Лик рока

      Рыба билась в сложенных лодочкой ладонях. Бестолковый малёк. Вода просачивалась между рук и стекала обратно в море, и вёрткое крошечное тело щекотало пальцы, чувствуя близкую свободу. Он чуть сжал ладони — призрак власти над живым существом и его судьбой, — и выпустил несчастную, погрузив руки в воду по локоть. Малёк удрал, но вместо него подплывали другие. Он не стал мучить — ударил по воде плашмя, и стайка тут же бросилась в разные стороны.       Первое отчётливое воспоминание. Море, солёная корка на губах, солнечный блеск на рыбьих спинках. Взявший его к себе рыбак — это узнал потом, когда подрос, что старик ему не родной, — потащил его на берег, проверить, умеет ли он плавать. Он умел — больше инстинкт, чем умение, — но тягаться с тем, как проверял его старик, было тяжело: бросил в воду с лодки, тут бы и взрослый испугался. Он судорожно забился, наглотался воды. Чудом оттолкнулся ногами от дна, достиг поверхности и тут же вместе со вздохом разразился рёвом, будто заново родился. Старик затащил его обратно и сказал: «Мы будем ходить в море, рыбачить, и так всю жизнь. Учись плавать, пока я не беру тебя с собой».       Он позабыл за давностью лет об этом испытании, о слишком большом для ребёнка ужасе, когда вода заливается в нос и в уши. В памяти остались рыбки у самого берега, там, где море невозможно тёплое, и разноцветные блики на волнах. С этой мелочи он вёл отсчёт сознательных лет, потому что до этого дня совсем себя не помнил, словно его и не было.       А недавно он понял, что помнит что-то ещё — приятное открытие, будто отколовшийся кусочек нашёлся и встал на место.       Домашнее святилище трёх покровителей: Мефалы, Боэтии и Азуры. Полумрак, в котором всегда горят огни свечей. Здесь молились поколениями, и он тоже стоял тут ещё ребёнком. Устрашённый изображением того, кто был слева, он не отводил взгляда и был упрям, словно смотреть в лицо страху — бросать вызов, которому благоволят боги. Здесь, в небольшой комнате родового поместья, он осознал себя впервые, но воспоминание унесло беспощадным течением времени, и река поглотила его, покуда оно не всплыло снова.       Образ мальчишки перед алтарями был таким древним, что делалось тяжело на сердце, словно оно билось ещё с прошлой эры — и устало.       В тот момент он был болен корпрусом и готовился умереть. Мальчишка в окружении старых алтарей уверил его в мысли, от которой ему сделалось страшно и радостно, и больно, и тяжело.       Он выживет, потому что он Нереварин. Теперь это было ясно, словно над его жизнью всходило новое солнце, в лучах которого всё, что было раньше, сделалось ничтожным.

***

      Корпрус терзал плоть, разум и дух — божественная проказа была жестока. Плоть держалась: покрытая волдырями и гнойниками, она почти не болела. Дух тоже оказалось не так просто сломить: у него было чувство, словно он идёт по тропе, проложенной кем-то другим. А вот разум помутился.       Он грезил о прошлом наяву и во сне. Он проживал свою жизнь заново, будто искал ответ: были ли знаки, что ему суждено стать кем-то больше себя? Это знание — или незнание — не изменило бы судьбы, но было необходимо.       …Спустя время он перестал бояться воды. Волны завораживали, и страх прошёл сам собой, убаюканный сонмом голосов моря. Старик не брал его с собой на рыбалку — пообещал, что позже они вместе покорят и штиль, и бурю. Он провожал старика на причале, ждал, когда тот превратится в точку на горизонте, а затем нырял на мелководье, выискивая раковины моллюсков. Море было таким же беззаботным, как и он. То время было до непристойного бедным и голодным, но самым счастливым.       Соседские мальчишки пытались научить его кататься верхом. Он неплохо держался в седле, но лошадь…       …но гуар под ним вечно бесновался. Удержаться у него на спине бывало тяжело, особенно в броне, к которой наставники приучали его с самого детства. Физическая боль и усталость — горнило для духа. Первая ступень к величию, пройденная ещё ребёнком. Но этот гуар!.. Зверюге не нравился звон доспехов, ничто не могло его угомонить. Первый из друзей смеялся над ним, сыном благородной крови, и они делили этот смех на двоих.       С младых ногтей он знал: на его плечи ляжет забота о Великом доме, так что в его жизни не было места праздности и беспечности. Ему предстояло стать огнём, ведущим в ночи. Большая ответственность и благородный долг; он и помыслить не мог о том, чтобы дать слабину. Предки взирали на него. Он не мог опозориться.       Но тяжёлая ноша была легче, чем он ожидал, потому что с ним был первый из друзей, с которым предстояло испить горькую чашу до дна. Они были юны тогда и всё сносили со смехом, вместе. На его удачу, он никогда, никогда не был одинок на своём пути — всегда рядом…       …никого не было. Люди окружали его, обступали, как воды моря, но никогда не принимали. Старик, соседские мальчишки, белокурая девчонка из семьи гончаров, от которой не осталось в памяти ни имени, ни внешности, только пшено волос. Чужие, как бы близко ни были. И он сам — чужой, что людям, что этой земле. Он не понимал этого, когда был мал. Понимание возникло позже, в его юность, прошедшую на море. Они рыбачили со стариком, и так всю жизнь, как тот и обещал. Море стало верным другом, заклятым врагом, послушным питомцем, диким зверем.       Потом старик умер. Его ничто больше не держало здесь, ещё не мужчину, уже не юношу. Поэтому он связал свою жизнь с морем, как со своенравной женой. (Пылкая, острая, как эбонитовый клинок, она стала ему и женой, и другом, и в их союзе родилась сила, способная сокрушить врагов.)              Ещё не мужчина, уже не юноша, он услышал сердцем далёкий зов странствий, не откликнуться на который было нельзя. Так он покинул то, что называл домом, но что не сохранил в сердце как дом.       Не скованный ничем, свободнее ветра, он отправился в путь, потому что мечтал…       …о свободе, но не своей, а своего народа. Потому он странствовал по Ресдайну и вёл за собой многих, чтобы слить их в одно. Угроза шла с севера, нужно было дать отпор, иначе морозная вьюга смела бы их, не оставив и следа.       Он отдал им своё сердце — вырвал из груди, объял пламенем и вознёс над головой. Огонь привлёк даже глубинных эльфов и отдалённые племена, живущие на пепельных землях. Так они выстояли. Так милостью Азуры начался рассвет кимеров. Тогда же нарождался и кровавый закат, который ему не суждено было увидеть, но который он предчувствовал, ибо начало и конец всегда слиты.       То было время великих побед.       То было время, свободнее которого он не знал.       Море пело ему — долгие годы, неустанно, срываясь на шёпот или на крик, но не замолкая. Он отправлялся в дальние плавания, и его всегда хранили ветра. Моряки на судне шутили: он приносит удачу, верно, послан им самими аэдра. Он не завёл среди них друзей, но нашёл товарищей, которых тоже влекло невыразимое, что распирало грудь. Его не мучали ни сомнения, ни страхи, словно он отыскал покой в центре шторма.       Покуда не лишил себя моря, совершив преступление и получив справедливое наказание. Утратив часть себя, растворённую в морской пене, он неожиданно обрёл что-то иное — предназначение, к которому его готовила сама жизнь, ибо на этом извилистом пути он должен был вернуть другим то, в чём всегда нуждался сам: свободу.              … Его нашли на каменистом берегу, обессиленного, в полузабытье. Мудрец из рода Телванни — надменный и равнодушный снаружи, но с добрым сердцем — сказал, что может помочь, если он не боится смерти.       Корпрус отступил, а смерть не пришла. Разум прояснился.       Он почувствовал: море снова было близко, и его поверхность охватил пожар. В глубинах вершилось великое, чего ещё никто не прозрел. Лишь он один был тому свидетелем и зачинателем, как и века назад.