Реальная жизнь

Не будет ложью сказать, что стоило им только сойти с поезда и оказаться на вокзале этого ничем, кажется, не примечательного города, что по сравнению с их новым временным домом годов студенчества казался и вовсе крохотным, Ыйджу почувствовал сумасшедшей силы приятное ожидание, и эта эмоция не отпускает его с тех пор. И дело даже нисколько не в удивительно красивом вокзале, что напоминает крайней степени помпезности дворец с длинным шпилем, огромными часами на башне и высокими арками; не в неожиданно приятных людях вокруг, которые без проблем показали молодым парням, где находится остановка общественного транспорта и что оплата в маршрутке происходит только у водителя; не в теплой для октября погоде. Все это, конечно, замечательно, но на самом деле причина куда проще и вместе с тем поэтичнее: Бён Ыйджу в кои-то веки чувствует себя свободным. Его бесконечно радует одна только мысль, что здесь нет ни единого знакомого человека – родственники, одногруппники, прочие люди, способные узнать их, находятся за сотни километров отсюда. Это развязывает руки и заставляет цепляться не столько за поручень, дотянуться до которого точно не составило бы труда, а за крепкие руки Николаса, что с детским восторгом рассматривает из окна транспорта пейзажи нового города.       На самом деле, Бён удивляется сам себе – ему свойственно волноваться больше, обдумывать самые негативные варианты развития событий, бояться и предостерегаться. Но сейчас от того, чтобы нежно накрыть губы Николаса своими, его останавливает разве что не совсем удобная позиция, в которой при таком действии ему придется свернуть шею и себе, и ему. А так он бы сделал, ей-Богу, сделал бы.       Будучи по своему происхождению из самого обычного маленького городка промышленного назначения, они привыкли к тому, что застройка в большинстве своем представляет разваливающиеся серые здания советских годов – типовые, скучные, непримечательные и едва отличающиеся друг от друга здания. В этом же городе все иначе: крепко впиваясь руками в рюкзак на плечах, Ыйджу надеялся, что от удивления не открыл рот так глупо, но вокруг как будто сплетались несколько эпох и существовали в плотной синергии друг с другом. Здесь узнается и лепнина, и деревянные церквушки, и те же советские монументальные постройки. Центр города походит на лоскутное одеяло, сплетенное из разных кусков самым правильным образом.       Ыйджу доверяет Николасу полностью и плюет на свое нутро постоянного контроля с высокой башни вокзала, оттуда же, где висят те огромные часы. Они все петляют и петляют по одному пятаку, стараясь найти вход во двор обычной пятиэтажки, огражденной зеленым металлическим забором со всех сторон, и Бён даже понятия не имеет, к какому времени им нужно оказаться в снятой посуточно квартире. Ван дважды принципиально отказывается использовать хоть что-то кроме 2ГИС, больше Ыйджу не пробует и лишь распинывает в сторону ковер из опавших разноцветных листьев.       С таким же мировым спокойствием Ыйджу ведет себя и когда видит худую сгорбленную бабушку возрастом чуть за шестьдесят в потрепанной кофте с ярко-красными вышитыми розами, что сдает квартиру, оставшуюся от сына, таким вот туристам, как двое студентов из столицы. Николас успевает заговорить бабуле зубы сполна, когда она говорит что-то про двух парней и одну кровать, мастерски переводя тему на то, что лучше посмотреть в городе за такой короткий срок, пока Бён все стоит в коридоре, позволяя всей этой процессии закончиться. Когда бабуля внимательно и без доверия рассматривает его, прежде чем покинуть квартиру, он старается натянуть доброжелательную улыбку и вжаться в полки в прихожей, чтобы хозяйка наконец-то ушла. Когда она действительно закрывает за собой дверь, Ыйджу прошибает осознание – они только вдвоем.       Только тогда он и позволяет себе снять обувь и пройти дальше в маленькую квартирку, которую можно увидеть, кажется, в любой точке России: один внушительный разложенный диван, парочка прикроватных тумбочек, маленький столик и плотные шторы. Здесь бедненько, но чисто – ровно так, чтобы не чувствовать себя навозом на розовом поле и чтобы не переплеваться. В конце концов, небольшие переживания Ыйджу все равно испытывал, когда позволил Николасу в выборе квартиры опираться на исключительно свой вкус. Он медленно садится на кровать, наблюдая за тем, как Ван семенит по кухне, открывая все возможные шкафы и проверяя газ.       — Мне кажется, что за полтора касаря в сутки это неплохо. — Николас возвращается в комнату и смотрит на парня с надеждой, в поисках подтверждения своих слов. — А тебе как?       А Ыйджу кажется, что если он прямо сейчас не поцелует своего человека, то весь кислород в мире закончится, и он задохнется именно на этом месте. Чего ждать, Бёну не понятно, а поэтому он тянется за рукой Николаса, охватывает его запястье своими тонкими пальцами и подводит к себе ближе. Тот ведется легко и уж точно не сопротивляется, оказываясь прямо над ним.       — Целуй уже, — выдыхает Ыйджу, устраивая руку парня себе на плече.       И все-таки нет на планете Земля ничего лучше, чем так желанно касаться любимого человека – сминать губы нежно и аккуратно, иногда чуть прикусывать, изучать языком и демонстрировать свои чувства в простых движениях. Бён обхватывает ногами бедра Николаса, и ему кажется каким-то надругательством над моментом факт того, как много на них одежды. Ему кружит голову от того, как они могут не торопиться и не бояться чьего-то присутствия или неожиданного появления непрошенных людей. Можно остановиться и затуманенным взглядом окинуть лицо своего человека; можно выдать сдержанный стон в поцелуй; можно потянуться к краю его футболки и аккуратно снять, руками поглаживая оголенную кожу. Можно не стесняться, можно вести себя как самая настоящая влюбленная пара.       Неожиданно быстро нежные касания сменяются на игривую щекотку, и Ыйджу глупо округляет глаза с каким-то нелепым вскриком, стараясь сжаться и прикрыть особенно чувствительные ребра, пока Николас с громким хохотом все старается пощекотать, ущипнуть и задеть по самое не балуй.       — Ты все порушил! — взвизгивает Ыйджу и соскакивает с кровати, убегая куда-то в угол маленькой комнатушки, приглаживая собственные растрепавшиеся волосы.        — Пошли гулять, — только и говорит Николас, возвращая футболку на свое тело. — Не торопи события, сначала культурная программа.       — Прямо по музеям пойдем, да? Даже ты, — с усмешкой выдает Бён, выгружая из рюкзака все ненужное. — Тут не так далеко музей зарубежного искусства, пойдем?       — Если хочешь дать мне возможность выспаться, то давай. Я усну на лавке, а ты пойдешь дальше.       — Окей.       На самом деле, покидать пределы комнаты совсем не хочется. Здесь слишком хорошо, нет лишних глаз и можно вести себя ровно так, как хочется. Словно дело рук маленького коварного тролля, внутри Ыйджу в случайные моменты выбрасываются тревожные мысли – «Вы струсите, как только увидите толпу людей», «Да он даже за руку тебя не возьмет», «На улице вы снова станете друзьями». Ыйджу жмурится, вертит головой, будто стараясь избавиться от головной боли, и ему хочется снова промолчать, но Бён знает наверняка, что если снова смолчит, то все полетит в тартарары. Должно быть, лучше быть надоедливым и счастливым, чем молчаливым и удобным для всех.       — Николас?       — М? — Он реагирует моментально, чуть приподнимая брови.       — А ты, — пауза, сомнение, но все равно нужно продолжить, — возьмешь меня за руку, когда мы будем в городе?       — Конечно и даже не единожды, — быстро отвечает он и, забрасывая рюкзак на одно плечо, сокращает расстояние. Ыйджу рассматривает его лицо внимательно, старается найти хотя бы легкую вуаль страха в острых глазах и очерченных скулах, но Николас лишь складывает его руки в свои большие, мужественные, и говорит: — И, если хочешь, можем даже поцеловаться у всех на виду. Пошли они все нахуй со своими скрепами.       — Очень хочу.       — Значит, сделаем.       Ван оставляет невесомый поцелуй в уголке рта, крепко обхватывает его за руку и почти тащит в узкий маленький коридор. Ыйджу убеждает себя старательно, что они и правда преодолели это расстояние точно не ради того, чтобы остаться в квартире, а значит, пришло время исследовать новый населенный пункт за эти короткие два с половиной дня.       

***

      Стоит сделать важную ремарку, что Ыйджу не любит бесцельно накручивать круги – у него не столько энергии, чтобы тратить ее попусту, – но и торчать сиднем в комнате ему в сущности никогда не нравилось. Всегда хотелось прогуляться, пройтись, но ключевое слово именно «пройтись», а не «пробежаться». А сегодня все просто иначе, просто так, как не было никогда. Крепко сцепляя руки и намертво переплетая пальцы, они вихрем проносились по улицам незнакомого города, то и дело переходя на бег, стараясь охватить все на свете и ничего одновременно.       И, если уж быть до конца честным, то Ыйджу несколько раз словил себя на мысли, что ему абсолютно все равно на этот город. Да, конечно, тут и архитектура, и природа, и историческая ценность, и все это замечательно, и он ценит, что им удалось сюда выбраться, но логика для него лично совсем в другом. Если на вычурные здания прошлых веков он смотрит мельком, изредка пропуская короткое восхищение, то своего человека он рассматривает так, будто за минуту ему наглухо отрубило память, и он видит его впервые в жизни. Запоминает вообще все – недобритую щетину, тонкие шрамы на брови, на правом глазу веко нависшее чуть больше, чем на левом, а у губ явный сероватый подтон от перманентно поступающего в организм ядовитого никотина. Эта усадьба какого-то там купца красивая своими резными ставнями, ярким окрасом, наличниками и пилястрами на окнах – в конце концов, дом богача для того и сделан, чтобы был красивым и видным. Николас красив просто тем, какой он есть сам по себе – неряшливый, покоцанный как уличный кот, весь неопрятный и шабутной, словно он понятия не имеет, как чертовски хорошо выглядит и уж точно в это не вкладывается.       Останавливаются они очень редко и чаще лишь ради того, чтобы перевести дыхание. Стоит заметить, что сначала целоваться на людях было ну очень страшно: когда Николас взял инициативу в свои руки и по-хозяйски зафиксировал лицо Ыйджу в своих руках, чтобы он никуда не делся, даже если бы очень захотел, сердце Бёна сделало тройной кульбит в воздухе с переворотом на сто восемьдесят градусов и осталось вот так висеть. В первый раз он даже на поцелуй не ответил – от страха сжал губы так, будто их закидают камнями на месте, а когда Ван бросил эту затею, то отличник тут же ринулся рассматривать улицу, чтобы встретиться со всеми этими не столько неодобрительными, сколько шокированными лицами людей. Николас тогда вытер губы, пожал плечами и шепнул: «Да забей, пошли они все нахуй». Эту фразу Ыйджу взял себе на вооружение на время всего их маленького путешествия.       Предусмотрительность и общее умение парня выдавать панику на ровном месте, в конце концов, смогло отсудить у своего человека хотя бы проверку улицы на наличие полиции, прежде чем целоваться. Нехотя, но Николас согласился – в конце концов, ментов он боится покруче Бёна раз в пять. Теперь ситуация выглядит в основном так: они выдыхаются от бесконечного бега, останавливаются посреди улицы, Ван осматривается стабильно налево-направо-вперед, Ыйджу проверяет, что происходит за его спиной, а затем касается чужих губ первым. Дыхание подводит обычно на второй-третьей секунде, и они отстраняются, делают глубокий вдох, будто самые настоящие фридайверы, и погружаются еще раз. Ровно в один из разов Бён услышал за своей спиной мат, свист и ненависть, примерно в тот же момент его драгоценный человек прикрыл ему уши аккуратно, доделал то, что должен, а уже после ответил ненавистнику таким же благим матом. И когда быдловатого вида мужик двинулся прямо на них, то в интересах Ыйджу осталось только схватить Николаса за руку и с силой потащить его оттуда, чтобы не началась драка. Вот в такие моменты адреналин и правда дает в триста шестьдесят.       Во всей общей канители попытка посетить музей кажется для Ыйджу какой-то уж очень незначительной: в своем нормальном агрегатном состоянии он, должно быть, запоминал бы предметы быта коренных народов этой территории лучше. Бён музеи уважает нежно, спокойно переходя из одного зала в другой и читая каждую табличку, но не в этот раз. Именно сегодня ему все больше и чаще думается, что в одиночестве пытаясь нагрузить свой мозг этой чушью, пока его дорогой человек прижался к стене на стуле, – это просто варварство для их совместного времяпрепровождения. Должно быть, Ыйджу меняется, сам того не замечая. Ситуацию патологически добивает и факт того, что он закуривает эти дешевые сигареты, едва ему стоит выйти за порог здания культурного назначения. Мама бы его пришибла на месте. В ответ на эти переживания Николас усмехается и советует заматериться в голос прямо посреди улицы – такую идею Бён отсекает на корню, снова цепляясь за его руку и снова убегая в бесконечное «никуда».       Вообще-то, Ыйджу не фанат фотографироваться и вспоминает о наличии телефона у себя только на серьезной грани борьбы со скукой или в качестве подспорья в определенном деле. А именно сегодня ему вдруг посреди бега по улицам становится безумно обидно, что он не может зафиксировать каждый их счастливый момент на камеру, чтобы потом бесконечно пересматривать. На секунду у него даже появляется мысль, что одна такая счастливая фотография может стать ценным воспоминанием на целые десятилетия. Причиной такого переживания будто бы из ниоткуда становится следующее – на главной площади города всегда находится куча туристов, которые прижимаются телами друг к другу и делают фото на память. Вот и прямо сейчас, оказавшись на площади с ироничным названием «Советская», где так восхитительно красуется белая церковь с зелеными куполами, он сталкивается то с одной разнополой парочкой, то с другой, а сам все крепче сжимает руку своего парня. И его снова мучает осознание, что они – другие.       Само существование церкви прямо напротив них кажется особенно ироничным. Ыйджу снова вспоминает все слезы и ненависть к самому себе, за то, что он не может уважить Божье слово и создать крепкую семью – нарожать тридцать детей, вести быт как толковый хозяин, держать дома целый алтарь и бесконечно слепо верить. Он потратил слишком много времени, чтобы понять, что же с ним не так, почему он такой неправильный, и сейчас, когда глаз зацепляется за эти непомерно огромные позолоченные кресты, а его пальцы крепко сжимает мужская рука, Бён Ыйджу чувствует себя победителем, и ему хочется, чтобы о его победе знал весь мир.       — Давай попросим кого-нибудь нас сфотографировать? — На площади шумно, приходится склониться, прежде чем говорить.       — Давай. — Николас тут же лезет в карман и достает свой телефон, а затем оборачивается назад и словно бы только замечает непомерно огромный храм за их спинами, указывает сначала на здание, а потом на них, и неуверенно уточняет: — Прямо тут?       — Прямо тут. Только не удивляйся, когда я тебя поцелую, потому что у нас будет примерно одна попытка, прежде чем тебе расшибут телефон.       — Да пусть только попробуют, — хмыкает Николас и поднимает на него взгляд – глаза его бешено блестят, а зрачки прилично расширены. — Сейчас, постой тут, я найду какого-нибудь лоха.       Озираясь по сторонам, Николас принимается искать человека, кто сможет их сфотографировать. И судя по тому, на ком он заостряет больше, а на ком меньше, Ыйджу понимает, что Ван ищет самый безопасный вариант – он быстрее прочих минует мужиков за сорок, молодых парней гоповатого вида, женщин среднего возраста и стариков преклонных лет. Уж в чем в чем, а в коммуникативных навыках его сомневаться не приходится, поэтому Бёну остается только ждать, пока красная голова не показывается откуда-то с фланга, активно притаскивая вместе с собой тучную женщину около пятидесяти лет в возрасте в смешном фиолетовом пальто.       — Да, вот прямо на этом месте с моим другом, — доносится до ушей Ыйджу, когда Николас орет как не в себя, будто эта женщина как минимум глуховата. — Вот сюда нажимаете и все, лучше несколько кадров сделать. Спасибо Вам еще раз большое! — Он всучивает незнакомке телефон, а сам подбегает ближе к Ыйджу, уже шепотом приговаривая с широкой улыбкой: — Ебанет на счет три, два, один.       Ыйджу осматривает эту женщину еще раз – совершенно обычная тетка, которую можно увидеть кассиром в одном из продовольственных магазинов, у нее, вероятно, несколько детей, возможно уже внуки, а еще в каждом глазу по куче скреп о традиционной семье. В другой ситуации Бён бы возмутился перед Николасом, что тот выбрал именно ее, как якобы безопасный вариант, ведь у нее на лице написано, что рада за них она не будет, но сейчас выбирать не приходится, а глупая гаденькая идея жаждет свой реализации.       Первый кадр получается и правда таким, будто они два закадычных друга, а фотография обязательно отправится в мессенджер мамам: Николас корчит рожу, высовывает язык, Ыйджу пока что сдерживается и крайне неловко поднимает уголки рта в каком-то подобии улыбки. А дальше действовать приходится быстро – отличник укладывает руку на шею своего парня, целует сначала скорее для кадра, одними губами, и с трудом не выдает стон, когда тот вдруг проникает языком ему в рот глубже, позволяя сплестись. И когда общий шум на площади становится целенаправленным, злым, а особенно легко различается удивленный женский выдох, Николас вдруг отстраняется и на последок проходится языком по кончику носа своего парня, безбожно слюнявя.       — Срам какой! — Серьезно, реакцию женщины Ыйджу мог предсказать в точности до интонации. — Еще и на фоне храма! Бога на вас нет! Бесстыдники!       Когда Ван стартует со своего места, чтобы перехватить телефон уже почти в полете, а женщина отмахивается руками и с позором убегает куда-то в другую сторону, все приговаривая что-то нелестное, Ыйджу осматривает, внимание какого еще количества людей они привлекли. Мужчина с маленькими глазами хмурится, бабулечка-Божий-одуванчик прикрывает рот рукой, а чуть поодаль виднеется девочка-подросток лет четырнадцати, которая улыбается им так ярко и с этой же широкой улыбкой шепчет что-то своей подружке (а может, и не подружке). До уха отчетливо доносится несколько фраз в духе «Позор», «Стыдно быть должно», и все это не имеет значения, когда Ыйджу, едва ли растерявшись, чувствует, как крепко сжимают его запястье и утаскивают подальше и от этой площади, и от этого храма.