Реальная жизнь

      Если не вдаваться, то можно случайно подумать, что школа и университет – это одно и то же, но под разными соусами, мол, что там, что тут, ты должен получать знания, а по факту просто выполняешь задания для устраивающей тебя оценки и придумываешь для этого самые изощренные методы. Но Ыйджу выделил для себя основополагающее различие между годами школьными и студенческими в части этих самых заданий: в ВУЗе все подвергается куда большему влиянию со стороны шизофрении преподавателя, и личностные качества того, кто читает вам лекции и выдает задания, иногда вносят такие огромные коррективы в отношение к самому предмету, что сильнее и представить невозможно.       Технические предметы Ыйджу любит даже очень: стыдно признаться, но ему и правда нравится пытаться вывести одно из другого, использовать свои знания для решения задачи и получать, наконец, долгожданный ответ. В точных науках есть свои плюсы, что они именно... Точные. То есть, не допускают поля для условностей и личной призмы, а просты и понятны относительно того, что твой ответ либо правильный, либо нет, и иных вариаций быть не может. И если бы в старшей школе кто-то сказал Бёну, что такой замечательный предмет как высшая математика окажется совсем не про решения, а про трату собственного времени на написание реферата на тему решения неопределенных интегралов, он бы с трудом сдержал смех. Реферат на тему интегралов. Не менее двадцати страниц. Буквы про цифры. Поначалу староста подумал, что преподаватель просто шутит, но чем ближе была дата сдачи, тем понятнее становилось, что это совсем не юмор. В этом и есть так называемая «прелесть» высшего образования – каким бы бредовым не было задание, упаси тебя Господь сказать об этом преподавателю, ты просто должен с головой погрузиться в этот дебилизм и по возможности его прочувствовать, а иначе будет совсем тяжело.       Не до конца так же понятна страсть определенных преподавателей к тому, чтобы раз за разом объявлять баллы вслух, как будто кто-то хочет на всю аудиторию услышать, что его работа – отстой и ее нужно будет переделать. Нет в этом какой-то совести, что ли. И ладно Ыйджу – ему посчастливилось быть в начале списка, да и Николас сразу за ним, а значит задача «сильно нервничать» осталась только у Хёнбина и Джурии, и переживали оба настолько, что в сущности манифест на проходной балл напоминает скорее спиритический сеанс: две парты из четырех ребят держат друг друга за руки, и с каждым новым «переделать» Хёнбин иногда приговаривает: «Как же я напьюсь, если он примет, как же я напьюсь». По началу это «напьюсь» было выпущено исключительно ради смеха и показателя нереальности сдачи этого реферата с первого раза, но казалось, что с каждым выпуском аффирмации в воздух, фраза все больше приобретала форму.       — Ли Хёнбин... — начинает преподаватель своим противным старческим голосом. Между именем и баллами он всегда делает такую драматичную паузу, будто питается страданиями студентов.       — Если я не сдам, а он сдал, я просто убью себя. — Хёнбин кивает в сторону Николаса и сильнее сжимает руки Ыйджу и Джурии, обкусывая собственные губы. — Это ведь даже не ты писал!       — Так поэтому и сдал, потому что не я писал, — честно признается Николас, и, справедливости ради, из заработанных двенадцати баллов его вложений было максимум на три за запуск нейросети, переформулировавшей работу Ыйджу.       — Ну в этом и проблема, собственно, — успевает буркнуть Ли.       — Семнадцать из двадцати, — наконец говорит преподаватель, и Хёнбин в ту же секунду падает головой в парту, уже победоносно сжимая руки ребят, приговаривая какие-то благодарности всевышним силам.       — Сюда-а-а! — Тянет Николас, похлопывая Хёнбина про предплечью. — Ну все, напиваемся сегодня? Наклюкиваемся до потери пульса?       И прежде чем одногруппник на седьмом небе от счастья успевает утвердить или опровергнуть собственные слова, преподаватель объявляет приличный балл Джурии, что едва заслышав свое имя принялась скрести длинными ногтями по кистям и своего парня, и Вана до состояния красных полос. Ыйджу ее нынче окончательно не понимает и иногда рассматривает исподлобья: вот Уэда Джурия, сидит напротив него так тихо и неприметно, всегда готова помочь с журналами и отметкой посещаемости одногруппников или сказать пару добрых фраз, но весь этот аттракцион невиданной щедрости только лишь в случае, когда на горизонте не маячит Майя, которая, благо, прогуливает пары с такой частотой, будто присутствие на них и не важно вовсе. И пусть Ыйджу ее не понимает, но в своей голове все равно не может выделить причины, чтобы злиться на нее так же, как на Кавати. Все-таки они ведь не один человек на две головы? Кто знает, может быть у Джурии все-таки есть собственное мнение...       — Всё, все сдали? Все-все сдали? — Глаза Вана горят, он по очереди указывает на каждого сядещего в импровизированном кругу, что, видимо, сработал, пока со всех углов аудитории доносится нытье пересдачи. — У меня двенадцать, у Ыйджу девятнадцать, дальше семнадцать и семнадцать, ну мы!       — Слава Богу, — выдыхает Бён с улыбкой, хотя, если честно, за себя он совсем не переживал.       — Ура? Мы идем? Мы идем отмечать это событие? — не унимается Николас, а затем замолкает на мгновение и чуть серьезнее добавляет: — Без хуйни на этот раз.       — Мне иногда кажется, что где ты, там и так называемая хуйня. — Хёнбин приподнимает брови. — Но такой оглушительный успех и правда надо отмыть.       Ыйджу чувствует, будто дежавю прошибает его от макушки до пяток, и он с трудом понимает, в какой момент опускает руку под парту и сжимает собственные ноги скорее нервно, стараясь избавиться от мыслей. В конце концов, они ведь не глупые, никто явно не согласится в очередной раз пойти в какое-то сомнительное место, да и если провести все студенческие годы в четырех стенах комнаты в общежитии, то что же это за счастливые годы, правда ведь?.. И что-то его не покидает, как будто он знает наверняка, что лучше прямо сейчас сослаться на большое количество заданий на завтра или на больную голову, или на что-нибудь еще, и он раз за разом бегает взглядом от Хёнбина до Николаса, что в тут же секунду принимаются за поиск места, которое бы устроило всех. Воровато, особенно не останавливаясь, он рассматривает и Джурию, что быстро ловит его взгляд и тут же утыкается в собственный телефон, заправив прядь своих светлых волос за ухо, и Ыйджу знает наверняка, как ей неловко: вот она сидит здесь вместе с ними, а ее никто не зовет, и Бён в точности понимает, что именно она чувствует, ведь и сам часто находился в такой же позиции. Совесть побеждает собственные сложные чувства относительно девушки, и он берется за телефон, спешно печатая: ДжуДжу: Нам нужно позвать Джурию, мне ее жаль :(       Все еще сидя рядом, Ыйджу замечает, как на телефон Николаса приходит уведомление, он тут же читает его с экрана, блокирует телефон и на секунду сталкивается взглядом с парнем, едва заметно кивая.       — Джурия, а ты чего сидишь как бедный родственник? — спрашивает он, и девушка тут же поднимает на него глаза, чуть склонив голову. — Откладывай инфу, матешу или что нам задали, давай с нами.       — Правда? Можно? — Глаза ее округляются, и выглядит она действительно удивленной, и от этого Ыйджу становится так стыдно, что даже хочется извиниться.       — Так нужно! Ты ведь тоже победила этот убогий реферат, значит нужно отдыхать.       Когда между ребятами завязывается какой-то простой диалог о сложности написания работы, где Джурия в подробностях рассказывает о том, как непросто было найти информацию и растянуть ее на такой объем, а Николас кивает, будто бы что-то понимает, Ыйджу приходит сообщение: Water&Melon: Спасибо ДжуДжу: ?_? Water&Melon: Учитывая все ваши проблемы с Майей, было понятно, что решение должен принимать явно не я, поэтому и говорю спасибо Water&Melon: Как бы за понимание ДжуДжу: :) Water&Melon: На этот раз без притонов и драк, надеюсь ДжуДжу: И я надеюсь       Со всех сторон в аудитории слышатся празднования одних и стенания других, а пара подходит к концу, а значит пришло время наспех договориться о времени и месте встречи, сбросать собственные вещи и по возможности смотаться из этой аудитории как можно скорее, пока не пришлось рисовать пейзаж на абстрактную тему «десятичный логарифм».

***

      Люди – противоречивы. Первоначальная мысль в голове Ыйджу звучала скорее как «Люди часто бывают противоречивы», но, начиная раскручивать это, он закономерно пришел к тому, что непротиворечивых, кажется, не бывает. Конечно, хочется сказать, что Джейден, например, объективно мудак, но вполне возможно, что раз у него все еще есть друзья, значит кому-то он нравится. Можно и заявить, что Хината объективно хорошая, но если кто-то не любит приторно сладкие духи, то она может показаться самым злостным врагом. Ыйджу хотел бы утвердительно сказать, что он медлительный, но с ним могут поспорить все те моменты, когда он начинает тараторить напропалую от гнева или радости. Вот и получается: все вокруг противоречивы, никто не определенно хороший или плохой, тихий или громкий, добрый или злой.       Бывают, конечно, такие случаи, когда для того, чтобы составить свое мнение о человеке, не хватает какой-то одной частички пазла, и тогда все бы состыковалось в цельную картину. Это, к примеру, Джурия. В большинстве своем она, вероятно, хорошая, но все еще общается с Майей, и если бы только Ыйджу мог спросить почему, то ему, должно быть, стало бы втрое проще определиться со своим отношением к ней. И напротив, бывает такое, когда недостает миллион частей картины, а общий план все равно понятен, это, условно, Хёнбин.       Но все-таки гением противоречий в жизни Бёна все равно остается никто иной, как Николас Ван. Ыйджу с уверенностью может сказать, что тот Николас, которым он его знает, это одновременно самый собранный и самый безалаберный человек в мире, самый серьезный и самый дурашливый, самый взрослый и самый ребяческий, самый раздражающий и самый любимый, и эти «самый» можно продолжать вечно. Как будто Ван в сущности своей хотел быть кем угодно, но не серым, не посередине и не в подвешенном состоянии. И ничего не может проиллюстрировать эту ситуацию лучше, чем то, как он минует стеллажи детского магазина, при этом продолжая текстовую перепалку с собственным отцом в мессенджере – словно в мире должно существовать либо одно, либо другое, но в его случае почему-то существует вместе.       Ыйджу, если честно, на нескончаемые полки с мягкими игрушками преимущественно все равно. То есть он, конечно, не имеет ничего против своего нахождения тут, но и не рвался сюда как корабль на свет маяка. Ему с головой хватает черного кота с золотыми глазами по имени Николь, что время от времени принимал на себя удар в части полуночных объятий или психозов. Даже Николь в сущности представляет из себя скорее ценную память – подарок от любимого человека на день рождения, – чем Бёну действительно важно в жизни наличие плюшевого кота.       А у Николаса к игрушкам, особенно мягким, отношение какое-то абсолютно непонятное: он рассматривает их, почти не трогает и упорно делает вид, будто бы не так уж и сильно хочет тут находиться, но глаза его при этом блестят, а на лицо то и дело лезет улыбка и руки тянутся к очередному смешному чудику. Но почему-то все равно не касается, как будто стоит ему это сделать, как тут же его опозорят на всю оставшуюся жизнь. Наблюдая за всей этой картиной, следуя на расстоянии пары шагов от парня, Ыйджу все продолжает провожать взглядом своего любимого человека, что воровато смотрит на игрушки, время от времени присвистывая матом.       — Николас, — окликает Бён, и тот разворачивается моментально. — А помнишь ты тест проходил? Там четыре буквы, в конце тебе дают результат и там еще описание типа личности.       — Помню, меня еще в конце каким-то то ли воином назвали, то ли что. — Николас вдруг хватает с полки непонятное создание с фетровыми крыльями и блестящими розовыми глазами, в котором не с первого раза узнается дракон, и тут же протягивает его Ыйджу. — Смешная штука, на Хинату похожа, мне кажется.       — Может быть, — быстро отвечает отличник. — А если я тебе еще эти вопросы позадаю, можно? Там их не так уж и много, зато потом узнаем, поменялось что-нибудь или нет.       Странный человек среди стеллажей с игрушками смотрит как-то особенно неоднозначно и медленно сокращает расстояние между ними. Ыйджу испуганно оборачивается по сторонам, лишь бы действительно вокруг никого не было, и чуть было не подскакивает на месте, когда Николас щекотно касается его запястья, переплетая пальцы правой руки между собой, а левой снова присваивая себе яркого, предположительно, дракона, шуточно ударяя Бёна по голове мягкой игрушкой.       — Жаль, что в торговиках целоваться нельзя, а то повяжут, а так-то хочется, — почти шепчет он, рассматривая напряженное лицо парня, что все еще бегает глазами по залу, молясь, чтобы ни один охранник не решил проверить камеры прямо сейчас.       В такие моменты Ыйджу чаще всего с особенной злобой вспоминает все эти пары, которые состоят из мужчины и женщины, что без зазрений совести и всяких понятий о морали обжимаются на скамейках в самом центре города, облизываются в метро и трогают друг друга в причинных местах на глазах у всех. Во-первых, это, конечно, противно, особенно если наблюдать за такими личными вещами со стороны. Но что более важно – и это во-вторых – стоит признаться себе, как сильно Ыйджу им завидует. Потому что он не может без страха даже переплести их руки вместе, потому что ему нужно постоянно думать, что их локти не касаются друг друга, а о простом поцелуе, самом целомудренном и аккуратном в мире, жутко даже думать. И это никогда не поменяется, или, по крайней мере, не в ближайшее время.       — Ну, что там с тестом? Давай тогда. — Николас сглатывает и первым делает шаг назад, и даже кажется, будто его нежные касания все еще ощущаются на коже. — Надеюсь, по окончании мне скажут, что пора в дурку.       Когда он снова уходит чуть вперед, Ыйджу с глубоким выдохом находит нужный сайт и удостоверяется, что Ван помнит принцип прохождения хотя бы на базовом уровне. Замечая первый же вопрос, отличник думает, что может ответить на каждый из них самостоятельно, даже не спрашивая у человека, чей результат они вообще-то хотят узнать, но все равно читает вслух, соблюдая правила, которые сам же и задал:       — «Истории и эмоции людей говорят вам куда больше, чем цифры и данные» – да или нет?       — Конечно да, максимально возможное из всех да, — отвечает Николас, рассматривая баснословно дорогое «Лего». — Вот, например, если ты мне скажешь, что тебе подарили «Лего» за семь тысяч, я ж хрен его знает, это круто или нет, а если бы ты сказал, что тебе подарили крутецкий набор «Лего», где много человечков смешных, то я бы понял, что тебе нравится.       Ыйджу кивает нисколько не удивленно, отмечает нужный ответ и переходит к следующему вопросу:       — «Вам нравится использовать организационные инструменты, такие как расписания и списки»?       — Фу, да ни в жизнь! — отмахивается тот, указывая на игрушку забавной собаки, напоминающей спаниель: — Вот такую бы себе завел, но Хрущев не поймет.       — И я тоже не пойму, — бубнит Ыйджу, а затем продолжает: — «Вы редко беспокоитесь о том, производите ли вы хорошее впечатление на людей, которых встречайте» – сразу максимальное нет?       — Почему же? Наоборот, «да» на двоечку поставь.       Останавливаясь на месте, Ыйджу не отмечает нужный ответ, а пару секунд глядит на красную макушку, продолжающую внимательно рассматривать «Лего» на нижних полках. Николас поднимает глаза на него и моргает пару раз, после возвращаясь к вглядыванию в яркие наборы.       — Разве тебе не все равно на то, что о тебе думают люди? — Бён уточняет, отчего-то чувствуя себя обманутым. — То есть не ты ли всегда говоришь, что похуй на то, кто и что там думает.       — Поставь «да» на двоечку, хорошо? — просит тот, тыкая пальцем на набор с пожарной машиной. — Четыре тысячи – это, конечно, грабеж, но он классный, особенно тот который в каске чибик.       Чем больше вопросов оказывалось задано, тем прогрессивно сильнее Ыйджу чувствовал, словно что-то не так. Читая тезис, он почти не задумываясь заносил палец над местом на экране с правильным ответов, и чаще всего, несомненно, угадывал: так, например, он с уверенностью мог сказать, что его любимый человек точно не избегает телефонных звонков, ненавидит четкие планы на день, предпочитает работать в команде и не умеет игнорировать ни собственные, ни чужие эмоции. И настолько же, насколько Бён знал его, примерно столько же раз он с удивленным видом, едва стараясь не вступить в полемику, менял варианты ответов на некоторые вопросы. Он бы никогда не подумал, что известный ему Николас часто чувствует себя неуверенно, не любит представляться первым, теряет всякую уверенность от небольших ошибок и склонен беспокоиться о том, что ситуация станет хуже. Есть еще и совсем, кажется, незначительная вещь, насчет которой Ыйджу вот-вот вступит в спор:       — «Вы не можете себе представить, что зарабатываете на жизнь написанием выдуманных историй» – только попробуй...       — Максимальное "нет".       — Николас!       — Да что-о-о-о? — обиженно тянет тот, бросив всякий интерес к странным конфетам со вкусом соплей и зубной пасты.       Уже четвертый вопрос подобного плана забил последний гвоздь в крышку уверенности Бён Ыйджу относительно того, что он знает своего любимого человека как себя самого (с оговоркой, что он часто и о себе не может говорить однозначно). Один вопрос за другим, и все касались написания выдуманных историй и – видит Бог! – если Ыйджу что-то и знает о Николасе, так это то, что он никогда не любил книги, не интересовался и выдуманными сюжетами и уж точно не видел себя писателем.       — Ты даже сочинения в школе списывал, серьезно? Я хотел, чтобы ты нормально прошел, а ты...       — А я с полной искренностью отвечаю. Я бы написал однажды что-нибудь, почему бы и нет? Только за это денег не платят.       — Ну и что бы ты написал? — Ыйджу даже блокирует телефон как бы в знак протеста, складывает руки на груди и ждет ответ.       — Я бы написал что-нибудь о путешествиях, — говорит Николас. — Только не о каких-нибудь Мальдивах или других буржуйских курортах, а о какой-нибудь тайге. Может быть, написал бы о том, как мы ездили смотреть на заброшку или в деревню. Про Хрущева бы написал, или как мы с тобой гоняли коз в деревне у твоей бабушки. Это, конечно, может быть и не литература, которую читаешь ты или другие умные люди, но я бы все равно написал – может быть про тебя там даже что-нибудь было, про одноклассников, про всех. Просто написал бы и все тут.       — Почему же ты тогда сейчас ничего не пишешь?       — Потому что очень сложно сесть и начать строчить книгу, когда вся голова забита всякими злобными мудаками, которые отравляют нам жизнь, ну, по крайней мере для меня. В общем, ответь самое крайнее «нет».       Продолжая думать над этим, Ыйджу даже может представить книгу, которую хотел бы написать Николас: вероятно, у нее была бы неяркая мягкая обложка, чуть сероватые страницы и мелкий-мелкий текст, мысли там были бы спутанные, явно перескакивающие с темы на тему, но, скорее всего, это была бы одна из тех книг, которую хочется читать холодным осенним вечером в гордом одиночестве.       Ыйджу снова берется за телефон, снимает блокировку и видит на экране вместо заполненных и новых вопросов белый экран со значком загрузки, что издевательски крутится, как бы говоря, что сейчас все пойдет крахом. Бён несколько раз злобно нажимает на экран, старается пролистнуть вверх или вниз, сделать хоть что-нибудь, но когда загрузка пропадает, то его автоматически перебрасывает на первую страницу, а весь прогресс нагло стирается:       — Блять, — только и шипит Ыйджу, ощущая, как на его талию ложится теплая рука, а Николас тоже смотрит в экран. — Все стерлось, просто нигде не сохранились результаты. — Он все продолжает открывать вкладки на сайте одна за одной, надеясь, что удастся восстановить те девяносто процентов, которые они уже прошли. — Значит заново.       — Ну и ладно, — вторит Николас и упирается подбородком в плечо Бёна. — Может быть и не так уж важно, какой у меня тип личности.       — Нет же, подожди, мне интересно, какой будет результат... — тараторит Ыйджу, по памяти начиная заполнять первые несколько вопросов и чуть было не звереет, когда Николас блокирует его телефон снова.       — На нас кассирша смотрит так, будто сейчас нажмет тревожную кнопку, может быть пойдем уже к бару?       Аргументация кажется железобетонной, особенно когда Бён и сам сталкивается взглядом с женщиной за кассой, которая очевидно не сильно рада видеть двоих молодых парней, когда один привычно устроил руки на талии второго. Кассир хмурит брови, надувает губы и тянется рукой под кассу, и именно на этом моменте, пожалуй, действительно стоит быстрым шагом покинуть пределы магазина.       Ыйджу даже задавался вопросом, почему именно в этом городе такие ледяные, завывающие и почти сносящие с ног ветра, в ответ на это интернет сказал ему, что всему виной плотная застройка, создающая узкие коридоры для ветров, а поскольку горлышко условной бутылки получается слишком неудобным, то и скорость ветра увеличивается. Теперь Бён знает физическую аргументацию этого феномена, но это никак его не спасает его от красных ушей, обветренных щек и замерзших рук. Он морщится и старается все сильнее залезть в собственную куртку, уже прилично запыхавшись от попыток нагнать Николаса, что в качестве тактики выбрал почти бежать до бара, видимо, с целью того, чтобы согреться в здании, да и еще чем-нибудь горячительным. Бён продолжает крутить в голове все свои знания о типах MBTI и подобрать самый подходящий для своего парня, но никакого нормального ответа дать так и не может – уж слишком отвлекает этот совсем уж не приятный морской бриз.       — Джу, а слушай, — начинает Николас и даже останавливается, чтобы Бён его успел нагнать. — А вот если бы тебе нужно было написать книгу, то ты бы какую написал?       — Не знаю, — честно отвечает тот. — Я никогда не думал об этом.       — Значит, подумай сейчас.       Когда они полностью останавливаются, и Бён помогает нерадивому куряке поджечь сигарету на ветродуе, что задача совсем не из простых, он пытается найти любую тему, на которую он мог бы написать целую книгу, но в голову ничего не идет – словно бы ему просто не нужно ничего писать вовсе.       — Придумал что-нибудь? — затягиваясь, спрашивает Николас; он вздрагивает и ругается от очередного порыва ветра.       — Я бы просто помог отредактировать то, что написал ты, так ведь можно?       — Можно, почему нет? — Ван улыбается, задумывается на секунду, а потом особенно обиженно говорит: — Целовать тебя хочу, на улице нельзя.       Ыйджу даже не отвечает ничего, он лишь сжимает губы в тонкую полоску и едва видно пожимает плечами, ведь на улице и правда нельзя, особенно когда до пресловутого бара остается всего несколько метров, а значит есть смысл ускориться, и Бёну даже думается, что на противоположной стороне дороги узнаются три светлые головы. И, конечно, это может быть просто проходящая мимо девушка, что по чистой случайности имеет длинные блондинистые волосы, одевается преимущественно в оттенки синего-фиолетового, а смеется громко и заливисто. Само собой, по чистой случайности, она может идти рядом с Хёнбином и Джурией, при этом являясь кем угодно другим. Несомненно, есть какая-то вселенная, где все произошло именно так, как должно было, но сейчас, когда трое сокращают расстояние и становится понятно, что ему совсем не кажется, Ыйджу находит себя сжимающим кисть Николаса и вспоминающим все возможные правила приличия, которые, конечно, должны быть соблюдены.       — Привет, — особенно надменно говорит Майя.       — Ну и нахуй ты пришла? — тут же парирует Николас, процедив каждое слово через зубы.       Теперь становится однозначно понятно, что вечер совсем не обещает быть приятным.