жизнь? — Инстинкты — это нормально, но важно понимать последствия своих действий. Как вы себя чувствуете, когда думаете о тех, кому навредили? Блондин сделал небольшую паузу, — мне жалко, что я не смог провести больше времени со своими девушками. Я сожалею… Доктор посмотрел на своего сложного пациента, — звучит так, будто вы не берёте на себя ответственность за ваши поступки. Как же это все раздражало Киру, как же хотелось убивать, — потому что это не ошибки! Это — жизнь! Джотаро продолжал, — возможно, но жизнь — это не только то, что вы хотите. Это также умение понимать других и сопереживать им. Вы готовы рассмотреть возможность того, что ваши действия могли причинить боль другим людям? — он разговаривал с ним, как с нашкодившим ребенком. Йошикаге замолчал. Было бы там, что рассматривать. — Это нормально. Мы можем работать над этим вместе. Понимание своих действий — это первый шаг к изменениям. Плюс, комплексное лечение не всегда начинает действовать сразу. И тогда можно будет говорить о переводе, — завершил доктор.

* * *

Выйдя из кабинета, Йошикаге раздраженно бросил свой взгляд на покосившиеся часы на соседней стене. Его они выводили из себя. Как же он хотел взять стул и просто поправить их. Почему никого другого это не волновало и не беспокоило?! Эти часы уже столько времени мозолили ему глаза. Пусть хотя бы эти стажеры займутся чем-то полезным. Его и так бесило, что вот последние полгода ему требовалось жить по новому распорядку дня. Вырабатывать свежие привычки и паттерны. Просто хотелось… Убивать. Да, пожалуй, до боли в ногтях. Ну или хотя бы красивую пару рук. Он медленно пошел дальше по белому коридору, где практически отсутствовала какая-либо мебель. Сейчас было так называемое свободное время, где давалась возможность пациентам, например, почитать или порисовать, можно было еще полепить или сделать оригами и даже посмотреть телевизор, правда там всегда были либо мультики, либо мелодрамы… На улицу пускали особо опасных пациентов по определенным дням по расписанию. А обратно в комнаты их возвращали только после ужина. Будто специально, Кира не хотел пересекаться ни с кем из этих лунатиков, которые составляли постояльцы больницы. А его наоборот всячески заставляли. Бредя по коридору он увидел паренька в инвалидной коляске, которого катил его лечащий врач — Джайро Цеппели, вроде бы. Как его там, Джонни Джостар? Кажется, его осудили за то, что тот убил своего отца, а тело спрятал на конюшнях. Вроде как ходили еще слухи, что тот прикончил и своего брата… Но что-то заставило его резко остановиться, что-то восхитительное, красивое, как произведение искусств, что-то такое манящее к себе, как руки Моны Лизы. Что-то… Пара прекрасных рук! Не слишком грубые, но и не нежные девичьи. С аккуратно подстриженными ногтями, ухоженные. Запястья плавно переходят в мускулистые предплечья, на которых играли тени от света, прячась под стандартной белой униформой больницы. Кожаная текстура, слегка обветренная, с легким оттенком загара. Длинные пальцы, крепкие и ловкие, словно скульптора, способны создать или разрушить, нежно касались и уверенно сжимали деревянную рукоять швабры… Кира не мог сдержаться, просто не мог, особенно после такого времени воздержания. Он сорвался с места и схватил парня за это произведение искусств, за руку. Парниша ойкнул и уронил швабру, но мужчина быстро зажал ему рот и затащил в как раз рядышком находящуюся уборную. Эти руки! Эти руки! Йошикаге придавил парня к стене, покрытую простой кафельной плиткой, и свалился на колени перед ним. Сначала он коснулся губами запястья, ласкаясь к нежной коже, на которой были видны голубоватые венки. Затем, с долгожданным наслаждением, он начал облизывать эти руки, получая наивысшее удовольствие от каждого мгновения. Язык скользил по коже, оставляя за собой лёгкий горячий след. Вкус кожи был сладковато-соленым. Каждое прикосновение вызывало в нём волну радости, словно глоток воды в пустыне. Это было больше, чем просто физическое удовольствие. Кира чувствовал, как его сердце наполняется светом, словно он соприкасается с самой душой. Он, он сейчас кончит! — Вы… Вы в порядке? — тоненький голосок сверху прервал и нарушил его идиллию. Кира пьяно провел языком по костяшкам пальцев, поднимая голову наверх. На него смотрела пара огромных карих глаз, веснушчатое молодое лицо, которое обрамляли розовые волосы, собранные в премудрую косичку. — Мистер? — взволнованно спросил парень. — Кхм, — Йошикаге аккуратно выпустил руку парня из рта, напоследок смачивая ее еще раз слюной, — да, все очень хорошо. Между ними наступило натянутое молчание, парень продолжал смотреть на Киру, не выпуская свою руку из его ладоней. А мужчина продолжал смотреть на него снизу. — Кхм, — откашлялся Йошикаге, — как тебя зовут? Парень удивленно моргнул глазами, проводя языком по губам, — Эм, Доппио… — Йошикаге Кира, — невозмутимо ответил ему мужчина, будто все, что произошло с ними сейчас, было вполне себе нормально.