Реальная жизнь

      Прелесть физики в том, что именно эта наука самым подробным образом рассматривает то, почему мир выглядит так, а не иначе: почему сменяется день и ночь, почему стол твердый, а вода жидкая, почему горит свет, почему мы дышим, почему можем касаться друг друга и еще миллиарды других «почему». Несмотря на то, что любимым разделом Ыйджу в физике все-таки всегда было электричество, он с большим уважением относился к молекулярной физике. Очень буквально молекулярная физика рассказывает о физических свойствах тел в разных агрегатных состояниях, а так же движении и взаимодействии частиц этих самых тел. Упрощенно, этот раздел отвечает на вопрос, почему один большой торт можно поделить на кусочки, эти кусочки еще на кусочки, кусочки кусочков на кусочки кусочков кусочков и, в сущности, так до бесконечности, ведь ученые все еще не уверены, что кварки и лептоны неделимы.       Так и в жизни. Существование каждого человека можно разделить на этапы – родился, пожил, умер. В части «пожил» можно выделить детство, отрочество, юношество, взрослые годы и старость. Юношество так же имеет свои этапы – учеба, выпускной, поступление, жизнь за пределами родительского крыла и так далее. Обычно как раз в части отрочества или юношества появляется такой этап как «первая любовь». И в этой главе жизни тоже есть свои пункты – первый раз поддержать любимого человека, первый подарок, первый поцелуй, первая ночь вместе, первая ссора и далее по списку. Вероятно, действительно чудесная пора, если человек отвечает канонам общества – тогда все будет прекрасно, тогда первая любовь будет самым волшебным этапом в жизни.       И видимо для того, чтобы жизнь малиной не казалась, судьба, Бог или что-то в этом духе решили, что половину маленьких радостей Ыйджу просто не должен познать, потому что ему нравятся мужчины. Сколько бы Бён не старался об этом не думать и радоваться тем вещам, что он может делать один на один с любимым человеком, он все равно время от времени лоб в лоб особенно болезненно сталкивался с очередным запретом, а даже самые обычные вещи из отношений мужчины с женщиной ему казались чем-то удивительным. Ни одна гетеросексуальная пара и не думает о том, насколько драгоценен момент, когда кисти ваших рук сплетены – Ыйджу мог взять своего парня за руку только лишь в случае, если на улице уже темно и на расстоянии трех сотен метров никого нет. Ни одна гетеросексуальная пара и не думает о том, что нежный поцелуй на улице может принести им проблемы – Ыйджу все еще вздрагивает с перепугу, когда чувствует губы любимого человека в пустом коридоре общежития поздним вечером, будто у стен есть глаза. Ни одна гетеросексуальная пара никогда не предаст так много значения двойному свиданию, сколько этому предает Ыйджу, потому что для него все не так уж и просто.       Несмотря на то, что сейчас его тело чисто от синяков и побоев, он все еще иногда чувствует боль в ребрах с левой стороны, и, видимо, это своего рода напоминание о том, чтобы дальше продолжать скрываться, бояться и проявлять свои чувства украдкой, потихонечку, когда никто не видит. Потому что люди злые, и они ненавидят, когда кто-то счастлив как-то неправильно. И именно поэтому, когда Николас время от времени спрашивал, что это вдруг произошло с настроением Ыйджу, что еще пару минут назад казался в норме, то Бён предпочитал отмалчиваться, ведь не объяснять же, что ему так сильно хочется припасть головой на его плечо прямо сейчас, прямо в аудитории, но этого делать нельзя. Чаще всего Бён с этим мирился, старался не замечать, старался идти дальше, но иногда резко становилось больно.       Именно по причинам, описанным выше, Ыйджу чуть было не потерял самого себя в ворохе мыслей, когда Хината бойко заявила, что в эту субботу нужно отложить в сторону все доклады и чертежи – работа подождет, а они отправляются на так называемое двойное свидание: парень и девушка с одной стороны и два парня с другой. Сама эта новость в отличнике пробудила по началу сумасшедшую радость, ведь – подумать только! – он в отношениях с человеком, о котором раньше и думать не мог без горечи, и они действительно пара, точно такая же, как Юма и Хината, как его родители, как все те Голливудские актеры. Только вот весь этот сверкающий замок из счастья в момент омрачился и превратился в старую халупу – нет, они не такие же. Юма сможет поцеловать Хинату у всех на виду, если они оба этого захотят, а Ыйджу в лучшем случае вцепится пальцами в рукав куртки Николаса и через пару секунд сделает шаг в сторону. Иначе его ждут последствия – те, о которых никогда не узнает сосед по комнате и его девушка, да и не хотелось бы, чтобы они узнавали.       Если честно, он сомневается и сейчас – когда по-идиотски сидит на нижней кровати Вана с одним надетым носком, а другой крутит в руке, как будто текстильное изделие торчит ему ответы на все вопросы. А вопросов уйма: от фундаментального «Почему жизнь так несправедлива?» до более прикладного «Неужели в темноте кинозала на последнем ряду кто-то увидит, если я возьму его за руку?». Отсутствующим взглядом наблюдая за суетящейся фигурой Николаса, что именно сейчас и ни разу позже решил поменять серьги в ушах, Ыйджу и сам не замечает, как выпаливает вполголоса:       — Николас?       — Ау? — моментально отзывается тот, разворачиваясь даже слишком быстро.       — Ты ждал, когда я начну говорить?       — Ага, — Ван мычит утвердительно и сразу же садится рядом.       Может быть, Ыйджу слишком мало это подмечает, потому что знает его с раннего детства, видел в любом агрегатном состоянии, что называется «в болезни и здравии», но на самом деле Николас очень красивый. Со своими острыми вытянутыми глазами, черными как уголь, с точеными скулами и пухлыми губами он, вероятно, просто не может не нравиться людям с первого взгляда. И не портит его нисколько ни россыпь тонких шрамов на лице, от чего брови выглядят реже, чем они есть на самом деле; ни синяки под глазами от вечного недосыпа и нескончаемой работы; ни обветренная сухая кожа; ни плотная повязка на правой руке, закрывающая кровавое месиво. Рассматривая его сейчас, Бён не может найти в себе силы, чтобы вспомнить, о чем он собирался говорить.       — Ну? Что случилось? — Его голос заставляет проснуться. — Ты залип.       — Вини свое лицо, что я залип. Сплошной отвлекающий маневр. — А Ыйджу идиот, он вообще в одном носке сидит, и в этом же одном носке ему нужно говорить о каких-то сложных многопарных вещах в духе гомофобии. — Я постоянно об одном и том же, и мусолю, и мусолю, но я так ненавижу то, что мы не можем быть открытыми. Вот мы сейчас пойдем на двойное свидание, да? Но на самом деле это будет свидание Хинаты и Юмы, а мы будем идти за метр друг от друга как друзья. Они смогут поцеловаться под фонарем, а мы – нет, потому что за углом может стоять кто-нибудь из Шайки-лейки, либо полиция. Хината может закинуть ноги Юме на колени – наверное, не будет так делать, но все же может, – а если я так сделаю, то нас выведут из зала. Я каждый день вижу в университете одну и ту же парочку из группы физиков-ядерщиков, они облизываются в столовой, у туалетов, везде, а я даже если обниму тебя, то сразу головы полетят. И я даже думаю иногда, что девочкам – лесбиянкам – хотя бы немного проще в этом плане, а нам... Как будто весь мир против нас, и я понимаю, что это не так, что надо радоваться тому, что есть, но мне как бы больно и обидно.       Николас сам по себе идиот, это аксиома, которая известна каждому, кто видел его в радиусе нескольких метров хотя бы раз в жизни. А Ыйджу трактует это немного иначе – его человек как будто из каждой ситуации может выжать доступный для него максимум позитива. Вся перебинтованная и исполосованная осколками бутылок правая рука – это плохо, так скажут все. А Ван несколько раз сказал, что это смешно, потому что он и сам не знал, что умеет так злиться, и сделал это совсем ненамеренно, а значит ситуация абсурдная, а все абсурдное так или иначе становится смешным. Собственно поэтому он бесконечно трепал бинт, превращая медицинскую ткань в ошметки, что болтались за ним как саван, и пока Ыйджу изливает душу, Ван поначалу аккуратно, а потом более настойчиво водит ему по лицу этими нитками, щекочет и издевательски посмеивается – ждет, когда у парня закончится всякая воля.       — Щекотно! — Терпение подходит к концу, а вместе с ним теряется и концентрация, а потому Николасу хватает одного толчка в грудь, чтобы Ыйджу с громким выдохом плюхнулся на кровать, находясь где-то в пограничном состоянии между смехом и возмущением.       — Не распидорасил голову об дерево? — Тот звучит обеспокоенно, даже руку выставляет к его голове и проверяет расстояние между макушкой и балкой.       — Нет. «Распидорасил» – что за слово вообще такое? — Ыйджу и сам не замечает, как начинает улыбаться и посмеиваться, а тогда улыбка расцветает и на лице партнера.       Поначалу, когда Николас начинает двигаться по узкой односпальной кровати, Ыйджу принимается отъезжать к стене, чтобы, как и всегда, как-то с горем пополам утрамбоваться на семидесяти сантиметрах, но вместо положения привычного особенно одаренный решает залезть на него сверху, глупо пытаясь поддерживать себя на весу на одной здоровой рукой. Долго он так не простоит, а потому Бён, все не прекращая хохотать от глупости этой картины, подставляет свои руки ему под грудь, чтобы хоть как-то добавить точек опоры.       — У нас есть секунд двадцать, прежде чем я упаду на тебя сверху, и ты завоешь, так что время пошло, — Николас тараторит быстро, а геройская его левая рука начинает подрагивать под весом обладателя. — Я предлагаю сейчас, и ты принимаешь предложение тоже сейчас, пусть реализуем мы его и не завтра: давай уедем? Уедем туда, где на нас будет всем все равно, может быть в Антарктиду или что-нибудь в этом духе, где будем только мы и пингвины, и никто нам не помешает, потому что пингвинам на нас будет начихать. Давай на край мира уедем, давай? Только ты и я. В глухую тайгу еще можно, на вершины гор, куда хочешь!       — Давай.       — Вот и отлично, вот и решили вопрос. — Николас улыбается и трясет всю эту шаткую конструкцию так сильно, что когда он продолжает, то подрагивает и его голос: — Если я попробую поцеловать тебя сейчас, есть риск сломать тебе зубы.       — Ломай значит, — только и говорит Ыйджу.       Конечно, он понимает, что визит к стоматологу на двоих встанет им в такую копеечку, что придется продать последние штаны, но все равно сгребает в свои руки потрясающе красивое лицо любимого человека и целует, а в таком положении хочется не только целоваться, хочется большего, и все это, конечно, будет, но за закрытыми дверями, в другой раз. А сейчас многострадальная левая рука все-таки подкашивается в самый неудачный момент, и Николас падает на Ыйджу, выбивая из даже слишком стройного отличника шумный выдох пополам с кряхтением. Ван мямлит что-то в духе: «Я же предупреждал» – и прячет раскрасневшееся от стыда лицо в изгибе шеи Бёна, а тому уже и разницы никакой нет, ведь все звуки в комнате заменяет собой громкий смех двоих людей.       — Мы вам тут случайно не мешаемся? — Гнусавый и громкий голос соседа в комнате звучит отрезвляюще. — Вы если чем-то занимаетесь таким, так вы хотя бы двери на замок закрывайте!       Когда Ыйджу замечает в комнате ребят, Хината с энтузиазмом рассматривает закрытую дверь, предусмотрительно отвернувшись от парней, а плечи ее подрагивают от сдавленного смеха. Юма же напротив – упер руки в бока и стоит, кажется, сейчас даже пар из носа пойдет.       — А я может быть намеренно хочу, чтобы ты свечку подержал? А? Не подумал об этом? — Николас ерничает и даже издевательски устраивается поудобнее, пока Ыйджу чувствует, как забывает родной язык и вся кровь его отливает от мозга к ушам.       — Да тьфу на тебя! — выплевывает Юма.       — Нам может быть попозже за вами зайти? — подает голос девушка, а сама все дверь рассматривает.       — Не надо попозже, мы собраны! — Бёну приходится вклиниться прежде чем Николас успевает набрать воздух в легкие и высказать еще что-нибудь. Он отталкивает акробата от себя и вспоминает о том, что носок на нем все еще только один, принимаясь спешно одеваться.       — Я захочу забыть эту картину, — Накакита все причитает и даже отворачивается, принимаясь выхаживать по комнате.       Ыйджу видит в глазах любимого человека недобрый блеск и само собой не ошибается в этом, потому как в маленькой комнатушке общежития Николасу ничего не стоит сократить расстояние между ним и соседом всего за пару мгновений, быстро оказываясь за его спиной. Ван крепко-накрепко обхватывает Юму со спины в неком подобии объятия, больше напоминающем прием на удушение и приговаривает:       — Давай с тобой повторим, хочешь?       — Да исповедуйся, блять, черт прокаженный! — вскрикивает Юма и упирается своими руками в предплечья соседа, старясь отлепить его от себя.       И когда Николас отбирает все внимание, а Хината наконец-то перестает рассматривать коричневую скучную дверь, Ыйджу понимает, что ему пора ускориться в собственных сборах, пока не пролилась первая кровь.

***

      Если не юлить и не избегать крепких выражений, то фильм – полное дерьмо. Ыйджу никогда особенно не интересовали фильмы ужасов по огромному количеству причин: во-первых, вероятно, он сам слишком заторможенный, чтобы реагировать на случайно всплывающие на экране моменты неожиданности, направленные на быстрый испуг, – до него подобные пугалки обычно доходили спустя добрую минуту; следующий же пункт заключается в том, что в редкие моменты, когда он все-таки обращал внимание на экран, то в основном видел там комичные наигранные эмоции актеров, сомнительную третьесортную графику и диалоги в духе «Не ходи туда!» и «Нет, я должен туда пойти!», а дальше смельчак умирал.       Фильм, правда, выбирала Хината, и теперь Ыйджу теряется в догадках, действительно ли она любит подобные картины или сделала это намеренно, чтобы как можно меньше смотреть на экран. В темноте кинозала рассмотреть девушку для Бёна оказывается невозможно – к тому же, их разделяет целый концерт от двоих человек, с легким флером гладиаторских боев, – но что-то отличнику подсказывает, что на подобного рода сюжеты Сохаре должно быть все равно. В конце концов, она ведь адекватная.       Само собой, закономерно наплевать на это жалкое подобие на фильм ужасов было и Николасу, но, поскольку кино его не впечатлило, он, видимо, решил устроить настоящий ужастик для Юмы, и только Бог свидетель тому, каких стараний Накаките стоило не начать орать на Вана прямо в тишине вечернего сеанса. За этим дуэтом Бён наблюдал с куда бóльшим энтузиазмом, особенно когда в дело вступили «попкорновые бои», суть которых проста и поэтична: Николас делает вид, что у него настолько руки-крюки, чтобы промахнуться мимо собственного рта и зарядить кукурузное зерно не много не мало за полметра точно в лицо соседу, а Юма ищет в себе смирение и прощение убогих, чтобы не придушить бедокура. Когда терпение жертвы буллинга подошло к концу, а пачка снэка была передана в доверительное управление Ыйджу, Николас предпринял новую тактику, в какой-то степени напоминающую домогательства – он то и дело пытался пощекотать, пройтись по волосам, а то и забросить ноги на парня, который этому явно рад не был. Говоря о последнем, Ыйджу отдельной картинкой запечатлел для себя момент:       — Ты мне ноги-то подержи, а то мне ж неудобно так! — Николас цедит через зубы, но Бён точно знает, что он улыбается, когда пытается умоститься на чужих коленях.       — Тебя может за хуй еще подержать? — Юма теряет всякое самообладание, но понять его определенно можно.       — Да подержи, конечно, я же так близко тоже не просто так.       Вот тогда-то Ыйджу и видит по-настоящему пугающую картину – темный кинозал, слабое освещение от большого экрана и откровенно звереющее лицо Накакиты, что явно ищет хотя бы одну причину, чтобы не придушить его оппонента здесь и сейчас. Благо в этот момент одновременно вмешиваются и сам Бён, и Хината, которая, по-видимому, тоже давно следит за импровизированными боями без правил внимательнее, нежели за ходом сюжета.       В перерывах между тестом на терпение соседа по комнате, как будто тот не может подмешать ему мышьяк в кружку одним счастливым вечером, Николас все-таки использует темноту и два часа времени по назначению, а Ыйджу стоит великих стараний, чтобы не улететь куда-то на седьмое небо от счастья. Несмотря на бьющий в ушах адреналин, игнорируя то и дело напоминающий о себе стыд, ему сумасшедше нравится сидеть со своим любимым человеком в объятиях где-то в публичном месте. Не дома, не за закрытой дверью, а в кинозале, где помимо них еще порядка нескольких десятков человек. И, должно быть, он драматизирует, может быть в этом и нет ничего такого особенного для Юмы и Хинаты, и для всех тех парочек, которых Бён иногда выцепляет взглядом в зрительном зале, но для них это самое что ни на есть особенное. Лишь изредка он ловит на себе взгляд Накакиты, но знает точно, что он не осуждает, что, скорее всего, не испытывает и вовсе никаких чувств, а потому Ыйджу позволяет себе прижаться еще немного ближе, может быть даже прикрыть глаза и крепче переплести их пальцы вместе, словно объятий все равно недостаточно.       И иногда в голову все равно лезут тревожные мысли – а что если кто-то с нижних рядов решит выйти из зала и заметит их вдвоем, запомнит и сделает что-то страшное? Что тогда? У парня нет четкого ответа на этот вопрос. Тогда... Тогда они, вероятно, в очередной раз расскажут, что все это просто ошибка, что на самом деле они друзья детства и их неправильно поняли. После этого, возможно, всплывет то самое видео с парковки с телефона Джейдена, где Бён сам себе прописывает несколько лет колонии и принудительное лечение от гомосексуальности, и ему придется до самого последнего момента лепетать, что и то была дружеская шутка. Недопонимание, обман, шутка – что угодно, но не любовь. Между тем Ыйджу снова и снова сталкивается с тем, что в этой стране вся его жизнь будет представлять из себя именно эту картину, когда твой любимый человек для всех вокруг лишь друг или хороший знакомый. Когда вся семья и их друзья гадают, почему же он один, почему же никак не приведет невестку, не допуская даже мыслей о чем-то ином. И как бы он не бежал, где бы не оказался, он будет чужим – для общества, для своих родителей, для случайных знакомых.       Легкое касание по кончику носа перебинтованной рукой кажется спасательным кругом, за который тут же хочется ухватиться. Глаза у Николаса блестят так красиво, как бывает только в романтических фильмах, и кто бы мог подумать, что бабочки в животе могут проснуться только лишь от взгляда. Ван смотрит внимательно, как будто мысли прочитал и понял все переживания, а Ыйджу точно знает, что пингвины, Антарктида и снежные бури – все это если и звучало как бред сумасшедшего, но между строк явно читалось: «Я не могу поменять весь мир, но по крайней мере буду рядом», и этого, на самом деле, достаточно. Пусть не сыграть им красивой свадьбы, пусть никогда заявить во весь голос, что они пара, пусть не стать такими как Юма и Хината, но у них хотя бы есть возможность быть самыми близкими людьми для друг друга. Конечно, может быть глупо это – целоваться в кинотеатре на заднем ряду, может быть клише, но иногда так хочется испытать на себе все то, о чем снимают хорошие фильмы и пишут в добрых книгах. Однажды они обязательно побегают под дождем, встретят рассвет, а целуются в темном кинозале уже сейчас, едва успевая отстраниться, прежде чем на экране появляются титры. Кажется, это называется «романтизация», ну и пусть так.       Свет в зале включается особенно резко, но прежде чем начать неистово тереть глаза, Ыйджу приходится выпустить из своих объятий любимого человека и даже перестать касаться его руки – по ощущениям словно бы в ту же секунду становится особенно холодно. Люди встают со своих мест и торопятся к выходу, чтобы как можно скорее забрать свои вещи в гардеробе. Скорее всего, у многих из них есть и другие планы на субботний вечер.       — Если ты не свалишь прямо сейчас, то я клянусь, я тебя придушу, — Юма прерывает тишину первым, и, судя по интонации, в своих словах он уверен.       — А тебе так сильно хотелось смотреть этот шлак? — А Николасу серьезно хочется нарваться. — Ничего в тебе так не возбуждает, как стремление к искусству, Накакита Юма!       С этими словами Ван под собственный гогот подрывается с места и только чудом успевает миновать сидение соседа, пока тот теряется в текстурах и собственной ярости, а потому к моменту, как тот выбрасывает руку вперед, красная голова виднеется уже на выходе из кинозала.       — Хината, я его зашибу! — Юма ловит ртом воздух, и его даже становится несколько жаль.       Сохара с трудом сдерживает улыбку, отчего на ее круглом лице играют мышцы, и ей даже приходится губу прикусить, прежде чем пожать плечами, мол, «Попробуй». Такой жест девушки служит спусковым крючком для парня, а потому он выбегает следом, видимо, надеясь поймать зачинщика и накостылять ему. И пусть Ыйджу думает, что Николас получит по башке, но в целом – это, во-первых, ожидаемо, а во-вторых, парень с юридического факультета, вероятно, его не убьет. Вероятно.       — Детский сад – штаны на лямках, — только и говорит Хината, когда разворачивается к Бёну и внимательно так смотрит на него своими большими глазами. — Далеко все равно не убегут.       — Всего лишь поднимут на уши весь кинотеатр, — Ыйджу подначивает спокойно.       — Так вот и попадем впервые в жизни в какой-нибудь черный список.       В опустевший зал заходят уборщицы, принимаясь спешно готовить площадку для других гостей, и злобно, исподлобья смотрят на двоих оставшихся студентов в зале. Он думает о том, что сотрудники, вероятно, приняли их за пару или что-то в этом духе, ведь двое людей разного пола, что едва ли знакомы, обязательно должны иметь романтические отношения – это что-то в духе принципа мироздания. Этой мысли он усмехается и гуськом выходит за низенькой девушкой, двигаясь на звуки одиночного скандала ее парня и громкий смех своего.       

***

      Большие города отличаются от маленьких так сильно, что жителям мегаполисов и не снилось. В родном городе достопримечательности в лучшем случае три – один дворец культуры семидесятых годов постройки и два храма, в которые маленький Ыйджу с мамой ходил стабильно раз в неделю, а потому на дух не переносил даже картинки этих пресловутых зданий. В родном городе самые красивые места это те, которые не принадлежат городу вовсе: леса и поляны, деревья и озера. В родном городе как праздник воспринимается новая детская площадка в одном из сотен дворов или свежая краска на фасаде исторического здания. Здесь все иначе. В столице пачками строятся новые дома, и застройщики будто соревнуются между друг другом, кто придумает самый креативный дизайн или самую удобную инфраструктуру. В столице крохотная набережная далеко от центра выглядит ухожено и благоустроено. В столице люди живут иначе и даже представить не могут, что кому-то и не снились такие удобства.       Вышагивая по набережной – всей такой причесанной и новенькой, как будто ее здесь вчера поставили, – Ыйджу время от времени провожает взглядом высокие причудливые фонарные столбы, чудные скамейки под подстриженным озеленением, что даже в ноябре выглядит так, будто голые ветки так и были задуманы, и под линейку вымощенную чистую плитку, словно на днях дождя здесь не было. К тому же, повезло с погодой – на удивление не завывает холодный ветер, не идет ливень и даже не чувствуется смога большого города. Здесь хорошо и тихо.       На сам пейзаж, если честно, Ыйджу обращает внимания в два раза меньше, чем на несущихся впереди соседей с двумя яркими головами – одна красная, вторая недавно выкрашенная розовая, – что того и гляди перекинут друг друга через стальную ограду и отправят в свободное плавание по реке в лучшую жизнь. Все взъерошенные, то гогочущие от смеха, то с крепкими фразами не последнего матного разлива, они передвигаются по дороге нецикличной змейкой, улетая то в поодаль стоящие деревья, то к самому краю, впиливаясь с размаху в забор. Бён каждый раз немного кривится в лице, когда видит, как Николас в очередной раз долбится башкой об толстые стальные прутья, мысленно про себя повторяя: «Хоть бы не сотрясение». Видит парень и то, как идущую рядом Хинату тоже время от времени передергивает, когда так же неаккуратно вписывается Юма. Вся эта канитель хоть и выглядит опасно моментами, но чаще всего Ыйджу все же улыбается, несмотря на откровенную ярость Накакиты – в конце концов, Бён согласен со своим человеком, что злится их сосед крайне забавно.       — Привет, Ыйджу, — вдруг начинает Хината, несмотря на то, что они идут рядом уже порядка получаса. — Как твои дела?       — Привет, Хината. — Пожалуй, он просто снова принимает правила ее игры. — Все хорошо. А у тебя?       — У меня тоже хорошо, — отвечает она как-то задумчиво и принимается накручивать свои фиолетовые волосы на палец. — Как ты думаешь, нам нужно будет отвозить их к специалисту, чтобы провести магнитно-резонансную и компьютерную томографию?       — Николас в жизни не согласится на такие вещи, даже если будет умирать.       — Тоже верно. Как его рука?       — Не знаю, я бы лучше твое экспертное мнение послушал. — У Бёна перед глазами всплывает разорванная ладонь Вана, что явно требует профессиональной помощи, а не ежедневных перевязываний студентки первого курса медицинского.       — Я ему десять раз сказала, что нужно ехать к врачу, но меня никто не послушал. — Она замолкает на мгновение; молчит и Ыйджу, думает о том, как сильно будет отличаться их жизнь, если Николас вдруг станет одноруким, но ответа пока не находит. — Ты рад, что пошел с нами?       — Думаю, да, — отвечает тот и в ту же секунду чувствует на себе внимательный взгляд ее больших ярко накрашенных глаз; она точно смотрит и точно ждет. — То есть я, если честно, немного завидую многим вещам и постоянно думаю о том, как далеко мы можем заходить вместе, но все равно спасибо, что пригласила нас. Правда Юма сейчас мучается.       — Да когда же ты уже отъебешься от меня! — криком вторит Накакита словам Бёна.       — Никогда! Я люблю тебя, ты – моя судьба! — кричит в ответ Николас и предпринимает очередную попытку запрыгнуть на спину парню.       — Он переживет, — с улыбкой говорит Хината, даже усмехается немного – тонко так, по-девичьи. — А что бы хотел сделать, что, как тебе кажется, нельзя?       — Не знаю, — выдает Ыйджу и тут же понимает, что врет и себе, и ей. — Много чего. Хотел бы делать красивые фотографии на центральной улице, хотел бы пользоваться всякими акциями для пар, хотел бы выкладывать в соцсети то, что обычно публикуешь ты с Юмой, хотел бы при каждом знакомстве с новым человеком иметь возможность сказать: «Это мой парень». И хотел бы не получать трещину в ребре за то, что люблю. Когда мы в сентябре уезжали в другой город, это было хорошо, потому что я знал, что мы можем делать что угодно, а потом уедем и гори все синим пламенем. А здесь нельзя, потому что Джейден и его додики, ну и еще несколько тысяч человек, подобных им.       — Дикость, конечно, что я говорю такое людям, которые просто любят. — Хината отмахивается будто от своих же слов и даже морщится немного, а потом переходит на едва слышный шепот: — Но вы оба очень сильные, и я вами горжусь.       — Было бы за что...       — Есть за что! — говорит она громче, но сама себя осекает и снова продолжает тише: — Даже не спорь со мной, это сразу же проигрышная затея. Я бы не говорила так, если бы не знала людей, которые не могут даже себя принять, не то чтобы вступить в отношения.       — И я не могу по сей день, — Бён перебивает, но кажется, что важно будет сказать это сейчас. — И Николас, наверное, тоже, он почти не говорит со мной об этом, но все же. Когда все общество, законы и повесточка говорят тебе, что ты ошибка в системе, это давит.       Ыйджу замолкает, молчит и Сохара. Они идут рядом, ничего не говорит, а затем аккуратно касается ладони парня и обхватывает своими тонкими пальцами так крепко, как будто пытается передать всю поддержку мира без слов. Получается совсем не романтически, нет, скорее очень по-родному, будто они брат с сестрой, которых разделили в раннем детстве. Глубоко в душе Бён корит себя, что не может вернуть ей все то тепло, что бесконечно отдает девушка, словно так надо.       — Сможешь помочь? — вдруг начинает она.       — Конечно, — Ыйджу отвечает незамедлительно, даже не подумав о том, какого рода просьба может его ждать.       — Сфотографировать нас с Юмой вот чуть поодаль от этого фонаря, чтобы не в упор, а тень красиво легла. — Она протягивает парню свой телефон в ярко-фиолетовом чехле с наклейками мультяшных котят, а затем подзывает скандалистов: — Накакита, пора делать контент!       Пока двое пытаются отлипнуть друг от друга, Ыйджу принимает в руки чужой гаджет и в ту же секунду нервничает, что в своей жизни не сделал ни единого эстетичного кадра, а потому когда пара устраивается близь фонаря по задуманному ими плану и Хината старательно приводит в порядок растрепанного и выглядящего как взбешенный петух Юму, Бён, опешив, глазеет на Николаса в поисках помощи. Тот, как довольный шкодный щенок, тут же принимает чужой телефон в руки, опускаясь на корточки.       — Ыйджу, ты куда ему телефон отдал! — сразу восклицает Накакита, будто готовый сорваться со своего места и перехватить телефон своей девушки, и, возможно, так бы и сделал, если бы его не держала Хината. — Он неадекватный!       — Накакита, помолчать! — командует Сохара и снова старается привести в порядок эмоции на своем лице.       — Все, закончили семейные разборки? — голос подает Николас, до этого посетовав на больные колени себе под нос. — Я ваш фотограф и сегодня делаю для вас – молодоженов – фотосессию прямо на этой набережной...       — Не пизди, а делай! — прерывает Юма, и в момент искренней злобы на его лице Ван делает первый кадр.       — Злись активнее, ты так еще более секси выглядишь, — гаденько посмеивается фотограф.       И они могли бы перепираться еще долго, если бы не доходчивое шипение от Хинаты, что явно не планирует разбираться с этим детским садиком на выезде. С какой-то особенной теплотой Ыйджу рассматривает стоящую напротив пару. В голову только одно слово лезет – счастливые. Такие прекрасные и идеально дополняющие друг друга, как будто если бы этот пресловутый Бог существовал и назначал подходящих людей каждому, то их подобрал друг другу в первую очередь. Наблюдает он и за тем, как старательно его партнер курирует процесс – командует, куда лучше встать, наспех копается в настройках камеры чужого телефона и сам корячится то так, то эдак, чтобы фотографии получились действительно отличные. А на улице луна высоко светит, безветренно и неожиданно тепло.       — Куда?! Поставь меня на место! — звучит девичий высокий голос, стоит только отвлечься на секунду на рябь на речной воде.       — Фотографируй давай, не пропусти! — отдает распоряжение в ответ Юма, а сам подхватывает девушку за бедра и поднимает от земли, так, будто она совсем ничего не весит.       — Да я уже! Держи ее крепче, Арнольд Шварценеггер комнатный! — галдит в ответ Николас, а сам делает, пожалуй, несколько сотен фотографий, прежде чем парень спускает девушку с рук.       Хината картинно ругается, будто бы что-то ее не устроило, а Юма не сыграл по придуманному ей сценарию, но глаза ее сверкают как два бриллианта, а на лице играет яркая улыбка. Да и на лице парня нет больше ни тени раздражения. Счастливые.       — Так, следующие, — отчего-то говорит Сохара, принимая свой телефон в руки от Николаса, и вместо галереи снова открывает камеру; Ыйджу вылупляет глаза на нее. — Я говорю следующие – у нас сегодня парные фотосессии, не задерживайте процесс.       — Да ну... — начинает было протестовать Ыйджу, но тут же чувствует, как его ладонь крепко сгребают и тянут вперед – туда же, к фонарю.       — Погнали, погнали, — только и говорит Николас, а сам тянет его дальше.       У Ыйджу, пожалуй, не было никого плана – не входило в его цели на день сегодня сделать очередные фотографии, которые могут выйти ему боком, но сейчас становится все равно. Он по-идиотски разглядывает лицо Вана, как будто никогда его не видел, проходится взглядом и по шрамам, и по пирсингу под нижней губой, что поблескивает под теплым светом. К черту позы и к черту все, когда Николас первый впивается в его губы, а Ыйджу точно знает, что это попало на фото, особенно когда слышит тихие смешки друзей, а потому отдается моменту.       — У нас все фотографии одинаковые, — почему-то это первая мысль, которая приходит в голову Бёну, когда поцелуй прекращается, и они еще пару мгновений всматриваются в глаза друг друга.       — Похоже, мы не креативные, — Николас кивает с улыбкой, ему определенно точно все равно на качество этих застывших моментов. — Ты меня на руки поднимешь или я тебя?       — Чего?       — На руки меня бери, вот чего. — Ван очевидно едва сдерживает смех.       А Ыйджу думает, что чем бы черт не шутит, и в ту же секунду с каким-то особенным кряхтением – совсем не так легко, как это удалось Юме – отрывает своего любимого человека от земли, а тот выдает какую-то комичную позу в воздухе, пока парень едва старается держать лицо для одного-единственного кадра.       Пожалуй, они тоже – счастливые.