Слышу голос из прекрасного далека

В тишине слишком черной ночи, когда лунный свет еле-еле пронзал темные углы маленького тихого города, а тени, казалось, оживали, одинокая фигура прокралась к одному из похожих одинаковых домов на такой же одинаковой, как и остальные улице. Он был подобен призраку, невидимому и безмолвному, его шаги были легкими, как дыхание ветра. Взгляд его был полон хладнокровной решимости, а в сердце таился мрак, который лишь усиливался с годами накопленного ожидания. Его сердце забилось в груди с нетерпеливым предвкушением и адреналином, подобно жрецу, готовящемуся к ритуальному жертвоприношению, который должен принести ему высшую степень удовлетворения. Перед ним, на пороге, мирно дремала собака — верный страж своего хозяина. Но в этот вечер преданность не спасла ее от предрешенной судьбы. Он наклонился, и острые, как бритва, пальцы сжали горло существа, которое не могло понять, что происходит. Привыкшее только к доброте и любви, звериные, животные инстинкты собаки давно были затуплены. В отличие от настоящего хищника перед ней. Слабый шорох, затем тишина — и вот, в тени подоконника, он скрылся от взора. Собака замерла навсегда. В этом мгновении он ощутил сладость власти — приторность, которая разливалась по его венам, как ядовитая настойка. Взгляд его устремился к окну, где за занавесками пряталась его настоящая цель. Он ждал, наблюдая за тем, как ее грудь поднималась и опускалась в ритме спокойного сна. После этого убийца, не издав ни звука, отступил в тень, затаив дыхание и ожидая реакции тех, кто находился внутри дома. Ох, прекрасная, прекрасная дева. Спящая Красавица. Она была так беззащитна, так доверчива. Её лицо отражало мирные грёзы, не ведая о том, что за пределами её уютной вселенной притаилась тень. Убийца наслаждался этой картиной: она была словно натянутая струна, готовая к разрыву. Каждое мгновение ожидания было пронизано предвкушением. Он был художником, а её жизнь — его холстом. Его первой картиной, произведением искусства. Его черновая Мона Лиза. Дверь в дом приоткрылась со скрипом. — Кто там? — ее веки распахнулись, будто пробужденные ужасным предчувствием. Наконец, она проснулась. В затемненных зрачках отразилась недоуменная тревога. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Она села на кровати, её глаза метались по комнате в поисках источника тревоги. Затем, как будто поддавшись какому-то внутреннему голосу, она встала и медленно направилась к двери. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Но он уже был готов. В тот момент, когда она открыла дверь, он выскочил из своего укрытия, как силуэт из кошмара. Удар пришёлся на неё с неожиданной силой. Она вскрикнула, но этот звук был глухим и быстро затих. Он не испытывал ни жалости, ни раскаяния — только первобытное наслаждение от того, что стал вершителем её судьбы. В его руках разгорелся хаос; кровь брызнула на стены, оставляя следы, которые никогда не смогут быть стерты, особенно из воспоминаний. Как и высшая стадия возбуждения в его мозгу. Это было действительно прекрасно! Это было не идеально — резкие движения и борьба привели к беспорядку. В этом грязном процессе он не находил удовлетворение. Но каждый вздох её убывающей жизни был для него музыкой — мрачной симфонией смерти. Он чувствовал себя живым как никогда; в этом акте насилия он обрел свою истинную сущность. Убийца, чье воображение рисовало картину чистого и элегантного убийства, был теперь покрыт кровью и фрагментами плоти. Однако, несмотря на грязь, он впервые в жизни почувствовал себя целым, ибо он совершил то, к чему стремился, о чем мечтал. В этот момент он понял, что его действия были лишь началом, предвестником более темных и изощренных дел, которые должны были последовать. Он был счастлив. Наконец-то. В этом и заключалась его обыденность. Когда последний вздох покинул её тело, он остановился и посмотрел на то, что осталось от её жизни. Он забрал ее, и она навсегда стала его. В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием. Он знал: это был его дебют. Вечная тьма вновь окутала его душу в предвкушении следующей картины, и он исчез в ночи — призрак среди теней, оставляя за собой лишь память о том ужасе, который он принёс. Рэими Сугимото — простая подпись на фоторамке со счастливой улыбкой молодой девушки, у которой вся жизнь была еще впереди, навсегда оставшейся такой же счастливой и жизнерадостной, которая теперь была запачкана бордовыми каплями крови. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап.

* * *

С приглушенным вздохом Кира распахнул мутные от объятий Морфея глаза. Давно ему не снился именно этот сон… Его разум, терзаемый воспоминаниями о прошлом, внезапно оказался перенесенным в прекрасное кошмарное видение, которое было одновременно и воспоминанием. Он вновь переживал свое первое убийство, событие, навечно вырезанное в его памяти, как ужасающее произведение искусства на стенах его мозга. Одно из любимых воспоминаний, потому что других девушек у него было много, но именно она одна. Память восстановила каждую деталь: запах озона, прохладу ночи, шерсть на шеи собаки, испуганные глаза жертвы. Кира вновь прожил тот моментальный порыв власти, ту мимолетную радость от осознания того, что он держал в руках чью-то жизнь впервые. Воспоминание было настолько ярким, что он почти мог услышать звук собственного дыхания, учащенного от волнения. Как это было красиво… Лучи, пробивающиеся сквозь крохотное окошко, еще только встающего солнца ослепили его глаза, и Йошикаге окончательно проснулся от этого сна. Комната вновь обозначилась вокруг него, и он лежал там, пытаясь понять, сколько было времени. Но его внутренние часы намекали ему, что ещё слишком рано, чтобы вставать или ждать подъёма. Убийца откинулся на подушку, и на его лице появилась лёгкая улыбка. Он любил этот сон, любил возвращаться к своему первому убийству. Это было не просто воспоминание — это было обращение к первоисточнику, к той искре, которая зажгла внутри него пламя. Он гордился тем, что сделал тогда, гордился тем, как смог переступить черту. И сейчас хотя бы во снах он имел возможность убивать. Никакое заточение, никакие врачи и лекарства не могло лишить его этого. Размышляя о своем первом убийстве, его мысли начали возвращаться к деталям: Кира вспоминал каждый элемент, каждый звук, каждое ощущение. И с каждой искрой напоминания он чувствовал, как его возбуждение росло. Это было так, как будто он вновь раз за разом переживал тот момент, но на этот раз — с ещё большим наслаждением из-за долгого воздержания. Постепенно его веки начали тяжелеть, и он почувствовал, что снова погружается в сон. На этот раз он не стал сопротивляться. Он позволил себе отдаться волнам Морфея, вернуться в тот мир, где он был хозяином положения. Кира хотел вновь в полной мере почувствовать то возбуждение, ту власть, то ни с чем не сравнимое наслаждение. И в этом забытье он был счастлив, потому что он снова и снова становился тем, кем он был в тот первый раз — убийцей, творцом смерти, хозяином жизни и судьбы. Просто самим собой, желающим спокойной для себя жизни в своей комфортной реальности. На этот раз сон был иным, не таким, как те, что терзали его ранее. В этом сне он оказался в окружении, знакомом и одновременно чуждом — в одинаковых лабиринтных, коридорах и палатах лечебницы, где он пребывал в реальности. Но здесь, в мире снов, декорации казались более жуткими, тени были глубже, а воздух был сгущен от невысказанных ужасов постояльцев. И тогда Кира увидел Доппио. Парень предстал перед ним во всей своей красе, с розовыми волосами, которые убийца не мог не сравнить с волосами своей первой жертвы — пусть и разные, но розовый цвет мозолил ему глаза. Это сравнение вызвало у него приступ ностальгии и одновременно пробудило в нем чувство извращенного влечения. Розовые локоны казались светящимися в тусклом свете сновидческих коридоров, привлекая Киру словно магнит, будто мотылька на свет лампы. Убивать, убивать, убивать — розовый цвет такой красивый, перемешивая его с бордовым. Когда он вглядывался в Доппио, его внимание привлекли руки — элегантные, тонкие и красивые, с едва различимым началом татуировок, уходящих под рукава стандартного больничного свитера. Эти руки, казалось, были созданы для искусства, для музыки или для письма, но не для того, чтобы они когда-либо подверглись насилию. Йошикаге, однако, увидел в них нечто иное — хрупкость, которая пробудила в нем желание причинить боль. Оторвать и забрать себе. Присвоить. В своем сне Кира приблизился к Доппио, движимый неясным импульсом. Парень, не чувствуя угрозы, смотрел на него с невинным любопытством своими детскими круглыми глазенками, как будто он был не в состоянии понять, что мужчина задумал. Йошикаге медленно поднял свои руки, готовясь нанести удар, его сердце билось от предвкушения. Но в тот момент, когда его пальцы были готовы сомкнуться вокруг горла Доппио, что-то удержало его. Почему-то это показалось неправильным. Одно движение, всего одно. И он услышал бы такой знакомый хрип задыхающейся жертвы, увидел бы синеющие губы и покрасневшие капилляры глаз. Но нет. Он сам не знал, что именно заставило его остановиться. Может быть, это было выражение лица Доппио, полное доверия и беззаботности, или, возможно, его собственные ладони, которые казались отказываться подчиняться его воле. Как бы то ни было, убийца замер, его пальцы, так и не коснулись тонкой кожи на шее парня. Этот момент колебания был достаточен, чтобы сон начал разрушаться. Образы стали расплываться, цвета поблекли, и Кира почувствовал, что его утягивает обратно в мир бодрствования. Когда он открыл глаза, то все так же лежал в своей палате, в холодном, стерильном свете психиатрической лечебницы. Его сердце все еще билось быстро, а дыхание было неровным. Почему он остановился на пороге убийства Доппио? Было ли это наваждением какой-то скрытой в нем человечности, или просто еще одним проявлением причуд его собственного разума? Вопросы кружились в его голове, но ответы, как и прежде, оставались неуловимыми. — Подъем! — дверь камеры с громким скрипом распахнулась.

* * *

— Личное пространство, — начал Кира, его голос был низким и задумчивым, — это нечто, что окружает каждого из нас, невидимая оболочка, защищающая нашу спокойную сущность от внешнего беспокойного мира. Но что происходит, когда другие нарушают эту границу без спроса? Должны ли мы прощать тех, кто касается нас без разрешения, или это является нарушением наших неотъемлемых прав? — У меня всегда было… Назовем это 'пристрастие' к порядку. К симметрии. Каждая вещь на своем месте, каждая мысль в своей категории. Это необходимость, действительно, единственная вещь, которая придает смысл хаосу, окружающему меня. Но когда речь идет о личном пространстве… Тут все становится сложнее. Видите ли, я всегда считал, что личное пространство — это священная территория. Неприкосновенная. Но затем я начал осознавать, что эта территория не так уж и неприкосновенна. Что она может быть… Нарушена другими, — он наклонился вперед, его голос приобрел едва заметную интенсивность. — Я начал экспериментировать. Проверять границы. Нарушать личное пространство других, как мне подсказал доктор Куджо в нашей с ним совместной терапии, что это было не совсем правильно. И обнаружил, что это… Приятно. Да, именно так. Приятно. Это как будто в момент нарушения ты получаешь доступ к чему-то глубоко личному, интимному. К сути другого человека, — Кира откинулся назад, в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на иронию. — Ирония в том, что здесь, в этом месте, где все мы собраны вместе в попытке понять себя и друг друга, личное пространство становится еще более иллюзорным. Мы делим наши мысли, наши страхи… Наши извращения. И в этом разделении мы находим… Комфорт? Нет, не комфорт. Это слишком просто. Мы находим… Понимание. Да, это ближе к истине. Личное пространство, — повторил он, его голос едва слышен, — иллюзия, созданная для того, чтобы защитить нас от самих себя и от других. Вопрос лишь в том, кто готов и может переступать эту грань, а кто готов терпеть. Йошикаге наконец-то сделал паузу, обводя взглядом остальных пациентов, как бы ища ответы в их лицах. Хот Пэнтс сдержанно кивнула, поощряя продолжение дискуссии. — Благодарю за развернутый ответ, мистер Кира, вы сегодня положительно активны. Я сообщу от этом доктору Куджо, — сказала она, — Мистер Доппио, — обратилась Хот Пэнтс к парню, сидящему в углу комнаты, его глаза были устремлены в пол, — что вы думаете о личном пространстве? Как вы относитесь к тому, когда другие люди касаются вас без спроса, например? Винегар медленно поднял голову, его взгляд был неясным, как будто он выбирался из глубин собственного разума. Он колебался, его губы шевелились, но звуков не было. Казалось, что он ведет внутреннюю борьбу, прежде чем в итоге выдавить из себя слова. — Я… не люблю, когда меня трогают без разрешения, — произнес он наконец, его голос был едва слышен. Но затем в его голосе появилась едва заметная хриплость, и слова начали литься с другой интонацией, более жесткой и холодной, — ненавижу, когда они делают это. Очень сильно ненавижу. Я… я могу убить их за это. И я убью, — глаза Доппио на мгновение сверкнули другим огнем, покрытые пеленой неясности, и на его лице промелькнуло выражение, которое не принадлежало миловидному парню. Но этот момент прошел, и Доппио снова стал собой, его взгляд упал, а голос вернулся к прежнему тону, хотя и с оттенком печали, — просто… я хочу, чтобы они не делали этого. Я могу терпеть, но это очень трудно. Могу различать намерения других людей, они же не всегда желают плохого. Но люди всегда нарушают мое личное пространство, и это… это очень больно. Понимаете, да? Интересно. В этот момент Кира взглянул на Доппио, по настоящему взглянул на него…