Инструмент, на котором я играю — твоё тело

      За совершенно обычным на первый взгляд окном текла жизнь. Хлипкая деревянная рама, обрамляющая кристально чистое стекло. Укромный садик, словно собрал в себе все краски мира. Пёстрые цветы: алые, голубые, оранжевые, жёлтые и фиолетовые росли повсюду, не оставляя места воображению. Широкие тропинки из крупных камней вели к небольшой пагоде из красного древа. Внутри находились три длинных бенчи, выставленные вокруг стола. Даже искусственный ручей с прохладной водой, берущий исток в небольшом каменном водопаде и тянущийся вокруг единственного строения. Там плавали карпы. Она знала наверняка, пару раз довелось видеть переливающуюся на свету зеркальную чешую, изредка даже бывать в непосредственной близости от ещё одних пленников проклятого храма.            Узкое кимоно, сковывающее тело стало почти удобным за долгие месяцы заточения. Нынешней клеткой стала новая белоснежная ткань с золотыми лотосами. Сколь чудовищная ирония. Однако он настаивал, желая увидеть на пташке свой очередной подарок. Она не возражала. Перманентный страх давно жил в ней, въевшись глубоко под кожу, лишал драгоценного кислорода, пробуждал посреди ночи мучительными картинами прошлого. Некогда сломанные лодыжки зажили, но не дали и шанса забыть, как и крепкая цепь, жалящая левую ногу.          В кошмарах она всегда видела его лицо, застывшее, до хрипов в лёгких, в родной гримасе. Сощуренные, словно у кота глаза, мягкая улыбка, обманчиво кривящая губы. И он весь, до последнего волоска столь свой, что тогда ей хотелось рыдать от непонимания. Почему он так поступил? Зачем сгубил столько невинных душ? А он просто продолжал улыбаться, успокаивающе поглаживая по щеке, аккуратно обхватывая тонкие лодыжки, безжалостно ломая хрупкие кости. Просто продолжал улыбаться.    — Мы ведь собирались быть всегда вместе, — ускользающее сознание успело уловить тихий шёпот, его чудесное лицо и чуть более широкую улыбку, словно у дьявола во плоти.          Нет, он и был дьяволом во плоти.          Она не услышала, почувствовала, как кто-то приближался к комнате. Однако узнать личность визитёра не составляло труда. В эту часть храма редко заходили посторонние. Девушка резко легла на подушку, игнорируя резкий спазм в ноге. Цепь заливисто звякнула в жестоком смехе. И правда, актриса из неё была никудышная, но попытаться стоило. Она зажмурилась, стараясь сойти за спящую.           Скрип петель парализовал тело, за ним последовала мягкая, едва слышная поступь дзори по устланному пушистым ковром полу. Клубнично-розовый, сбежавший из грёз модницы-подростка. Он купил его специально для неё, спустя неделю заточения. Она ведь любила милые вещицы, когда-то давно, в другой жизни.         Cпала. Она спала. Девушка не отреагировала на прогнувшийся матрас в районе пальцев ног, на нарочито громкий вздох. Она всего лишь спала, сильнее прежнего зажмурив глаза. В голове проносились безответные молитвы каждому из богов, готовому откликнуться. Пускай он хотя бы раз поверил в сотканную неумелыми руками ложь. Липкую и отчаянную, пахнущую безысходностью. Хотя бы раз.          Но он не поверил.          Касание, обманчиво тёплое и нежное обдало неприкрытую тканью ногу, пропуская электрический разряд по телу. По-женски изящные персты медленно растёрли загрубевшую кожу под грубыми кандалами, не дающими забыть об истинном положении дел в розовом рае. Он обвёл средним пальцем шишку — досадное последствие неправильно сросшегося перелома и заскользил выше, подцепляя подол кимоно. Помедлил, ему нравилось ощущать гладкий шёлк на коже, соскальзывающий с плеч по мановению руки. Он наряжал её точно гейшу, но оби всегда завязывался спереди.         Мелкая дрожь незримыми волнами пробивала тело, пока пальцы любовно оглаживали кремовое бедро. Ему нравилось играть, загонять дичь в ловушку и смотреть на бессмысленные трепыхания, точно лоснящийся кот, донимающий раненного воробья. Тот трепыхался, выбиваясь из сил, но вера в то, что он ещё способен летать не угасала, давая тонкую ниточку надежды на жизнь. Однако кот точно знал, обречённый на смерть не взмоет в небеса, продолжая забавлять его на грешной земле.          Кровать промялась в опасной близости её талии. Он сдвинулся ещё ближе, откинул непослушные пряди с лица, очертил линию губ. Дыхание пропало, кислород отказывался поступать в лёгкие, заставляя изголодавшийся мозг забиться в лихорадочной агонии. Паника обдавала ледяным дыханием.    — Я знаю, ты не спишь, пташка, — маняще, точно дьявол вынес приговор он. Сосуд Люцифера в бренном мире, — взгляни же на меня.          Однако он носил и иные имена. Достойные человека. Его звали одним из двух сильнейших в школьные годы. Звали другом и товарищем. Защитником. Она звала его возлюбленным. Сугуру Гето. Венец её кошмара.         Насколько же давно страх зародил гноящуюся рану в сердце? После жестокого убийства более сотни жителей деревни? Или в момент, когда хрупкие кости не выдержали бесцеремонного напора? А может после финального щелчка кандалов с антимагическими печатями?          Его касание мягкое, но бескомпромиссное, похожее на молчаливый приказ вынудило её перевернуться на спину. Однако глаза остались закрытыми, во имя крупиц глупой надежды, жившей внутри. Что ещё у неё осталось, кроме надежды? Страх сковывал, лишал последних сил к сопротивлению. Да и стоило ли оно того? Он сильнее, всегда был и будет, а она лишь птица со сломанными крыльями, трепыхающаяся скорее по несообразительности.          Оби, быстро покорившись чужому напору, тихо зашуршало, челюсти свело от напряжения, сомкнутые зубы грозили обратиться в пыль. Тёплый воздух обжёг обнажённую кожу. Его пальцы обратились калённым железом. Хотелось убежать, спрятаться от мира, от него. Кровать скрипнула. Тихий прибой паники лизнул хрупкие ноги. Девушка знала, он застыл над ней, придирчивым художником осматривая неидеальный холст. Гето любил свысока взирать на плоды своих трудов.         В начале его пальцы намечали едва видимые контуры, мимолётно касаясь кожи, обводили округлость груди и пересчитывали сохранность тонких рёбер, очерчивали берег вокруг небольшого впалого пупка. Однако никогда не спускались ниже, наслаждаясь царящей неизвестностью. Ему нравилось следить за её терзаниями, заглядывать в глаза и видеть шторм отчаяния, где она захлёбывалась из раза в раз.          Спустя время руки обретали силу, зачерпывали краски, широкими мазками разукрашивая холст. Сей раз не стал исключением из давно выученных правил. Мужчина сжал между средним и указательным пальцем вишнёвый сосок, загоревшийся на креме бархатной кожи, сминая грудь. Она слабо дёрнулась, прикусив внутреннюю сторону щеки. Его прикосновения ставили очередное тавро на измученное тело. Левой рукой маг ухватил её за шею, чётко очерчивая линию нижней челюсти.    — Ну же, любимая. Я хочу взглянуть в твои чудесные глаза, — его волосы защекотали грудь, когда он склонился. Чёрные, как ночь, как тьма, затаившаяся в сердце Гето и мягкие, словно паучий шёлк. Глупые воспоминания, принадлежавшие глупой женщине, — ты же не хочешь меня расстроить, правда?         Тягучая угроза пронизывала медовый голос мужчины, суля боль учения. И она сдалась, распахнула веки, стараясь сдержать, просящиеся на волю, слёзы. Её пугала сама мысль о том, чтобы расстроить Гето.          Он ведь хотел, как лучше. Правда?          Она же сама виновата?         Девушка ошеломлённо вздрогнула. Нет, глупость. Глупые мысли. Глупые мысли. Хватка на шее усилилась, воздух стал реже попадать в лёгкие хлёстко обжигая нутро. Она поддалась, открыла, подняла глаза, встречаясь с непроглядными омутами, сощурившимися в довольной усмешке.    — Хорошая девочка, — большим пальцем он мягко поглаживал подбородок, переходя выше, мазками задевая потрескавшиеся губы.          Рука, крепкая и безжалостная соскользнула с груди и продолжила путь вниз, раздвигая полы кимоно. Пальцы скользнули между половых губ, надавили на клитор, а после устремились дальше. Девушка встрепенулась в тщетной попытке избежать проникновения. Уголки тонких губ дрогнули, смазывая довольную улыбку. Левая рука, резко врезалась в матрас в жалких миллиметрах от её лица.   — Моя пташка, маленькая, слабая пташка, — ужас сковал мышцы, не давая даже отвести взгляд. Мышь, застывшая перед удавом, — я и так был опечален узнав, что в последние дни ты плохо ешь. Однако увидев твоё хорошее поведение решил не ругаться. И что же теперь? Я больше тебя не возбуждаю? — девушка ещё сильнее прикусила щёку, чувствуя солоновато-металлический привкус крови на языке, когда Гето нетерпеливо погрузил в неё фалангу среднего пальца, — может ты уже и не любишь меня вовсе? А, пташка?   — Люблю, конечно, люблю, — заскулила она, почувствовав, как он входит глубже.    — Ложь, — его лицо застыло в непозволительной близости от неё. Горячее дыхание опаляло кожу, густой запах матчи свербел в носу, — или ты разучилась признаваться в любви?          Из глаз брызнули горячие слёзы, потоками жидкого пламени устремляясь к ушам, скрытым за волосами. К среднему персту добавился безымянный, раздирая нежные стенки в кровь. Она взмахнула руками, пряча алеющее лицо в ладонях, в пустых попытках заглушить мучительные рыдания. Внутренности полыхали от сильной рези насильственного проникновения. Обида, унижение терзали быстро бьющееся о рёбра сердце.    — Прости, Сугу-чан, я виновата, — девушка сильнее тёрла глаза, пытаясь унять истерику, давно зреющую внутри. Это имя, глупое прозвище, придуманное не ею. Той девушкой, что оказалась безвозвратно утеряна для мира.    — Убери руки, — голос Гето коснулся могильным холодом позвонков, пересчитав их один за другим. Его дыхание стало тяжёлым. Она раздвинула пальцы, вглядываясь в него сквозь узкие щели. Утончённое бледное лицо налилось краской, расцвело ярким ликорисом, — я сказал убрать руки.          Тяжело, почти невыносимо сложно оказалось отдёрнуть хлипкий щит от зарёванного лика. Грубый толчок и из глаз вновь хлынули потоки солоноватой влаги. Боль раздирала изнутри, разливая по телу ненавистное ощущение жизни. Каждый раз казался первым.          Хотелось бежать.          Язык, влажный язык мазанул по подбородку, коснулся плотно сжатых губ. Двинулся вверх, стирая не просыхающие ручьи слёз, а после всё смешалось. Какофония безумия правила балом: торопливые рывки, обжигающие поцелуи, тошнотворные зализывания и прерывистый шёпот.   — Как… же… ты… прекрасна, пташка.          Девушка терялась в ощущениях, пытаясь обуздать в себе хотя бы одно. Однако ль было Сугуру Гето до того дело?          Его тяжёлое тело уже удобно устроилось между разведённых бёдер. Просторная одежда монаха, обманчиво прикрывавшая мужчину, не дала ей уследить за тем, как внутри вместо пальцев оказался член.          Девушка пронзительно закричала, задёргалась, пытаясь отползти. Короткие ногти впились в плечи мага. Но Гето никогда не упускал намеченную жертву. Правой рукой он удерживал её за бедро, и ирисовый венок зацветал на молочном бедре.    — Больно, мне больно, Сугу-чан! — А ведь её Сугу-чан уже никогда не придёт и не спасёт, — не надо!   — Чёрт! Это ведь ты такая узкая, пташка, — но вопреки словам, он продолжал толкаться внутрь сквозь сопротивляющееся кольцо мышц. Гримаса боли и наслаждения исказила ангельский лик. Непокорность же пресекалась бесцеремонными рывками.                Нижнюю часть тела сводили неконтролируемые спазмы адской боли, плохой фокусник, глотающий острый клинок. Наконец Гето замер полностью погрузившись во влагалище девушки. Он тяжело дышал, не переставая осыпать заплаканное лицо поцелуями, таящими смертельный яд за лживой нежностью. Однако мужчина продолжал крепко удерживать её на месте.          Два биения сердца, три.          Резь начинала стихать, но девушка не верила обманчивому умиротворению. Гето все ещё был здесь, а значит не получил то, чего желал. Мучения караулили её, томились в исступление, словно в руках искуснейшей из любовниц.          Блаженная пустота и он вновь наполнил её собой и страданиями, неотъемлемыми спутниками мага. Одежда грубо касалась разгорячённой плоти, раздражая и без того истерзанное тело.  Хотелось рыдать, кричать и вырываться. Громче, сильнее. Но был ли смысл? Он любил её слёзы, возбуждался лишь глядя, как они жемчужинами катятся из глаз. Она не желала более доставлять ему удовольствия. Измученная девушка обмякла, становясь податливой глиной в руках хозяина. Сознание же скрылось, глубже, внутрь, туда, где не достать. Сдалось.          Глубокие, жёсткие толчки сотрясали бездушную оболочку. По раскрасневшемуся лицу мужчины бежал пот. Он склонился над ней изредка осыпая ключицы и шею броскими отметинами. Бисеринки влаги капали в яремную впадину девушки. Голова её при каждой фрикции чуть кивала, словно в молчаливом согласии.    — Мы ведь давно вместе, пташка, — сбивчиво начал Гето приподняв лицо к ней, ловя взгляд потухших глаз. Искры от костра безумия интенсивными всполохами летели к ней, — нам время… время… чёрт! Я хочу, чтобы ты родила мне маленьких шаманов.          Девушка дёрнула головой поднимая невидящий взор на мужчину, пытаясь осознать всю глупость сказанного им. Однако он вновь возвышался над ней уже обеими руками удерживая упругие бёдра.          Движения стали резче, уже не столь размеренными. Гето вбивался в неё грубо, почти с отчаянием.          Нет. Нет, нет, нет, нет.          Бежать. Спасать то, что от неё осталось.          Она не хотела от него рожать, не желала делать несчастным ещё одного человека. Но её жалкие потуги не принесли и миллиметра свободы. Маг непреклонным маяком оставался посреди бушующего океана безнадёжности.    — Хватит! Прекрати! — девушка извивалась, хватаясь за простыни и изголовье кровати, пока в одно мгновение её просто не дёрнули назад, — я не хочу!         Звон цепи и обе ноги уже покоились на плечах Гето. Цепкие пальцы замерли на неприглядных шишках на лодыжка. Она тяжело сглотнула, замерла. Ледяная судорога прошла по телу. Ужас, первобытный страх всплыл в душе, затмевая абсолютно все. Она помнила боль, нескончаемые судороги, преследовавшие её, мучительное восстановление. Все воспоминания за один удар сердца пронеслись перед глазами.          Они замерли, будто время потекло иначе, медленно утягивая за собой зыбучими песками. Маг задумчиво оглаживал указательными пальцами лодыжки.    — Ты ведь меня любишь, пташка? И хочешь от меня детей?  — опустевшие враз глаза смерил его ледяной взгляд, — скажи это. У нас же все взаимно.    — Я… — голос осип, не желая слушаться хозяйку. Все тело гудело, мелкая дрожь сотрясала руки, — я люблю тебя Сугу-чан. Давая, заведём ребёночка? Нашего.    — И?   — Кончи в меня, пожалуйста, Сугу-чан.    — Конечно, любимая. Любой твой каприз, — мужчина расплылся в широкой улыбке и сместил руки ниже, придерживая девушку за коленки.          Гето отстранялся почти полностью и безжалостно толкался вновь. С его губ слетали редкие вздохи, пока он не замер, громко застонав. Девушка даже не дёрнулась, животный ужас давно сковал тело и лишь вопль отчаяния сорвался с губ, когда чрево заполнила раскалённая магма, выжигая сгнившие ростки надежды.          Пташка со сломанными крыльями обречена лишь на смерть.