Реальная жизнь

Большому городу – большой вокзал, и все такое. С этим Ыйджу спорить не собирается, конечно, но в моменты перемещений по этим длинным и как будто нецелесообразно огромным коридорам в семь часов утра жалел, что в этом городе все просто не может быть также, как и в его родном. В родном городе вокзал, по сравнению с этим монстром, напоминал скорее сарай – маленькое помещение с протекающей крышей, парочкой магазинчиков с баснословными ценами на воду и чебуреки, и двумя с половиной креслами, где обычно сидели бабушки. Здесь все иначе – здесь вокзал напоминает одновременно музей, аэропорт (в нем Ыйджу никогда не был, так что судит лишь по доступному ему медиа-контенту) и резиденцию некого графа. В общем, выглядит помпезно, и Бён бы оценил обязательно, если бы его не вырубало каждые два шага, потому возможность наконец-то прижать пятую точку в электричке радует его даже сквозь подступающий сон. Собственно, уже через пару минут Ыйджу находит себя на плече Николаса где-то между состоянием глубокого сна и попытками держаться, чтобы не проворонить нужную станцию.       Николас Ван сам по себе является человеком столь уникальным, что если бы Ыйджу отвалили крупную сумму денег и сказали найти кого-то, кто мог бы сыграть роль Вана в чем-то типа автобиографической картины, то он бы впал в ступор и не получил ни копейки. Все в нем было каким-то особенным, каким-то таким, как не может быть ни у кого. Парадоксы его мышления регулярно выводили Ыйджу из себя и вместе с тем удивляли, как только он давал себе возможность отойти в сторону и подумать. Николас ненавидит рано вставать почти всегда, когда речь идет не о путешествии – его невозможно поднять на занятия, но он уже собран и бодр, если есть возможность уехать на другой конец мира в кругосветное путешествие продолжительностью в пять лет. Николас любит разговаривать с людьми, слушать людей, быть вокруг людей, но все равно забирает один наушник у Ыйджу, чтобы слушать те песни, которые наедине с самим собой даже бы не открыл. Получается забавно, потому что он все еще поддерживает диалог с едва знакомым попутчиком, но иногда проглючивает, будто старый телефон, и вместо ответа произносит строчку песни, и на выходе идет что-то в духе: «М-да, ну и дела, конечно! А как вы вообще... Где мы с тобой или уже не вместе, или изначально прошли друг друга мимо». Все в нем – мечта, сон и причудливая особенность, даже если иногда выводит до чертиков.       Ыйджу знает, что Николас уставший. Он ведь не слепой и видел, как он морщился, когда поднялся с кровати, как все время пытался перевести вес с одной ноги на другую, без конца разминал стопы, пытался снять обувь, размять руки и сделать хотя бы что-нибудь. Ыйджу знает, что работа официантом на ногах – это тяжело, но не говорит ни слова. В конце концов, если попробовать сказать Николасу, что он чего-то не может и это самое «что-то» – это не точные науки, то есть шанс увидеть самую недовольную морду в мире. Этот кадр всегда предпочитал страдать, причем делать вид, что никаких страданий нет, чем признаться себе и всему миру, что что-то идет не так. В его голове все всегда было как нельзя кстати, удивительно подходящее, будто пазл, да и вообще первая идея всегда самая лучшая.       Признаться честно, Ыйджу нервничает. И даже не может сказать – это приятное предвкушение или еще немного, и его начнет трясти. На станциях, когда поток людей снует туда-сюда при проезде встречного поезда, когда составы начинают заливисто гудеть, в общем, во всех ситуациях, когда спать не получается чисто физически, Бён открывает глаза и рассматривает лицо Николаса. В поле его зрения всегда находятся эти губы с причудливыми стальными лабретами под нижней губой. В основном, ему просто страшно опозориться, и он с трудом сдерживал ночью свою смущенную мину, когда перерывал интернет, чтобы найти пошаговую инструкцию, как вообще целоваться с языком. Инструкции нашел, даже несколько, нашел даже видео двенадцать минут длиной (посмотрел полностью), и все же все это выглядело до того сложно, что Бён просто смирился, что Николас попробует поцеловать его единожды, а больше им ничего такого не светит. Как правильно повернуть голову, чтобы не столкнуться носами? Ну, «увести немного в сторону» – хорошо, это понятно, но ему что, транспортир с собой взять и градус выверить? Фраза «чуть посасывать сначала нижнюю, потом верхнюю губу» даже звучит мерзко, что значит вообще «посасывать»? Что от него хотят? В ту же топку «столкнуться языками» – есть мысль, что едва Ыйджу коснется языка Николаса, как ему потребуется несколько минут, чтобы унять собственную краску и не перепсиховаться. В общем, ситуация, прямо скажем, то еще дерьмище. Целоваться хотелось безумно, но сама техника была непонятна на фундаментальном уровне, и Ыйджу определенно точно с большим успехом решил бы несколько блоков заданий по ядерной физике, чем вот эти мучения.       Играет песня любимой группы Ыйджу, После прочтения сжечь – «Мы», и Бён бы никогда ее не остановил, если бы Николас вдруг не принялся дергать плечом так, что у отличника зубы начали друг о друга биться:       — Сейчас наша будет, пойдем, — говорит Ван и касается чужих волос, чуть взъерошивая их.       На мгновение Ыйджу пугается, что люди смотрят, но общественный транспорт – он тем и прекрасен, что всем на всех все равно, и даже женщина, что до этого наблюдала за ними или как бы сквозь них, не меняется в лице. Он чуть тянется, проверяет время, забрасывает портфель на спину и выходит в тамбур вслед за Николасом. Состав уже начинает торможение, и бесконечное зеленое полотно приобретает очертания отдельно стоящих деревьев, позволяя глазу рассмотреть и крону, и листья, и кустарники близь железной дороги. Красиво. Ыйджу никогда не был большим фанатом путешествий и, признаться честно, лучше бы посидел дома, но природа ему нравится. В лесу хорошо.       — С днем рождения, Джу, эй. — Он касается пальцем кончика носа Бёна, улыбается как довольный кот и принимается стоять дальше, ожидая, когда поезд окончательно остановится.       — Восемь, — с улыбкой отвечает Ыйджу, как-то особенно сильно радуясь, что никому, кроме них, эта станция не нужна, и в тамбуре они стоят одни.       — С днем рождения! — еще громче говорит Николас.       — Девять.       Из всех их глупых традиций можно было бы написать отдельную книгу. В жизни Ыйджу было аж три праздника, которые его семья считала личным для отдельного человека – день рождения, конечно, а еще крещение и именины. В жизни Николаса собственный праздник был один, зато какой! Ван верит, что день рождения – это не просто дата, а целый день, который принадлежит одному только человеку, даже если еще тысячи человек делят этот праздник с тобой. Ыйджу не знает, когда точно Николас начал так делать и как вообще эта идея пришла ему в голову, но еще давно этот особенный человек решил, что он поздравит человека с днем рождения ровно столько раз, сколько лет тому исполняется. Каждый год число, само собой, увеличивалось, и в этом году Ыйджу предстояло выдержать целых восемнадцать раз – благо, половина уже есть. Бён понимает, что сама идея, конечно, дурацкая, но не поддерживать ее тоже не может – уж слишком довольным выглядит Николас, а Ыйджу не тот человек, что стал бы кого-то разочаровывать в моменты счастья. В конце концов, если идиотская идея помогает тебе чувствовать себя особенным для любимого человека, то не такая уж она и идиотская.       Ыйджу делает глубокий вдох, когда поезд удаляется по рельсам достаточно, чтобы забрать с собой всю дорожную пыль. Чуть поодаль видится узкая лесная дорожка, в другой стороне стоят обычные деревенские дома с двускатной крышей и красной черепицей – в их сторону удаляются старушки в смешных соломенных шляпах со своими баулами наперевес, а им предстоит идти совсем в другую сторону. Николас выставляет руку ладонью вверх, Ыйджу переплетает их пальцы вместе, и, минуя насыпь, они наконец выходят на эту самую дорожку, ныряя все глубже и глубже – в лес.       Погода особенно хорошая – и не жарко, и не холодно, а самое оно, чтобы идти неизвестное количество километров вперед в кофте с расстегнутым замком и держать за руку своего парня, не переживая о том, что ладонь вспотеет. Ыйджу даже старается не думать о клещах, надеясь, что эти странные спреи с глазовыжигающим запахом имеют в себе какие-то защитные свойства, кроме возможности травить их легкие. Николас закуривает, Ыйджу идет рядом – слушает его размеренное дыхание, щебет птиц, шорох мелких животных в траве и прочие лесные звуки. Хорошо.       — Как думаешь, там будут менты? — Молчание нарушает Николас, оборачивается на узкой тропинке, и Ыйджу замечает, как одна прядь красных волос прилипла к его лбу – хочется коснуться и поправить, но отчего-то себя сдерживает.       — А ты не узнавал? — В другой день Бён бы возмутился, но сегодня не хочется. — Вдруг вообще объект под охраной.       — Может и под охраной, — пожимает плечами тот. — Значит унесем ноги, затеряемся в лесу и начнем жизнь отшельников. — Он замолкает на мгновение, но потом все равно продолжает: — Но мне кажется, что ничего не будет. Как будто сегодня день не тот, чуешь?       — Чую. — День и правда кажется слишком хорошим, чтобы сломя голову бежать от охраны.       — С днем рождения, кстати.       — Десять, а еще даже полудня нет, — хмыкает Ыйджу, на что Николас запускает руку в волосы и сам убирает ту самую прядь со лба, очередная упущенная возможность.       — Ну и ладно.       Они снова молчат, и Ыйджу этому даже рад. Ему слишком сильно хочется подумать о своем и просто наполнить легкие чистым воздухом после недели в большом городе, где даже в парках асфальтированные дорожки. Вообще-то он знает, что любовь к заброшенным объектам никак не коррелирует с его золотой медалью и снобским характером. Ясное дело, что отличник должен сидеть над учебниками, а не слоняться по брошенной на произвол судьбы старой психбольнице. Все это понятно, но Ыйджу все равно нравились такие места настолько же, насколько они нравились Николасу. Настолько же, но по-другому – Ван может вечно ходить по какой угодно территории, будь то оживленная площадь или богом забытая деревенька; а Ыйджу нравятся именно такие места, где время будто бы остановилось, огромные махины, построенные руками человека, что сейчас под властью природы. Бёну в их забвении видится что-то прекрасное, как будто так и должно быть.       Обычно им удавалось отделаться легким испугом и подскочившим адреналином. Как-то раз в одном из недостроев они наткнулись на толпу ребят в черных одеяниях, что делали какое-то подобие ритуала. Им было по четырнадцать, а потому Николас схватил первую попавшуюся палку и метнул ее в сторону сатанистов с криком: «Сатана – говно!», но двое подростков в удобной одежде оказались куда пронырливее и быстрее, чем толпа в черных саваннах. В другой раз они давали драпа от наркоманов –это было примерно пару лет назад, и повстречать ослабленную пару, что грязными шприцами вводили в вены вещества, было одним из опытов скорее неприятных. Николас торчков ненавидел – да и сейчас ненавидит, – поэтому Ыйджу стоило больших стараний, чтобы вытащить Вана оттуда без унижений чужого дна. Наркоманов он ненавидел, но знал, что по молодости его мать кололась героином. Вот такие вот дела.       В общем, чаще всего их увлечение заброшками не приводило ни к чему особенному, один лишь раз они действительно убегали от полицейских, и было это почти пять лет назад в заброшенной школе. Папу Сонхо – майора полиции – Ыйджу узнал сразу, потому все старался набросить себе на голову капюшон, что предательски слетал с головы. Менты за ними тогда даже не бежали, а скорее звали по именам и смеялись в спины. Через пару часов, гогочущие и по-родительски поучающие, они всей бригадой явились домой к Ыйджу, с кружечкой чая обсуждая, какие подростки идиоты, что снуют в такие места, ведь могут наткнуться на арматуру. Ыйджу как сейчас помнит, что он и Николас стояли с опущенными головами, пока мама Бён крайне нервным тоном говорила о всех опасностях забытых мест, уверяя, что только лишь Бог сберег их от неприятностей. Бог их ни от чего не оберегал, да и опасностей там не было, но та ситуация научила парней покупать билеты на электричку и искать подобные места за пределами родного города.       — Наверное не надо так говорить, — начинает Николас, — но я сделаю ремарку, что торт есть в моих планах, просто в общаге, свечки там, все как полагается. Но мне просто интересно.       — Ну?       — Что ты загадать планируешь? Какое твое желание на этот год?       — Если скажу, то не сбудется, — парирует Ыйджу.       — Сбудется! Все равно сбудется, я об этом Вселенную попрошу и тогда точно сбудется. Меня реально распирает от интереса, что для тебя важно в этом году. Так какое желание?       Ыйджу замолкает, дает себе время, чтобы подумать. Вообще, если быть до конца честным, он обычно не загадывает ничего, когда задувает свечи. Да, конечно, это считается чуть ли не самым важным моментом в день рождения, но Бёну всегда становилось как-то все равно. Он думал скорее о том, что слишком много гостей на него смотрит, что они все, должно быть, умаялись здесь итак, а если он потратит еще какое-то время, чтобы сформулировать и загадать желание, то все обязательно подумают: «Да давай уже быстрее», лишнего времени занимать не хотелось. Поэтому Ыйджу задувал свечи просто так – без желания, без тайных мыслей, потому что так надо. В этом году все может быть по-другому, но парню не лезет в голову ничего, кроме одной-единственной мысли, и ему требуется поставить на чашу весов собственный стыд и желание выпустить одно слово из груди, что сидит на языке, вот-вот готовое выбраться.       — Ты. — Он сделал это, он сказал и сразу же почувствовал, как уши наливаются краской и начинают гореть, зря, Боже, как же зря!       — Твое желание на этот год – я? — Без лупы видно, с каким трудом Николас старается скрыть хитрую улыбку с собственного довольного лица, но глаза его приобретают тот самый яркий блеск, и никаким ластиком этого не стереть.       — Угу, — весь красный, уводящий взгляд в крону деревьев, сжимающий его руку, мычит Ыйджу.       — Тогда точно исполнится, — говорит Ван, крепче переплетает их пальцы и продолжает идти вперед, едва слышно добавляя: — Уже буквально вот-вот скоро.       Из-за зеленых крон деревьев выглядывает дырявый деревянный шатер церковной башни. Заросшая территория старого комплекса для душевнобольных обнесена кирпичным забором с остатками колючей проволоки, но пробраться через нее труда не составило – умельцы довольно разобрали стену, соорудив внушительных размеров дырку. На входе – металлические ворота, окна бывшего КПП заколочены, и, кажется, попасть туда будет не так уж и просто, если бы не зияющий проход с другой стороны здания, что будто бы приманивает зевак.       Узкая тропинка тянется вдоль длинной стены одного из корпусов бывшей больницы. Сквозь высокие кустарники можно выйти к восьмигранной водонапорной башне. Сооружение построено из красного кирпича и покрыто ржавеющей черепицей. Главное здание все еще выглядит прилично, стены покрыты белой штукатуркой. Фасады украшены стилизованными готическими формами – башенками, арочными поясами, узкими окнами. И все же время никого не щадит, потому часть облицовки опала, оголив красный кирпич. Стекла и двери выбиты уже людьми. Черепичная кровля местами обрушилась. Из-за протечек в некоторых зданиях прогнили и обвалились междуэтажные перекрытия.       Они минуют этаж за этажом, проверяя на прочность каждую ступеньку, чтобы не остаться со сломанным позвоночником доживать в этом месте. Запах сырости в одном крыле контрастирует с затхлостью другого. В коридорах все еще можно заметить остатки быта пациентов – ржавые инвалидные коляски, прогнившие кожаные ремни, покосившиеся металлические столы, покрытые коррозией, а в деревянных шкафах где-то все еще остались стеклянные створки, на полочках покоились неизвестные лекарства в бутылках, и даже нашлось парочку бинтов и таблетниц.       Ыйджу чувствует себя погруженным в это старинное здание. Такое монументальное, на совесть построенное, но такое хрупкое для силы времени, действующего в связке с природой. Эти кирпичные стены не сохранили свой вид перед плесенью и пробивающихся зеленых побегов. Эти эркеры вот-вот обвалятся от рассыревших перекрытий. Эти литые перекрытия того и гляди развалятся от старости. Он чувствует себя на своем месте настолько, что мысли его полностью заняты лишь этим зданием, судьбой его постояльцев, что оказывались здесь, возможно, в силу страшных ментальных заболеваний, историями врачей и многим-многим другим.       Николас всегда идет где-то чуть впереди, и на секунду Ыйджу теряет его из виду и ускоряется в шаге, замечая красную макушку в одной из маленьких кабинетов заброшки. Закуток кажется особенно пустым – по центру комнаты с белыми потрескавшимися стенами стоит один лишь стол высотой, может быть, около метра с небольшим, парочка перевернутых шкафов и стекло под ногами. Ыйджу ступает аккуратно, стараясь не начинить себе подошву осколками, а Николас ладонью очищает стол от грязи и садится на него с прыжка, проверяя на прочность – тот выдерживает.       — Садись, тут чисто, — непривычно тихо говорит он, но это само собой – это было негласное правило юных исследователей, что даже если на заброшке никого нет (или кажется, что никого нет), то шуметь строго запрещено.       И Ыйджу садится, занимает место рядом, и лишь когда оказывается так близко, то понимает, что вот она – точка невозврата, что они абсолютно точно пришли сюда не просто отдохнуть, что Николас так старательно пытается поймать его испуганный взгляд совсем не для того, чтобы снова подержаться за руки, что все случится прямо сейчас, и сердцебиение его ускоряется от одной лишь мысли о том, что вот-вот случится его первый в жизни поцелуй.       — Ты нервничаешь? — Николас вроде спрашивает, а вроде и утверждает, сгребает руки Бёна в свои, и все старается найти его взгляд, пока Ыйджу рассматривает свою грязную обувь и согласно мычит. — Если не хочешь, то можем не сейчас.       — Нет, хочу! — Еще буквально минуту назад он утверждал, что на заброшках шуметь нельзя, а потому сбавляет громкость: — Просто думаю, что не получится. Точнее уверен, что не получится.       — А что может не получиться? — Его голос звучит слишком мягко, слишком хорошо, слишком нежно и красиво, и если Ыйджу прямо сейчас поднимет голову, то скорее всего его разорвет на атомы прямо на этом месте, Господи Боже мой.       Само слово «поцелуй» кажется каким-то особенно интимным и звучит на языке неправильно, как будто... Как будто Бён Ыйджу не должен произносить таких слов, и все тут, поэтому он говорит:       — Все. Все может не получиться.       Когда Ыйджу поднимает голову, то видит, как сильно Николас старается сдержать улыбку, что вот-вот вырвется наружу с заливистым смехом, и он наконец-то ловит этот бегающий нервный взгляд, касается волос Бёна, будто бы приглаживая их, и смотрит до того внимательно, что парню хочется вскочить с места, убежать, прыгнуть на первую попавшуюся электричку и скрыться в лесах Сибири. Это он так думает, а тело реагирует иначе – Ыйджу усаживается ближе, и теперь чувствует дыхание Николаса так близко, сумасшедше близко, и он такой красивый, сумасшедше красивый, и он так смотрит, сумасшедше смотрит, и внутри все так клокочет, и поет, и мучается от ожидания.       — Попробуй немного расслабиться, держи губы приоткрытыми и подпусти меня к себе, хорошо? И делай то, что посчитаешь нужным.       Тот самый момент наступает. Николас приближается аккуратно, боясь спугнуть и показаться слишком резким, и когда его губы впервые касаются губ Ыйджу, то все кажется слишком правильным, именно таким, каким оно должно быть. Бён чувствует эти стальные украшения, каждую шероховатость его губ, чувствует Николаса так близко к себе, но все еще недостаточно. Они начинают неуверенно, пробуют другой поворот головы, придвигаются еще ближе, и в моменте Ыйджу ощущает его руки впутанными в собственные вьющиеся волосы. Бён глупо путается в языке, отдает ему всю инициативу и чувствует все слишком ярко – они вместе, прямо сейчас он понимает это особенно отчетливо, и кажется, что приятные эмоции способны поднять парня над землей и унести в рай. Он и сам смелеет – сначала особенно робко устраивает пальцы на шее Николаса, тот жмется ближе, и Ыйджу понимает, что это зеленый сигнал, а потому цепляется сильнее, привлекая парня ближе к себе. И когда голова начинает непривычно кружиться, а недостаток воздуха в легких ощущается слишком сильно, им приходится отстраниться друг от друга, и для Бёна это кажется самой большой потерей в мире.       Он рассматривает лицо Николаса – тот улыбается, восстанавливает дыхание и бегает глазами по лицу Ыйджу. У него раскрасневшиеся губы, блестящие глаза, растрепанные волосы, и выглядит он так хорошо, так слишком хорошо, что Ыйджу понимает, что этого недостаточно, и он лепечет какую-то чушь в духе:       — Еще, пожалуйста.       И на этот раз тянется за поцелуем снова, и особенная радость разливается по его телу, когда Николас отвечает и на этот раз. Уже увереннее, уже лучше, Бён позволяет себе отключить голову, забыть про все эти статьи, советы, видео, и делать так, как ему подсказывает природа – особенно бездумно, но так натурально и правильно. Он и сам путается пальцами в этих красных волосах, и становится еще увереннее, когда руки Николаса оказываются на его талии, как будто там и должны быть. Хорошо, правильно, именно так. Когда поцелуй заканчивается, Ыйджу и сам не понимает, как вдруг начинает обнимать Вана так, будто они только что выиграли в лотерею на несколько миллионов или что-то в этом духе, он чувствует победителем, самым что ни на есть миллионером, обвивая руками его тело, и улыбаясь, как дурак, и он продолжает молчать, глупо лыбиться и вдыхать этот его запах дешевого парфюма, стирального порошка из общежития и сигарет. Ядерная смесь именно сейчас кажется ему самым лучшим запахом в мире.       — Эй, с днем рождения, — говорит Николас, и голос его приобретает привычно насмешливую интонацию.       Ыйджу поднимает голову, сталкивается с этими слишком красивыми, чтобы существовать, глазами, и с трудом вспоминает число:       — Одиннадцатый, пока что лучший.       Все же он отлипает от чужого тела и еще немного смотрит на картину, которую сам же и сотворил: растрепанные красные волосы, губы, что стали на несколько оттенков ярче, чуть помятая одежда. Ну и ну. И ему стоило бы заткнуться, но он все же озвучивает:       — А что, если я теперь захочу так постоянно?       Николас пропускает смешок, пожимает плечами, отвечает:       — Ну, я же не собираюсь тебя ограничивать – целуй тогда, когда посчитаешь нужным...       Договорить он не успевает, потому что Ыйджу позволяет выиграть своим шальным мыслям и тут же приближается, оставляя невесомый и совсем ребяческий быстрый поцелуй в уголок его губ, потому что сейчас это кажется правильным, потому что сейчас он может так сделать. Николас смеется тихо, соблюдает тишину заброшенной больницы, но все же договаривает:       — Мне очень нравится видеть тебя таким счастливым.       — Мне тоже, — зеркалит Ыйджу.       — Именинник.       — Просто мой человек. — Бён выпаливает первое, что приходит к нему в голову, и чуть было не проваливается на месте, когда Николас вдруг раскрывает глаза шире и едва поворачивает голову по-птичьи.       — Твой человек? — Он мог бы и не улыбаться так, как улыбается, и кажется это каким-то особенно неловким, заставляя отличника вернуться к рассматриванию своей обуви и утвердительному мычанию. — Называй меня так каждый день, пожалуйста.       Прежде чем Ыйджу успевает и сам улыбнуться, и даже сказать что-то утвердительное, и порадоваться тому, как идеально звучит само это прозвище, в общую тишину вмешивается уведомление на телефоне Николаса, что кажется таким громким, заставляя обоих подростков подпрыгнуть на месте. Бён присаживается еще ближе, когда владелец телефона открывает диалог с Юмой, и они оба читают сообщения от соседа по комнате: UU: вы где? UU: к вам тут гости приходили UU: вот последствия       Николас открывает фотографию на полный экран и тут же принимается ругаться, пока Ыйджу прикрывает рот рукой, дабы не сделать то же самое. На экране видится их половина комнаты, а на ней – настоящий армагеддон: разорванная в клочья одежда, какие-то скомканные листы, в которых позже Бён узнает свои тетради и чертежи, разломанный в пополам ноутбук и много чего еще. Затем на экране появляется еще одно сообщение от Юмы: UU: вам просили передать, что сегодня вы - покойники UU: и я даже не знаю, как будет лучше UU: чтобы вы приехали прямо сейчас или чтобы залегли на дно       Ыйджу чувствует, как к горлу подходит паника, а слезы вот-вот потекут по лицу, уже собираясь в глазах, и он бросает взгляд на Николаса, руки которого в ту же секунду начинают дрожать, и, кажется, они оба не знают, что им делать.