Реальная жизнь

      В мгновение перед глазами пролетает вся жизнь и сердечный ритм ускоряется до пугающих значений. По коридору Ыйджу удаляется почти бегом, но в душе все равно надеется, что она сбросит, а звонок продолжается, и на экране все еще мерцает имя девушки. Едва успевая залететь в комнату, Бён плотно закрывает за собой дверь и нажимает зеленую клавишу, но говорить не спешит – ждет.       — Ыйджу, привет, — начинает Майя лишь спустя несколько секунд после начала звонка. — Я… Прости, что так поздно, отвлекаю, наверное. Я ненадолго, просто хотела попросить...       Парню требуется время, чтобы составить в своей голове диаметрально противоположные вещи: знакомый тембр Майи, ее высокий и звонкий, полный уверенности, с идеальной дикцией и всегда уверенной интонацией голос – она всегда говорила так, словно выделяла каждый знак препинания, – и то, как она говорит сейчас; тон дрожит и запинается, речь неуверенная, такая, какой он никогда ее не слышал. Ыйджу стоит посреди комнаты, и тело его ощутимо напряжено, а на другом конце провода шмыгают.       — Ты плачешь?.. — Первым делом спрашивает Бён, и, кажется, его и самого начинает трясти.       — Это не так важно, — отмахивается она, намеренно старается придать твердости голосу: — Николас рядом? Ты сейчас с ним?       Ыйджу отчего-то осматривается по сторонам, как будто удостоверяется в том, что в комнате он один, но отвечать не торопится, мысленно приказывая себе молчать, ведь он все еще не уверен, для чего именно ей эта информация. Кавати это, кажется, понимает, а потому снова начинает говорить:       — Я просто не хотела бы, чтобы еще кто-то слышал, как я тут… Развела, как девчонка маленькая. — Она снова шмыгает и совсем неразличимо приговаривает что-то себе под нос, как будто теряется в собственных мыслях. — Ыйджу, я понимаю, что бесчеловечно еще что-то просить у тебя после всего, что я сделала и для тебя, и для него. Ты не подумай, я… Я не такая и мне не все равно на мои поступки. То есть, теперь не все равно. Да что такое! Сейчас снова расплачусь…       Мозг и без стараний отличника рисует картинку заплаканного лица Майи, и он даже прислушивается к тому, что происходит на фоне, чтобы удостовериться, что девушка не на улице, ведь в последнее время по вечерам страшно холодно. Какая-то частичка его все еще хранит обиду, но сейчас Бёну кажется очевидно – это девушка, и она плачет, и что бы ни случилось до этого, у нее к нему просьба.       — Хорошо, попроси.       — Это может прозвучать очень странно, но, пожалуйста, просто доверься мне, хотя бы в последний раз. Если сможешь, конечно. Я бы хотела встретиться с тобой, но только с тобой, без Николаса, без никого. Это... возможно?       — Нет, — резко отрезает Ыйджу, будто проснувшись ото сна.       Она молчит несколько секунд, только лишь тяжело вздыхает. Молчит и Ыйджу – он, может быть, и должен объяснить свой ответ, но слова, что сидят на языке, все никак не оказываются озвучены, и парень не произносит ничего. Одно он знает точно – он не настолько доверчивый, и ей не удастся настолько легко завести его в западню.       — Ну, конечно, я понимаю, почему именно ты так говоришь, это ожидаемо. И я… Я знаю, о чем ты думаешь. Наверное, на твоем месте я бы тоже подумала, что это какой-то хитрый план, но я звоню тебе поздно вечером, вся заплаканная и жалкая, и только и думаю о том, как вообще это случилось. Ну, что я смогла обидеть такое количество людей за такой короткий срок. Ыйджу, я просто хотела бы поговорить, один на один, без лишних глаз, лично. Можно встретиться где-нибудь в библиотеке или в коворкинге.       — Для чего?       — Я хочу извиниться перед тобой. После всего того, что я сделала, я не позволю себе извиняться сообщением или по звонку. Это будет неправильно по отношению к тебе… — Голос ее дрожит сильнее, и уже с трудом Майя выговаривает: — И ко всем, кому я сделала больно.       Ыйджу верит в доброту, и, возможно, он наивный дурак, который все еще не понимает до конца, какое грязное и противное место этот мир, в котором они все пытаются выживать. А еще Ыйджу верит в то, что люди могут меняться – осознавать свои ошибки, обдумывать их и жалеть о всем том, что совершили. В голове его моментом всплывает то, какие страшные вещи говорил Майе он сам, и все равно она здесь, в этом диалоге, плачет и просит прощения, хотя, может быть, извиняться должна не только она.       — Хорошо, — на выдохе произносит Ыйджу. — Давай встретимся завтра после четвертой пары в читальном зале, ладно?       — Да, да, конечно, — быстро тараторит она, шмыгает снова. — Если тебе что-то покажется подозрительным, то ты... Просто уйдешь, да? Но, пожалуйста, дай мне второй шанс – всего один, самый последний. Я начну с тебя и попробую... Извиниться перед всеми.       — Только не плачь, пожалуйста. — Бён старается звучать заботливо, хоть и сердце его все еще стучит об ребра даже слишком сильно.       — Да, конечно, мне станет полегче. Ыйджу, спасибо большое, я не подведу.       — Я надеюсь на это.       И тогда разговор заканчивается, наступает тишина и только незатихающие разговоры с кухни напоминают о том, что все это не понарошку.

***

      Эту дорогу от квартиры Юмина до общежития Ыйджу всегда воспринимает как-то по-уникальному, особенно когда заканчиваются яркие проспекты с множеством фонарей, что бьют в глаза своим теплым светом, и они оказываются в спальных кварталах с жилыми домами и пустыми улицами. После девятого часа встретить кого-то почти невозможно, а значит есть возможность урвать такой желанный физический контакт – переплести пальцы с любимым человеком и идти, держась за его руку. Руки у Николаса, к слову, большие, мужественные и грубые, с длинными широкими пальцами и сухой кожей. Дешевые кольца с маркетплейсов он носит редко, но именно сегодня для Ыйджу добавляется дополнительное развлечение, чтобы крутить и передвигать два толстых кольца на безымянном и среднем пальцах своего партнера. И чаще всего они ведут самые странные диалоги в мире, даже сейчас Николас рассказывает что-то про некий город Молога, что по легенде был затоплен вместе с местными жителями ради постройки гидроэлектростанции, но именно в этот вечер Бён слушает его лишь поверхностно.       Потому что все, что занимает его сейчас, это диалог с Майей и завтрашняя встреча, на которой девушка подготовила извинения. Чем больше Ыйджу думает об этом, тем больше вопросов и сомнений появляется в его голове. Люди могут меняться, а Майя и правда могла принять свою ошибку, и если она действительно осталась одна, то, вероятно, ей сейчас очень сложно. Думается и о том, в безопасности ли она вовсе – мерзкое общество Джейдена совсем не кажется безобидным, и в какой-то момент парень даже думает о том, чтобы написать ей и уточнить, стоит ли встретить ее откуда-нибудь или вовсе забрать, но эта мысль летит в труху от осознания собственной немощности против Шайки-лейки. Даже если Бён хотел бы ей помочь, он не смог бы сделать ничего, тогда, может быть, стоит хотя бы простить?       И вот теперь они, судя по всему, поменялись местами. Ыйджу вспоминает свои же слова, то, чему учил Николаса так долго – решать проблемы вместе и рассказывать о том, с чем столкнулся, незамедлительно. Парень знает точно, что если бы Майя решила позвонить Вану, то он бы хотел узнать об этом секунда в секунду от начала диалога. Только вот сейчас слова не складываются, а собственная железобетонная логика о решении встретиться с ней звучит по-идиотски. Ыйджу, как самая глупая в мире рыба, набирает в легкие воздух, думает о том, как выпалит Николасу все как на духу прямо сейчас, но вместо этого только лишь выдает нечленораздельные слова в духе: «Да?», «Ого», «М-м» невпопад рассказу Вана о затопленном городе. Он ненавидит себя за это. Почему он не может сказать? Что ему мешает? Почему то, о чем он просит сам, теперь кажется таким сложным?       Николас вдруг ускоряется и с прыжка оказывается прямо перед Ыйджу, преграждая ему всякий путь, а глаза его блестят ярко от отражающегося света из окон первого этажа:       — Так ладно это все! Поговаривают, что люди цепями себя привязывали на городской площади, чтобы власти не топили город, а те мудаки все равно пустили воду, как будто жизни жителей – это так, хрен собачий!       — Кошмар, — отвечает Ыйджу, а сам глаза прячет.       Время от времени Бёну кажется, что его любимый человек на самом деле умеет читать мысли, но, дабы продолжать жить в качестве обычного гражданина, научился игнорировать поток чужих рассуждений. Сейчас, под внимательным взглядом темных глаз, Ыйджу чувствует себя как под прицелом, словно Ван уже все знает – просто ждет, когда тот перестанет так открыто врать ему в лицо.       — Погнали завтра до магазина за чокопаями? — отчего-то говорит он, а сам берет Бёна за обе руки и тащит его подальше от незнакомого окна, ближе к глухой стене. — Не то чтобы мы, конечно, что-то особенное сделали, но просто на случай, если меня вдруг Джейден решит кокнуть, то я напоследок хотя бы чокопаев хрябну.       — Вечером?       — Ну конечно, ясен-лясен, что вечером. А ты... — начинает он и тут же делает паузу, продолжая с особым вниманием рассматривать чужое лицо, и вот теперь Ыйджу погружается в особенную уверенность, что дальше его ждет что-то в духе «А ты как долго будешь мне врать?», но вместо этого Николас говорит просто: — А ты до скольких завтра учишься?       — «Ты»? Не «мы»? — с усмешкой спрашивает Бён, даже взгляд поднимает, смелеет, а напротив видит по-кошачьи хитрое лицо – он точно знает, но продолжает делать вид, что это не так.       — Не, не «мы», я завтра работник, типа мальчик-на-побегушках, а ты завтра студент пиздец-важный-староста, мы на разных уровнях. Тебе науки, а мне – синеботовы, которые будут щелкать пальцами над головой по словами «Эй, мальчик, подойди-ка!».       — Ты бы тоже мог сходить на пары, тогда бы наука была и у тебя. — Ыйджу дует губы демонстративно, а сам думает о том, как позорно продолжает прятать слона в комнате, как будто бы по нему не видно, как будто своим пристальным взглядом его партнер не понял все сам.       — Не, не хочу чего-то. — Николас пожимает плечами весело. — Там эти обоссыши, я на них смотреть не желаю, а еще завтра экономика, я туда не ходил и не собираюсь начинать.       — Эргономика.       — Ну вот и она тоже, да. Короче, никаких трудновыговариваемых слов, только «принеси, подай, иди нахуй, не мешай». Ыйджу?       Вот теперь точно конец.       — А? — отзывается он, а сам того и гляди трястись начнет. Надо сказать, надо сказать, надо сказать прямо сейчас.       — А тебя вообще не смущает, что ты типа в потолок растешь? Я вот сейчас хочу тебя в лоб поцеловать, а мне для этого надо табуретку подставить – это что за хрень, как с этим справляться?       Кровь приливает к щекам ощутимо, и Ыйджу рад, что в такой темноте не будет видно, что все его лицо превратилось в ярко-красный помидор, и улыбка лезет, никак ее не скрыть. В голову приходит сомнительная идея, и он пригибает колени особенно сильно, оказываясь почти на одном уровне с грудью Николаса, от чего тот сначала округляет глаза, а потом шумно фыркает:       — Да ну это пиздец!       — Зато можно обойтись без табуретки. — Суставы начинают поскрипывать, но издевательский смех это успешно заглушает.       Николас весь аж пыхтит от степени обиды, как будто мечется между тем, чтобы выбить Бёну коленные чашечки и все-таки совершить задуманное. Ыйджу выжидает и едва успевает прикрыть глаза, когда чувствует чужие горячие губы на своей коже быстро и легко, едва ощутимо.       — Все, подъем, продолжай дальше заставлять меня чувствовать себя гномом, — говорит Ван, легко толкая парня в плечо. — Так вот, про Мологу!..       Рассказ начинается вновь, а до закрытия дверей общежития остается каких-то жалких несколько минут, и приятные эмоции касаний любимого человека снова вытесняет миллион сомнений и самобичеваний, что отступили лишь ненадолго. Он должен сказать, он обязан донести правду, и он сделает это, как только Николас закончит свое повествование о каком-то затопленном городе, а потом о противных клиентах, а потом о вулканической пыли, а потом, а потом, а потом...       

***

      Ничего он так и не сказал – ничегошеньки, совсем, ни единым словом не упоминал то, что должен был. Ни вечером, ни ночью, ни утром, ни даже прямо сейчас, когда последняя пара подходит к концу, а значит ему нужно будет оказаться в читальном зале, чтобы встретиться с девушкой и – дай Бог! – только лишь с ней. Чувство вины вступило в серьезную схватку с собственными же обещаниями, и сейчас они в дуэт изводят всякий здравый смысл Бён Ыйджу, заставляя руки нервно подрагивать и подначивая мигрень. Парень без конца трогает телефон, что лежит на краю парты, пару раз даже открывает диалог с Николасом и собирается написать ему, рассказать о том, что он, кажется, собирается сделать серьезную ошибку, но вместо этого смотрит на время и снова блокирует экран. Ыйджу проклял все живое, что именно сегодня, именно в этот день Ван не рядом, а на пресловутой смене на чертовой работе, хотя если бы он был рядом, он бы все понял, он бы догадался. Мысли сменяют одна другую, в голове – настоящий конец света с ядерным грибом, ударной волной и всем сопутствующим, и Ыйджу что есть сил старается предугадать грядущие события с помощью собственных наблюдений за одногруппниками.       От такой слежки, правда, уверенности не добавляется, а становится только хуже. Ведь какая-то часть Бёна все приговаривает, что это – четко спланированная сценка, в которой сценарий не выдали только ему. С другой же стороны, всё выглядит до того реальным, будто бы в жизни Майи и правда произошло нечто страшное. Прежде всего пугает то, как на протяжении всего дня Джурия и правда ни единого раза, ни на секунду, ни на мгновение не подошла к своей лучшей подруге: Уэда привязанным птенчиком вьется вокруг Хёнбина, то припадая к его руке, то как бы невзначай посматривая в сторону Кавати, и в больших глазах ее с розоватым сверкающим макияжем сидит такая сильная обида, что за этим со временем становится больно наблюдать. В зорких черных глазах Хёнбина читается откровенное наблюдение за ситуацией, он то и дело шепчет на ухо девушке что-то, либо печатает в телефоне, пока та лишь мотает головой и продолжает с особенной горечью рассматривать подругу.       Особенно тревожно, правда, смотреть в сторону самой Майи, и Ыйджу уверен, что уже видел эту картину, отчего кошки на душе скребут, раздирая внутренние органы на волокна. Видел он это в доме семьи Ван – видел глубоко несчастную женщину, что ведется на действия мужчины, потому что боится его так сильно, что не может ни уйти, ни возмутиться; видел властные, жесткие движения со стороны мужчины – резко притянуть к себе за талию, так, что она охает, но сделать ничего не может, или сомкнуть пальцы на тонком запястье до отметин и рявкать, гаркать, цедить через зубы. Все это Ыйджу уже видел, а потому ему страсть как хочется вмешаться, оттянуть внимание на себя и нырнуть с головой в конфликт, и он знает точно, что если бы свидетелем такого стал Николас, он бы без лишних сомнений бросился в драку. А Ыйджу боится – думает о том, что не выстоять ему ни за что против Шайки-лейки, что у них есть чем его шантажировать. За такой эгоизм хочется только лишь ударить себя по лицу и продолжать наблюдать за чужими мучениями, и, если честно, он уже простил Майю сполна.       Пара длится особенно долго, но все же заканчивается, а одногруппникам дважды повторять не надо о том, что можно наконец-то дать деру из аудитории, а потому, наспех успевая попрощаться со всеми, кто вовсе обратил внимание на старосту, Ыйджу забирает журналы с учительского стола, но до уха его доносится кусок чужого разговора из коридора, и он застывает на месте, активно изображая, что хочет собрать со стола листы.       — И как давно ты прикидываешься интеллектуалкой и ходишь в читальные залы? — Джейден снова говорит через зубы, вкладывая в слова всю язвительность.       — Я хочу подготовить доклад, соберу материал и для тебя, и для себя. — Майя старается держать тон твердым, а Ыйджу все равно слышит нотки испуга в ее словах. Отличник напрягается, думает о том, что если ситуация перейдет на рукоприкладство – что же он будет делать тогда?       — Онлайн-библиотеку отключили? Зачем нужно шляться по каким-то залам?       — В онлайне дорого. Я выпью кофе, сделаю для нас двоих весь доклад, и как выйду – напишу тебе.       — «Дорого» – а ты нуждающаяся? Денег нет? Решаем так: делай, что тебе нужно, но если доклад не будет готов сегодня, то у меня есть вся доказательная база, что ты мне напиздела. Почему именно ты это сделала, я узнаю. И буду ждать в машине, где она стоит – разберешься. Полчаса хватит?       — Хватит, — отвечает девушка холодно.       — Ты поняла, что я сказал?       — Поняла.       — Понятливая, молодец. — В его голосе слышится усмешка, а затем по коридору раздаются тяжелые удаляющиеся в сторону выхода шаги и стук каблуков вдаль по коридору. Ыйджу выжидает еще пару секунд, прежде чем нервно сглотнуть и направиться в сторону учительской, чтобы все-таки отдать журналы и отправиться в путь к месту встречи.       В нормальном положении дел Ыйджу бы подумал, что ему нравится интерьер – в библиотеке, а в частности в читальном зале, светлые стены и массивные колонны, высокие потолки и огромные окна. Здесь всегда тихо и лишь изредка удается встретить еще хотя бы пару студентов, что выбирают это место для того, чтобы сделать работы вместе, придерживаясь лучшего постулата коллективизма: одна голова хорошо, а две и более – лучше. Но сейчас Бён совсем не чувствует себя спокойно, а потому занимает крайний стол в самом углу зала с особенной нервозностью. Сейчас речь идет совсем не о том, чтобы всего лишь простить девушку: он думает о том, как может помочь ей, и какие бы варианты парень не перебирал, все так или иначе утыкается в его немощность перед ситуацией и перед Джейденом и его приспешниками в частности. Он уже видел такую ситуацию, правда так и не нашел выход из нее. Не знает, есть ли он вовсе.       — Ыйджу, привет, — шепот Майи звучит над головой, и она отодвигает стул рядом. — Я здесь присяду, хорошо?       — Да, привет, — только и выговаривает Бён, принимаясь как-то суетиться, будто ему нужно что-то сделать для нее.       Когда она касается спинки стула, то ее белая блузка с широкими рукавами чуть приподнимается, и на запястьях ее выступает множество следов от захватов мужских рук – совсем свежие, еще красные полосы и уже заживающие синие или зеленоватые синяки. Отличник старается отдернуть себя, не смотреть столь внимательно, а потому топит собственное внимание в светло-коричневой столешнице. И все же взгляд его не уходит от Кавати, а потому едва она занимает место, как тут же снова одергивает длинные рукава вниз.       — Я начну, ладно? — снова подает голос она полушепотом, едва слышно.       — Да, конечно, то есть... Мне же нечего сказать, поэтому говори ты. То есть есть, наверное, что бы и я хотел сказать, но, думаю, сначала стоит тебя послушать. — Ыйджу тараторит, старается не смотреть на нее, не рассматривать так уж в упор.       — Тогда я хочу сначала поблагодарить тебя, что пришел и согласился поговорить. Я даже не знаю, как поступила бы, будь я на твоем месте. Скорее всего, не стала бы и слушать, сразу послала бы и сбросила звонок, потому что те вещи, которые я говорила о тебе и о том человеке, которого ты любишь – это ужасно, и я признаю это. В конце концов, даже если это парень – нет ведь разницы, так ведь?       Он сглатывает, и от ее слов ему почему-то вновь становится неприятно, как будто на голову ему вновь вылили липкое осознание, что он – другой, и его любовь отличается от привычной и общепринятой. Он сжимает губы и кивает. Пусть она продолжает.       — Я думаю, что сначала нужно все-таки немного объяснить, что я никогда до этого не встречала таких людей, как вы с Николасом. В моей голове сидела та установка, что отношения могут только между мужчиной и женщиной, понимаешь, о чем я? Не буду скрывать, он сначала и правда мне понравился, поэтому я обиделась и поступила так, как поступила. Совсем некрасиво, конечно. Должно быть, за это сейчас и расплачиваюсь.       Она усмехается особенно болезненно и крепче обхватывает себя за руку. Ыйджу видит на ее лице толстый слой тонального средства, но даже им не удается скрыть обширные синяки под глазами, и взгляд у нее жертвенный, пустой. Бён не дурак, он понимает, что не сможет заставить весь мир поменять мнение насчет своей ориентации и не ждет этого от нее, но сейчас рядом с ним не враг, сейчас рядом с ним просто девушка, которая допустила ошибку.       — Я не рассчитываю на прощение, но все равно хочу попытаться. Конечно, если ты не простишь, я пойму, и нам уже, наверное, никогда не стать друзьями, и все из-за меня...       — Я простил тебя, — Ыйджу перебивает и выпаливает быстро. Едва он поворачивает голову, как Майя уставляется на него, как будто не расслышала, что именно сказал парень, а потому он повторяет: — Я простил тебя еще вчера, когда ты только позвонила.       — То есть как «простил»?       — Взял и простил. Я понимаю, что не все будут поддерживать меня и то, какой я. Это, конечно, больно, но, к сожалению, так будет всегда. Единственное, о чем я мечтаю – чтобы всем вдруг стало все равно, и я бы мог жить спокойно, без страха.       — Я бы тоже хотела жить без страха. Может быть, у нас больше общего, чем мы думаем. — Она немного приподнимает уголки губ, Бён улыбается ей в ответ, точнее пытается растянуть губы в улыбке. — Спасибо тебе. Правда, спасибо. Я могу помочь тебе чем-нибудь? Могу ли я сделать хотя бы что-нибудь, чтобы искупить свою вину?       Ыйджу позволяет взять себе несколько секунд, чтобы подумать, несмотря на пристальное внимание Кавати. Перед глазами его снова появляется вид ее тонких запястий, усыпанных синяками. Он слышал тот самый страх в ее голосе, и будто насквозь чувствует ее боль, и все, чего ему хочется – это, пожалуй, чтобы Джейдена Шина никогда не существовало, чтобы его родители никогда не связывались друг с другом, либо же чтобы он в одночасье пропал. Жаль только, что в реальности так не бывает.       — Нет, наверное, ничем не можешь помочь, — отвечает он.       — Тогда мир? — Майя протягивает мизинец правой руки и смотрит на парня с надеждой.       — Мир, — парень кивает и отвечает на ее жест. — Все? Могу идти?       — Нет, подожди, пожалуйста, еще кое-что, — вдруг говорит она, сгребая его руку в свои две, сильно сжимая. — Я, наверное, совсем обнаглела, но я могу попросить тебя об услуге? Последней, клянусь. Прости меня, пожалуйста.       — Да, можешь, — Бён отвечает, а сам съеживается и отсаживается подальше, стараясь выудить свою ладонь из тисков.       — Ыйджу, я очень благодарна тебе, правда, спасибо большое, что смог простить меня. Я знаю, что для тебя это, конечно, было сложно, и я не рассчитывала, но, если помнишь, я говорила, что хотела бы извиниться перед многими. Перед тобой, само собой, а еще перед Джурией, перед Хёнбином и перед Николасом в том числе. Я ведь… Я ведь не только тебе причинила боль, а значит мне нужно пройти еще много всего, чтобы все вы смогли снова… Если не принять меня, то хотя бы простить. Поэтому мог бы ты хотя бы немного помочь мне?..       — В чем именно?       — Николас в жизни не ответит мне ни на сообщения, ни на звонки, и я понимаю, почему так, но я бы хотела хотя бы попробовать поговорить с ним. Хотя бы на секунду попытаться извиниться. Может быть… у нас получилось бы прийти к миру. Любое место, любое время, я приду туда, куда он скажет, и если он все-таки не сможет простить меня, то я больше никогда не окажусь близь вас, я обещаю. Один шанс, только один – ты сможешь мне помочь? Может быть, поговорить с ним, может быть просто привести, и я сама все скажу. Как думаешь, это возможно?       В ее глазах видна надежда, кажется, искреннее желание исправиться. Отличник пытается поставить себя на ее место, и на душе у него становится так гадко, как это вовсе может быть. Она осталась совсем одна, и парню даже представить страшно, как ей сложно. Майя ошибается первый раз и, должно быть, и правда заслуживает возможности извиниться – как бы то ни было, об этом судить совсем не ему.       — Я попытаюсь, — обещает Ыйджу. Он не может стать для нее щитом и пойти против Шайки-лейки, но может дать простое обещание – может попытаться помочь хоть чем-то, даже если это будет непросто.