Маленькие печали

Заседание по очередному делу прошло без всяких инцидентов, и Нёвиллет наконец вернулся в кабинет с осознанием, что на сегодняшний день он полностью свободен от слушаний. К лучшему это или нет неизвестно: стоило ему покинуть судебный зал, внутрь извечно закрадывалась противная, почти удушающая пустота. Юдекс знал, что никто без надобности не нагрянет к нему с визитом, не спросит устал ли он и не хочет ли он поужинать в ресторации «Дебор Отель», никто не попытается выяснить, отчего его взгляд извечно печальный всегда устремлен куда-то вдаль и на безупречном, без единого изъяна лице никогда не заметить улыбки. Нёвиллет не являлся человеком и всегда был уверен, что людские эмоции ему чужды, он учился понимать смертных, но никогда не стремился стать частью их мира, однако несколько сотен лет проведенные в их окружении, сделали его бесспорно чувствительнее. Все чаще он начал замечать, что слыша чужой смех, он и сам был готов улыбнуться, а искренние слезы заставляли его сердце почти до боли сжиматься, пусть на его бесстрастном лице в эти моменты и не вздрагивал ни единый мускул. Погруженный в тяжелые думы, верховный судья ступил на балкон, устремляя усталый взгляд на задернутое свинцовыми тучами темное серое небо: совсем низко над крышами зданий планировали птицы. Он перевел взор на широкую площадь подле здания суда, где слышались детские голоса. Трое мальчишек окружили управляющего крепостью Меропид, и приглядевшись, Нёвиллет понял почему: Ризли каждому из них вложил в руку по конфете, после чего продолжил разговор с одной мелюзиной. Мужчина проследив за ребятами, что упорхнули словно те самые пташки над пиками крыш, продолжил наблюдать за герцогом, который, несмотря на свою нелюбовь к прогулкам по Фонтейну, выглядел вполне себе счастливым. Он что-то беззаботно рассказывал спутнице, перебрасывался приветствиями с мимо проходящими работниками суда, и все кто его видел, ему искренне улыбались, совершенно забывая, что перед ними, на секундочку, хранитель пристанища самых отъявленных злодеев. Судья едва слышно выдохнул. В наблюдениях за Ризли издалека всегда было нечто более приятное, чем личные с ним свидания: юдекс никогда не мог похвастаться красноречием в непринужденных дружеских беседах, а с этим человеком он и вовсе чувствовал себя не в своей тарелке. Ощущал себя глупым драконом, разучившимся понимать человеческий язык. Герцог никогда не вел себя с ним грубо или непочтительно, мог даже игриво подшутить, однако ни в одну из встреч полностью не расслаблялся в компании Нёвиллета, и по мнению последнего, с упорством их избегал. Так, он не явился на официальное вручение титула, несмотря на настойчивые приглашения верховного судьи, всячески искал предлоги для отложения посещений дворца Мермония, предпочитая получать информацию через посредников, за исключением самых безотлагательных случаев. Размышляя сейчас об этом и все также наблюдая за управляющим крепостью, юдекс наконец-то осознал, что его чуждое к человеческим страстям сердце надломилось именно на этом самом смертном. Еще в первую их встречу, когда он зачитывая материалы дела и вынося приговор, ощущал, как наперекор извечно холодному разуму что-то горело и разрывалось в груди. Он вспомнил, как выйдя тогда из зала суда, стер ладонью нечто теплое, бегущее по щеке. Это были слезы. Слезы, росой оседающие на ресницах и капающие с подбородка на холодный мраморный пол. Тогда он в расстроенных чувствах спросил себя: поступив, как беспристрастный судья, поступил ли ты еще и как человек? И на этот вопрос он впервые не смог ответить положительно. Да, и как было можно отправить еще совсем зеленого мальчишку в такое безжалостную отравляющую все бытие клоаку как Меропид, зная, что он искал справедливости, пусть и пришел к ней таким зверским способом? Ризли был больше жертвой несовершенства административного устройства, чем преступником, и, честно говоря, Нёвиллет сам не знал, как поступил бы, будь ему известно, что его приемные родители вовсе не те, кем кажутся. Что их истинная цель не призреть сирот и позволить познать им счастье семейного очага, а заработать побольше моры, пусть и ценой маленьких жизней. Мужчина не смог даже помочь тем беспризорникам, которых вызволил герцог. Он обещал себе, что несмотря на далекость от его сферы влияния, он поднимет вопрос о сиротах на аудиенции с Фокалорс, но так этого и не сделал. Сначала Фонтейн потрясла череда вопиющих в своей жестокости преступлений, затем возникли проблемы у мелюзин, которые Нёвиллет считал своим непременным долгом решить. А потом, стыдно признаться, он и вовсе забыл о своем обещании. В мгновение, когда сердце особенно сильно сжалось от тупой боли и давящей, почти смертельной тоски, с неба сорвались первые крупные капли. Дождь быстро сменился жутким ливнем, заставляя окружающих спешно скрываться под крышей дворца, но сам юдекс и не думал уходить. Его ноги стали мягкими, как вата, глаза увлажнились, и он, почти с мукой продолжал глядеть на Ризли, совершенно не ожидая, что в последний момент он и сам поднимет взгляд на балкон второго этажа. Мужчина, застигнутый врасплох спешно отвернулся, надеясь, что эмиссар не заметил его столь жалкого состояния. Да, и, в конце концов, какое ему было дело до маленьких печалей дракона? Нёвиллет прикрыл веки. Слезы, наконец, сорвались с ресниц, пробегая по щекам и крупными каплями срываясь с подбородка. Верховный судья не мог ответить, в чем причина его всепоглощающей горечи: замучило ли его извечное одиночество и паршивая гордость, не дающая даже шанса признаться о том, как душат пустые стены кабинета, или так изнывает сердце от того, что человек стоящий на площади перед зданием суда, никогда не будет к нему ласков и снисходителен. Привыкнув все держать в себе, юдекс болезненно отметил, что никак не мог успокоиться. Чем сильнее он заставлял себя остановиться, тем тоскливее становилось ему на душе, и скребли там уже не кошки, а самые беспощадные тигры, вонзая когти в трепещущую ослабшую плоть. Лишь отчетливый стук в дверь и появление на пороге кабинета эмиссара, вынудили Нёвиллета украдкой смахнуть слезы и поднять взор на того, на кого смотреть было смертельной пыткой и самым заветным желанием. Ризли молча дежурно улыбнулся. Юдекс ощутил, как эта подчеркнутая вежливость словно нож вспарывала ему брюхо, вонзаясь острием куда-то вглубь грудной клетки. — Могу предположить, что дело исключительной важности, раз Его Светлость нашел время лично посетить дворец Мермония, — попытался в своей невозмутимой манере парировать верховный судья. — Хорошо, что вы это осознаете, в таком случае я перейду сразу к делу, — в тон ему продекламировал управляющий крепостью. — В последние месяцы активность вод Первозданного моря многократно возросла и по подсчетам персонала и моим собственным, высока вероятность, что механические ворота не справятся с его бурными водами. — Вы правы… не справятся. Я уже отдал распоряжение укрепить механические ворота и направил экспедицию исследователей, чтобы выяснить причины явления. Нёвиллет развернулся к стеклянным дверям балкона, пряча взгляд за длинными ресницами. В самом деле никакие исследователи ему не были нужны — он сам был связан с Первозданным морем, будучи многие века назад его повелителем. Разве он в таком случае не мог почувствовать, отчего же волнуются эти древние могучие воды, вдохнувшие жизнь в Тейват? Конечно же, мог, а значит и собирался с этим разобраться, просто на это нужны были все его силы. — Если вы были в курсе, так почему же не предупредили меня об этом, Ваша честь? — во взгляде Ризли проскользнуло нечто такое, что юдекс не мог не заметить, но и не мог разобрать. — Я… направил вам письмо. Верховный судья вернулся к своему креслу, но сесть не решился, предпочитая, как и эмиссар оставаться стоя. Он мысленно отсчитывал минуты, когда этот неловкий до жути формальный разговор закончится, но совершенно оказался не готов к тому, что Ризли, действительно, все так же дежурно попрощавшись, решит покинуть его. — Неужели вам больше нечего сказать? — сорвалось с губ юдекса, и он тут же умолк, смутившись от нот отчаянья, скользнувших в собственном голосе. Ризли, взглянув на него, нахмурил брови, и последний окончательно сник, потупив взгляд. Сколько бы лет не прошло, Нёвиллет все также останется для этого человека тем, кто заточил его в крепости, тем, кто лишил его свободы и лишь укрепил идею о том, что сироты — самый уязвимый слой общества Фонтейна. Лиловые печальные глаза столкнулись со взглядом холодных голубых, и это столкновение понизило температуру в комнате до нуля. Украдкой верховный судья залюбовался мужественным точеным лицом, линией широких плеч и крепкими жилистыми руками с вязью синих вен. — Вы о чем-то хотите поговорить со мной? — эмиссар вернулся вглубь кабинета, вальяжно раскидываясь на одном из стульев. — Я внимательно слушаю. — Я… — вдруг теряется Нёвиллет, готовый хлопнуть себя по лбу, за то что вообще посмел открыть рот. — Мне кажется, у нас есть с вами некоторые недосказанности… Я вас, верно, чем-то обидел. — Ваша честь, чем вы могли меня обидеть? Вы — высоконравственный беспристрастный судья, какие у меня могут быть к вам обиды? — Звучит, как издевательство… — совсем стушевался юдекс, не зная, как деликатно затронуть ту давнюю тему, что гложет его уже долгие годы. — Я все же сделал что-то не так… — всегда уверенный и холодный, сейчас он звучал до боли жалко и несколько смешно, голос его подрагивал и сделался еле слышимым. Мужчина был уверен, что еще немного, и он просто-напросто сбежит. Позорно. Отчаянно. Безвозвратно. Ему так хотелось сказать, что он сожалеет о том приговоре, так хотелось признаться, что улыбка эмиссара делает его драконье сердце таким мягким и податливым, как мятное желе, что голос — сильный и властный — будоражит в нем нечто такое, что нельзя объяснить. Хочется, наконец, узнать, действительно ли для Ризли был обузой, с таким усердием добытый юдексом титул, не стал ли он простой подачкой для него. Но все что мог делать Нёвиллет — рассматривать длинные пальцы в черных кожаных перчатках, небрежно лежащие волосы и крепкую шею с перекатывающимся адамовым яблоком, затянутую лентой чокера. — Ни в коем случае не издеваюсь над вами. Но раз вы жаждете откровенных бесед, хочу спросить: вам есть хоть малейшее дело до судеб людей? — наконец, у управляющего крепостью срывает последние шлюзы, и его взор становится почти гневным. — Вы всегда такой честный… — в голосе чувствуется яд, — правильный… — Ризли поднимается из-за стола и подходит к судье почти вплотную, — принципиальный… Не думается ли вам, что вашим вердиктам не хватает души? — в небе сверкает первая молния, озаряя почти белым светом два противоположных в эмоциях лица. — Вы тогда вынесли приговор мне, и я вас в том не виню, я поступил безжалостно, отвратительно и жестоко. Но как насчет того, чтобы по закону ответили еще и те, на кого был направлен мой гнев? Почему вы даже не попытались привлечь к ответственности моральных уродов, которые ломают детские жизни? Нёвиллет почти опустил голову, как его подбородок беспардонно вздернули, вынуждая смотреть в голубые с ледяным отблеском глаза. Он слышал, как колотится в агонии сердце эмиссара, как тяжело вздымается от ярости его грудь, и хватка его пальцев на подбородке такая, что еще немного, и он вывихнет мужчине челюсть. — Вы вообще себе можете представить, что происходило с моими братьями и сестрами? Их избивали, морили голодом за малейшую провинность, их собирались продать извращенцам, которые любят детей вовсе не так, как мы с вами… — вкрадчиво прошептал Ризли, ослабляя хватку в момент, когда брови юдекса измученно надломились. — Хотя о чем это я? Конкретно вы… вряд ли вообще способны любить. — герцог направился к столу, опуская взгляд на документы, словно стараясь избежать очередного зрительного контакта. — Суть даже не в этом, а в том, что таких детей гораздо больше. Быть может, вам из вашего дворца не видно, но в Фонтейне полно трущоб, где сироты умирают от голода, насилия и хворей. Их используют, как вещи, а после выкидывают или убивают. И если на это столько лет закрывает глаза сам верховный судья, то что говорить об остальном народе? — мужчина, в конце концов, горько усмехнулся, не желая больше продолжать этот разговор. — В остальном… претензий к вам у меня нет. Эмиссар развернулся к Нёвиллету, и совершенно не обращая внимания на разбитое состояние последнего, сухо в своей подчеркнуто вежливой манере попрощался, покидая кабинет. Юдекс еще долго смотрел на захлопнувшуюся дверь, думая, что если в начале их встречи он был уверен, что ему вспарывают брюхо и вонзаются острием в грудь, то сейчас окончательно вынули органы из его тела и скрутили в бантики кишки. Дрожащими пальцами судья коснулся собственной щеки, на мгновение морщась от укола боли в местах, где были пальцы герцога. Неужели он так ему отвратителен? Неужели так сильно Ризли его ненавидит? — Ваша честь, прошу прощения за беспокойство, но нужно провести внеочерд… — девушка заикнулась, от ужаса делая шаг назад: лицо юдекса в этот момент выглядело почти свирепо, казалось, что еще одно неверное слово, и он убьет сначала ее, а потом и подсудимого. Спустя мгновение, черты Нёвиллета смягчились, и тогда помощница прокурора решила почтительно продолжить. — Через десять минут начнется внеочередное заседание, необходимо ваше присутствие, Ваша честь. — Понял. Слушание дела прошло в закрытом порядке. Несмотря на то, что материалов было собрано на четыре тома, мужчина смог с ними подробно ознакомиться и вынести, как и всегда, беспристрастный вердикт. Никто и не заметил, в каком смятении находилась все это время душа дракона, никто и не увидел, как внутри него бушевали бури, и как время от времени сводились к переносице густые светлые брови. Нёвиллет впервые за долгое время чувствовал себя столь ужасно. Покинув кабинет, он решил связаться с путешественницей, чтобы попросить о помощи. Сам он прекрасно понимал, что без ее содействия ему никогда не укротить Первозданное море, тем более нужно позаимствовать не так много сил. Люмин в этой просьбе не отказала, и явилась со своим компаньоном глубоким вечером. — Господин Нёвиллет, — ее аккуратное по-детски очаровательное лицо озарила яркая улыбка, которая тут же сменилась сомнением. — Вы выглядите… печальным? — Все в порядке. Юдекс лично навел чай и накрыл небольшой журнальный столик, не забывая о Паймон и докладывая в блюдца побольше местных десертов. Маленькая спутница довольно потерла ладошки и сразу же схватила пузыринное суфле, без раздумий отправляя в рот. Сладко. Маленькие пузырьки начали резво лопаться на языке, и Паймон от удивления прикрыла руками губы, на что верховный судья снисходительно покачал головой, выглядя впервые расслабленно. — Я бы могла отправиться с вами, чтобы помочь, — мягко вернулась к разговору путешественница, делая первый глоток чая и узнавая знакомый вкус, того самого, что ей когда-то преподносил Чжун Ли. — Я могу в случае необходимости призвать отряд. — Нет нужды. — склонил голову Нёвиллет, наблюдая за тем, как быстро исчезают с тарелки пирожные. — Я не вправе просить вас даже о передаче магических сил, и, в конце концов… Первозданное море — истинно моя забота. Я бы не стал обращаться к вам, но, к сожалению, в нынешнем теле мне не справиться с его водами. — В таком случае, помогу чем смогу.

***

Укрепление механических ворот уже не имело никакого смысла. Следующим же утром первый удар водного потока, почти сломал их, и юдексу пришлось срочно направиться в крепость. Он спустился на последний этаж, прошел мимо Ризли, заморозившего первую буйню волну, и еще более серьезной, чем обычно, Клоринды. — Благодарю вас. Дальше я сам, — отчеканил Нёвиллет, приближаясь к ледяной источающей снежные искорки глыбе. — Точно не требуется наша помощь? — вслед ему вопросила судебный дуэлянт. — Нет. — Ух, ты, — игриво усмехнулся Ризли, словно забыв о вчерашнем неприятном разговоре, — так это и есть твой секрет… Дай угадаю… — выражение лица управляющего сделалось немного хищным, казалось, он стал немного ближе к разгадке тайны юдекса. — Впрочем, — заметив минутное замешательство последнего, — твоя заинтересованность Первозданным морем, вполне соответствует твоему обостренному чувству ответственности. Герцог вмиг стал серьезным, увидев выступающие из-под пудры следы от его собственных пальцев на бледном лице верховного судьи. Неужели он был настолько груб с ним? Ризли пусть и был вчера зол, однако, вовсе не собирался выяснять отношения, вскрывать раны старых обид, и поддавшись эмоциям, он не желал причинить боль. На секунду стало стыдно. Нёвиллет всегда проявлял к нему высочайшее уважение, оказывал ему поддержку и даже сейчас пришел ему на помощь, оставив собственные дела и отбросив недопонимания, которые после инцидента намедни многократно возросли. Он, внимая просьбе, все еще погруженный в думы, вместе с Клориндой покинул отсек крепости, оставляя юдекса одного. Последний едва дождавшись когда дверь за ушедшими закроется, ощутил, как бурный поток Первозданного моря ударил в грудь, практически сбивая с ног. Верховный судья сосредоточенно очертил пальцами печать, вкладывая все свои силы, и те, что одолжила ему путешественница, напитывая магическое плетение. Оно ярко вспыхнуло синим цветом, и словно плотина, окружило бурные воды, возвращая их за пределы ворот. Нёвиллет ощущал, как от приложенных усердий выступила венка на лбу, и стало почти каменным тело. Вслед за волной он делал медленные шаги вперед, сдвигая ее все дальше к вратам, и стоило ей окончательно схлынуть, юдекс быстро запечатал брешь, шумно выдыхая. Немного придя в себя, он внимательно осмотрел печать, и убедившись в ее надежности, устало потер виски. Укрощение Первозданного моря отняло больше энергии, чем предполагал юдекс: голова закружилась, расфокусировалось зрение, и его едва заметно стало трясти от перенапряжения. Мужчина расправил плечи. Не желая предаваться жалости к себе, он направился прочь из отсека, бросая в этот раз все силы на то, чтобы никто не понял, в каком плачевном состоянии он находился в самом деле. Невилетт прошел в кабинет, где в главном кресле молча сидел Ризли, и на стуле расположилась Сидживин. Они устремили взволнованный взгляд на прибывшего. — Брешь устранена. Как я уже сообщал, в ближайшее время явятся мастера, которые укрепят ворота, но в любом случае, опасность миновала. — сухо отчитался верховный судья. — А сейчас позвольте мне откланяться. — Даже не выпьешь со мной чай? — поднял изучающий взгляд герцог, жестом указывая на сервированный стол подле дивана. — Нет, я спешу. — Ваша честь, — взволновано обратилась старшая медсестра крепости. — Вы выглядите неважно, — аккуратно отметила она, зная, как не любит судья показывать свою слабость при окружающих, — давайте я вас осмотрю. Вы можете отдохнуть в лазарете, а после вернетесь к делам. — Нет надобности, — рассеянный от истощения взор юдекса лениво скользнул по присутствующим. — Благодарю за заботу, — мужчина спешно вернулся в свой кабинет во дворце Мермония, прося мелюзину-охранницу никого не впускать. Впервые за все дни глубокая усталость и слабость прилипли к болезненно бледному лицу. Невиллет с трудом стянул с себя камзол, небрежно бросая его на журнальный столик, отправил вслед за ним жабо. Непослушными пальцами он отцепил заколки, отчего длинные белые волосы рассыпались по ссутуленным широким плечам, и прилег на кушетку, притягивая колени ближе к дрожащему туловищу. Холодно. Юдекса откровенно мутило. Головная боль многократно усилилась, перед глазами все расплывалось на блеклые бесформенные пятна, и жутко хотелось есть. Правда, на последнее не было никаких сил. Сердце дракона вновь болезненно сжалось. Даже сейчас никто к нему не придет, никто не обратит внимания на его жалкое потрепанное тело и не укроет пледом. Для всех Нёвиллет — непогрешимый беспристрастный судья, у которого нет чувств, эмоций и вполне людских страданий одолевающих естество. Никто и не пытался в нем разглядеть ранимую, чуткую и немного наивную суть. Юдекс медленно прикрыл веки, не позволяя слезам собраться в уголках глаз. Не к чему плакать. Самобичевание казалось еще более унизительным, чем вечное одиночество. Лучше предаться мечтам. И мужчина искренне мечтал, что хотя бы из вежливости к нему заглянет Ризли, что спросит о самочувствии, и даже услышав дежурные отговорки, все равно останется: посидит рядом хотя бы немного. Невиллету, признаться, и плед не нужен с чаем — несмотря на морозную стихию, герцог согревал своей улыбкой и игривыми издевками не хуже растопленного камина. Но он не придет. И от этой мысли сердце дракона бесповоротно утонуло в бескрайней тоске. Ослабшие веки сомкнулись окончательно, и юдекс погрузился в тяжелый мучительный сон.

***

— Верховный судья у себя? — нервозно вопросил Ризли, готовый без предупреждения ворваться в его кабинет. — Мсье Нёвиллет просил никого не впускать, — мелюзина грозно притопнула ножкой, преграждая путь. — Придете завтра, Ваша Светлость. — Прошу тебя, — на грани отчаянья прошептал он. — Мне правда нужно с ним увидеться. Если он будет зол, сваливай все на меня, скажи, что я вел себя, как сумасшедший и оказал сопротивление. — эмиссару совершенно некогда было поразмыслить о том, что Нёвиллет — последний человек в этом мире, способный гневаться на крохотных, беззащитных, по его мнению, созданий. — Ладно, — сдалась охранница, приоткрывая дверь, — только прошу, будьте потише, Его честь себя неважно чувствует. Герцог благодарно кивнул, бесшумно проходя в кабинет и все также бесшумно закрывая за собой дверь. В стеклянные окна били крупные капли дождя, и Ризли впервые знал, отчего так яро беснуются небеса: наивная детская присказка о гидро драконе, оказалась вполне себе верной — тучи и вправду изливали его глубокие бесконечные горести, и кто бы мог подумать, что этот дракон лежал сейчас на кушетке, свернувшись, словно маленький котенок. Управляющий крепостью с мучительной болью где-то под ребрами взирал на жалкую в своем одиночестве фигуру и осознал, как новая волна вины затапливает его. Но даже несмотря на самые отвратительные ощущения, он впервые благодарил себя за то, что поддался эмоциям и излил душу Сидживин. Он не знал, откуда этой маленькой мелюзине было известно столько подробностей о юдексе, но именно они заставили почувствовать себя самым твердолобым невежей. Именно из ее слов он узнал, что Невиллет обошел десятки порогов, чтобы выбить титул для Ризли, и лишь потому что считал того достойным человеком, именно он поддержал его кандидатуру на управляющего крепостью Меропид, именно он всегда был для него той самой незримой поддержкой, тем человеком, на которого всегда можно было опереться. Юдекс никогда не просил благодарности, никогда не намекал на свою протекцию, он молча следовал за герцогом на этом тяжелом пути, и тот ему за это отплатил… Ризли, размышляя о последнем, вновь посмотрел на линию челюсти, где смазанная пудра из рук вон плохо скрывала его отпечатки пальцев и слабо коснулся их, стискивая до скрежета зубы. Идиот. Глупая бешеная псина! Он даже не попытался выслушать мужчину, хотя тот выразил явное желание разрешить все вопросы, вместо того, чтобы принять его чувства, он нагрубил и ранил. Эмиссар, тяжело нахмурив брови, аккуратно заправил упавшую на лицо прядь длинных волос за ухо, любуясь тонкими чертами: ровным в меру узким носом, линией длинных ресниц и выразительными губами, поджатыми от дурного сна. Красивый маленький дракон. Такой красивый, что управляющий не в силах отпрянуть, прекрасный, что хочется запечатлеть его облик на картинах, а его поцелуи на собственных губах. Если герцога спросить, что он чувствует к Нёвиллету, он никогда бы не смог дать однозначного ответа, но если заглянуть к нему в сердце, разложить все эмоции по полочкам, можно было увидеть лишь бездумную юношескую влюбленность. Ладонь его наконец опустилась на лоб, и он с ужасом отметил, что кожа судьи горячая, словно раскаленные добела угли. Эмиссар поднялся на ноги, принимаясь за дело: он разжег камин, с помощью тех дров, что лежали в корзине, попросил мелюзину срочно принести чай, горячий бульон и пару полотенец с тазом воды. Охранница тут же исполнила приказ, и через несколько минут Ризли задумчиво сидел перед юдексом. Он смочил полотенце, накладывая на лоб, и поспешил одернуть руку, стоило мужчине, приоткрыть глаза. — Ваша Светлость, — хриплым сонным голосом прошептал Нёвиллет. — Это и правда вы? — бледные губы растянулись в подобие улыбки. — Должно быть, это сон… Неважно… Я бы хотел извиниться перед вами. — Тшш, — управляющий крепостью коснулся пальцами чужой щеки, — ничего не говори. Ты ни в чем не виноват. В конце концов это я должен извиняться. — Конечно же виноват! Вы были так огорчены вчера, я сильно вас подвел. В конце концов, игнорируя неуместные, ранящие и без того уязвленную честь слова юдекса, герцог продолжил второй тряпкой обтирать открытые участки тела, на что мужчина по-детски протестующе захныкал. Он старался убрать руку эмиссара, жалуясь, что ему холодно, а после и вовсе попытался слезть с кушетки, что ему, конечно же, сделать было не суждено. Ризли приложил немалые усилия, чтобы уложить верховного судью обратно, но тот остался сидеть, с нежной тоской вглядываясь в лицо напротив. — Раз не желаешь лежать, давай хотя бы съешь бульон, — пробормотал управляющий, потянувшись за ложкой. — Не хочу. — Нёвиллет остановил герцога, смущаясь от такой заботы. — Я сам поем… позже. Ризли бессильно застонал. Этот вредный старый дракон вел себя, как маленький капризный ребенок, и несмотря на то, что такие повадки в некоторой степени забавляли его, огорчали таки в разы больше. Юдекс выглядел слишком печально. Он все старался сидеть ровно, выражая полную невозмутимость, но его руки предательски дрожали, и глаза светились лихорадочным блеском. Даже в полубреду он не позволял себе слабости, даже охваченный хворью, он не смел просить о помощи и навязываться со своими заботами. Герцог перехватил ладонь судьи, почти умоляюще взирая на него: — Ну что же ты хочешь? — Если это сон… вероятно… — Нёвиллет опустил взгляд, будто зная ответ, но по какой-то причине не смея его сказать. Однако длинные ухоженные пальцы судьи, недвусмысленно касающиеся губ, были в разы красноречивее. Ризли все наблюдал за хмурым нерешительным драконом, ожидая, когда же он сломается и выскажет свою просьбу, но этот глупец молчал, будто его заставили набрать в рот воды. — Чего же так жаждет Его честь в своем прекрасном сне? — приблизился эмиссар вплотную к приоткрытым устам, опаляя их своим тяжелым хриплым дыханием, чувствуя, как от смущенного вида юдекса, его увлажнившихся уголков глаз, внизу живота завязывался тугой узел одуряющего возбуждения. — Вы мне откажете… Герцог не желал это слушать: тихие, но такие болезненные слова отравленной иглой вонзались ему в сердце. Было слишком мучительно. Он не мог и подумать, что верховный судья в самом деле был таким… мягким… осторожным… ранимым. Глупо было не догадаться, что для него и вправду оказался бы ударом под дых отказ эмиссара. И если сначала последний не мог понять, с чего бы он отрицательно ответил на чувства судьи, то вновь взглянув на «выразительные» следы своего гнева до боли сжал зубы. С таким характером, можно подумать, что он в ответ на признание и убить вполне себе способен. И все же больше чем ненависть к себе, в этот момент его затапливала нежность. В груди патокой растекалась любовь и где-то на самом дне — вожделение. В следующий миг Нёвиллет пораженно-неловко вскинул руки от влажных легких поцелуев на каждой из отметин вдоль линии челюсти, а после — в самом уголке рта. Ризли возвысился над юдексом. Его колено вжалось прямиком в ширинку мужчины, крупная фигура полностью накрыла своей внушительной тенью. Дыхание герцога становилось с каждой секундой все тяжелее, взгляд темнел от похоти, и он, не в силах себя сдерживать, мазнул кончиком языка по губам напротив, затягивая их в ласковый поцелуй. Ладони Нёвиллета пробила очередная волна крупной дрожи — он мягко накрыл ими твердую разгоряченную грудь, скрытую тканью черной рубашки, отчего под бледными пальцами превратились в сталь крепкие мышцы. Поцелуй оказался терпким, страстным и в крайней степени ненасытным: управляющий крепостью бесстыдно вылизывал не менее жаркий, чем покрытое испариной тело, рот, скользил одной рукой вдоль узкой талии, второй удерживая подбородок. Ризли приближался к грани терпения. Ласковый медовый голос судьи, его несдержанные стоны, оседающие сладостью на языке, и заалевшие кончики ушей заставляли все внутри натягиваться, как тетива лука, готового любой момент выпустить стрелу. Мужчина поглаживал пылающую жаром щеку юдекса, борясь с желанием нависнуть сверху, содрать всю одежду и вторгнуться в это лихорадочное тело, одарить его самыми собственническими метками, втереть в себя каждый миллиметр кожи и костей дракона. Эти мысли разожгли еще большее возбуждение в паху, еще сильнее подстегнули и без того полыхающее, будто в пламени горна сердце пуститься вскач, и они же в итоге вынудили герцога отчаянно отпрянуть, оставляя между ним и Нёвиллетом пару жалких сантиметров. Тот поднял опьяненный похотью взгляд, от которого и без того требующий внимания член эмиссара, болезненно уперся в ширинку. — Я… сделал что-то не так? — истерзанные распухшие от поцелуев губы верховного судьи уязвленно поджались. — Если тебе неприятно, мы… можем не продолжать, — совсем тоскливо прошептал он. — Неприятно? — удивленно вскинул бровь герцог, и его взор тут же потемнел. Да, что, блять, творится в его богоподобной голове? Не уж то ли, пока он почти трахал языком его рот, то довел до гипоксии, осложнившейся слабоумием? Ризли почти зло стиснул с синими венами запястье, прижимая тонкую ладонь к собственной ширинке, дабы наиболее ярко показать, что сделал глупый соблазнительный дракон «не так». Лицо последнего осталось невозмутимым, однако предательски горели кончики ушей. Нёвиллет хотел отпрянуть, но усилившая вмиг хватка эмиссара не позволила ему сдвинуться с места. — Говоришь… мне неприятно? — низким соблазнительным голосом пробормотал управляющий крепостью куда-то в шею. — Да мне, признаться, как никогда в жизни приятно! — прорычал он, прикусывая раскрасневшуюся мочку уха судьи. — Будь во мне чуть меньше выдержки, я бы повалил тебя прямо на этот стол, и вытрахал все эти твои самоуничижительные мыслишки… всю ночь бы заставлял тебя кончать, выстанывая мое имя. Но я не такой бездушный озабоченный ублюдок, и вижу, что ты болен, Нёвиллет, а я ни в коем случае не хочу сделать тебе хуже. Юдекс не знал, чего сейчас желал больше: чтобы герцог закрыл свой бесстыдный рот, вещающий столь разнузданные вещи, или изложил подробнее, в какой позе он собирался его «вытрахать», и какие выражения шептал бы на ухо, вгоняя свой непристойно большой член, размер которого удалось прикинуть одним лишь прикосновением к ширинке. Судья мог ощутить пятна стыда, прилипшие к лицу. Как он смел теперь думать, что он недостаточно хорош для взаимных чувств управляющего крепостью Меропид, когда тот подстегнул его самые потаенные желания вылезти наружу? Нёвиллет был уверен, что готов развеяться прахом завтра же, если сегодня герцог воплотит все свои слова в реальность. — Ты не сделаешь мне хуже, — убеждающе начал юдекс. — Мне будет очень даже хорошо… — его вторая рука проскользила от груди к мощному натренированному плечу. — Да что же ты такое делаешь?! — закатив глаза от негодования на грани безоговорочного поражения, бессильно протянул Ризли. — Золотце, — со всей нежностью он обхватил взволнованное с остатками пудры на щеках лицо, осыпая его кроткими беспорядочными поцелуями, — если ты продолжишь меня умолять своим сладким голоском, я даже при всем старании не смогу сдержаться. Я прошу тебя, будь благоразумнее: не своди меня с ума, — почти простонал он, смотря в лиловые все еще помутненные от вожделения глаза, — если не хочешь, чтобы газеты завтра пестрили новостью, что сраженного лихорадкой беззащитного судью в благодарность за спасение Фонтейна затрахали до смерти… — Достойная благодарность, — губы юдекса впервые за долгие годы растянулись в искренней до жути довольной улыбке. — Блять… — Ризли кротко выругался, затягивая мужчину напротив в очередной влажный поцелуй. Их языки сплелись, эмиссар с жадностью терзал то верхнюю, то нижнюю губу Нёвиллета, вслушиваясь в мелодичные едва слышимые вздохи. Внимая стуку его загнанного одоленного болезнью и желанием сердца. Герцог толкнул судью на кушетку, уместился меж его раздвинутых ног, подхватывая под бедра и позволяя собственному незаурядному обжигающе горячему достоинству тесно вжаться между чужих упругих ягодиц. Он на пробу двинул бедрами, наблюдая, как юдекс, измученный ласками, бессильно запрокинул голову, ударяясь о подлокотник и издавая стон не то боли, не то наслаждения. Ризли запечатлел кроткий поцелуй на ослабших коленях, после стягивая с мужчины сапоги. Немного дольше он возился с плотными облегающими брюками, в конце концов, оставляя на Нёвиллете лишь легкую шелковую предусмотрительно расстегнутую на все пуговицы рубашку. Эмиссар восторженно замер. Он вспомнил, как однажды, после встречи с судьей на официальном балу, он той же ночью проснулся в мокрой от любовных соков постели. Во сне, что привел к яркой постыдной кульминации, он затолкнул растерянного юдекса в первую попавшуюся комнатушку, и намотав его впервые собранные в косу волосы на кулак, содрал с того все одеяние влоть до исподнего, а после оттрахал до искр в глазах. В этом сне он дрочил ему, грязно вылизывал шею, шепча на ухо всякие непристойности, и на все протесты смятенного дракона, затыкал ему рот жесткими поцелуями и снова трахал. И в отличие от их реальных на тот момент встреч, воображаемый Нёвиллет был вполне себе эмоционален… Его лицо краснело от гнева, вспыхивало румянцем от наслаждения, его совершенный очаровательный рот, исторгающий смехотворные жалкие угрозы, под конец изливался в высшей степени грехоподобными стонами. И каждый раз вспоминая об этом постыдном сновидении, Ризли замечал у себя болезненный стояк. Однако теперь, в самом деле юдекс лежал перед ним: его глаза увлажнились, приоткрытый рот обнажил маленькие острые клыки. Смотря на них, единственное, о чем мог думать эмиссар: было бы славно, если бы они не впились ему в член, если вдруг судья решит одарить его величайшей благосклонностью в виде самозабвенного отсоса. — Какой же ты чудесный, — наконец прошептал герцог, сглатывая ставшую вязкой слюну, — даже лучше чем во снах. — Я… тебе снился? — Нёвиллет недоверчиво уставился на управляющего крепостью. — Да, — прохрипел низким бархатистым голосом первый. — И ох, блять, — Ризли приникнул губами к ушной раковине, кротко целуя, — ты даже не представляешь, золотце, как ты был хорош. От этих слов у юдекса онемел затылок — он не был так опытен в любовных делах, но перед его глазами пронеслась яркая картина, где эмиссар раз за разом вторгается в его потное, липкое от испарины и семени тело, в минуты особого исступления хватая его за горло и осыпая шею мажущими мокрыми поцелуями. В попытке разогнать порочные мысли, Нёвиллет смежил веки, до крови прокусывая собственную губу. Это не только не помогло, но и сыграло злую шутку. Ризли, наблюдающий за выражением благовидного аристократического лица, издевательски усмехнулся; его крупные шершавые от мозолей ладони прошлись по напряженному животу вдоль твердых, как камень, косых мышц, и, не отказывая себе в удовольствии, он склонился над налитым кровью возбужденным членом. — О чем таком непристойном помышляете, Ваша честь? — глумится герцог над отчаянным в своей неудовлетворенности судьей, прежде чем захватить его возбуждение в плен горячего рта. — Ахх… Юдекс с остервенением вонзился зубами в костяшки пальцев. Неискушенный, он всегда был убежден, что в плотском влечении нет ничего заразительного, но лежа сейчас на кушетке, заглушаемый шумом ливня и раскатами грома, освещаемый извилистыми стрелами молний он бесконечно тонул в удовольствии, прежде никогда не испытываемом. Сосредоточение его вожделения находилось во рту управляющего крепостью Меропид, и сам он терзался наслаждением в его руках. Распухшие от поцелуев губы плотно обхватывали головку, скользили к самому основанию ствола, позволяя ему быть плотно зажатыми стенками узкой глотки. Нёвиллет метался из стороны сторону; его ладони не находили себе место, пока Ризли самозабвенно лизал, сосал, выцеловывал его член. Проворный язык кружился вокруг уретры, собирая капли терпкого предэякулята, скользил вдоль твердых напряженных от переизбытка крови вен, и вновь возвращался к головке, щекоча уздечку. Чувство, как мешается во рту вязкая клейкая слюна с солоноватым белесым секретом, оказалось для эмиссара неожиданно приятным и волнительным. Не менее волнительным для него было плещущееся за край смущение дракона, его неловкие попытки свести бедра, увещевания, что он там слишком грязный и вообще не в силах больше терпеть. Последнее заставило герцога всосать каждое яичко и вновь налечь со всем своим вниманием на член. Ризли двигался быстрее, вбирал все больше возбужденной плоти, изредко мыча когда упругая скользкая головка билась о заднюю стенку горла. По его щекам текли слезы, челюсть занемела от напряжения, но он не подумал остановиться, даже когда дрожащая кровоточащая ладонь юдекса вцепилась в его волосы в попытке отстранить. Эмиссар в последний раз обвел языком запульсировавший член, сглатывая ударившую в глотку струю горячего семени. — Ваша Светлость, — сорванным тонким голосом просипел Нёвиллет, наблюдая за чужим юрким языком, собирающим с губ белесые капли, — вы… — М-м? — герцог приблизился к его лицу, смотря сверху вниз. — Я тебя еще даже не трахнул, а ты уже забыл, как разговаривать? — он аккуратно заправил прядь выбившихся белых, как чистейшее серебро волос. — Или я так хорошо отсосал тебе, что ты припомнил мой титул? — Ты… прекрати нести этот вздор! — Не могу. — управляющий крепостью наклонил голову вбок, с любопытством разглядывая потерявший фокус взгляд юдекса и его все еще раскрасневшиеся щеки. — Когда я говорю все эти грязные вещи, твое личико выглядит так, будто ты жаждешь этих слов, жаждешь, чтобы я трахал тебя, заставляя изливаться снова и снова. — мужчина поднес тыльную сторону ладони судьи, слизывая сочащуюся с изорванной клыками кожи кровь. — Но последнее мы отложим. Сейчас я перевяжу тебе руку, потом накормлю бульоном, и ты съешь все до последней капли, а после — ляжешь спать. — Но ведь ты еще не… — Нёвиллет все никак не мог произнести это заветное постыдное слово. — Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. — Подумаем об этом, когда ты полностью выздоровеешь. Эмиссар с нежностью улыбнулся, собираясь встать с кушетки и продолжить заботиться о захворавшем драконе, но у последнего явно были другие планы. Тот вцепился в запястье герцога, и нахмурив брови, злобно на него уставился. — Я похож на слабака? Или тебе просто неприятно получать удовольствие от меня?! — Да как же ты не поймешь? — управляющий крепостью отчаянно застонал. — Ты весь горишь. — он коснулся ладонью горячего лба, отмечая, что температура после всех игрищ возросла. — Тебе нужно отдыхать, я просто хочу, чтобы ты поскорее выздоровел, и тогда обязательно… — В конечном итоге ты годен лишь на то, чтобы трепать языком? — зацелованные губы судьи раздраженно сомкнулись. — Ты сам, блять, напросился! — Ризли, оглушенный гневом, негодованием и липким осязаемым возбуждением, расстегнул ширинку брюк, стянул исподнее, высвобождая болезненно твердый, обжигающе горячий член. — Сожми свои ноги так крепко, как только можешь. — Что ты… — Это приказ! — непослушной от предвкушения рукой эмиссар прошелся вдоль ствола, распределяя терпко пахнущий предэякулят. — Давай, золотце, я больше не могу терпеть. — от жаркого влажного голоса, похожего на рычание дикого животного у юдекса скрутило живот в неясном предвкушении. Он послушно сжал бедра. В следующий миг меж них втиснулась темная налитая кровью головка, а колени накрыли цепкие пальцы герцога. Последний вновь двинул тазом, отчего липкий белесоватый секрет растекся по внутренней стороне ляшек верховного судьи. Горячо. Ризли пытаясь быть более аккуратным, медленно толкался навстречу пышущей жаром раскрасневшейся коже, но прошло не так много времени, прежде чем он несдержанно развернул Нёвиллета к себе спиной, ставя его в коленно локтевую и толкаясь в место, ближе к промежности мужчины. Это движение задело поджавшиеся от удовольствия яички, отчего с раскрасневшихся губ юдекса сорвался высокий мягкий совершенно не соответствующий его низкому голосу стон. И от осознания собственного конфуза дракон вспыхнул ярче кровоцвета. Управляющий крепостью что-то невнятно прохрипел, еще крепче обхватил задрожавшие бедра, срываясь на бешеный звериный темп, остервенело вбиваясь в жаркую скользкую от любовных соков узость, щекоча жесткими волосками раздраженные с красными полосами упругие ягодицы. Нёвиллет бессильно зажмурил глаза. Ему было слишком хорошо от этого бесстыдства творящегося в соединении их тел, было чудесно от жарких интимных прикосновений герцога к его соскам, напряженному животу и члену. Будто желая выжать все до капли, эмиссар вновь накрыл его своей мощной пятерней, проводя по всей длине и начиная надрачивать в такт фрикциям. Комнату наполняли шлепки, звуки влажных несдержанных поцелуев, запахи любви и похоти. Ризли в минуту особого исступления пропустил через пальцы длинные волосы дракона, оттягивая их на себя и приближаясь к шее, осыпая ее лихорадочными мокрыми поцелуями, скользнул выше, толкаясь языком в ушную раковину. Движения тазом стали более короткими, грубыми и быстрыми. Нёвиллет захлебывался в стонах, всхлипывал и скулил, теряясь в собственных ощущениях, руках эмиссара и приближающейся собственной разрядке. Было жарче, чем в жерле гейзера. Слаще, чем от глотка газировки. Юдекс бессильно прижался щекой к холодному месту на кушетке, стараясь удерживать дрожащие бедра. Его член пульсировал в мозолистой руке эмиссара, предвещая скорую кульминацию, и скольжение плоти между его собственных ляшек многократно усилилось. Кожа в том месте — красная и раздраженная неприятно саднила — это ощущение монотонной боли и несравнимого удовольствия, окончательно затуманили многострадальную голову судьи. Он уткнулся носом в подушку в попытке заглушить голос, но в последний момент герцог вцепился в тонкий подбородок, поднимая разбитое наслаждением лицо. — Кричи о том, как тебе хорошо! — измученный любовными утехами голос эмиссара звучал особенно низко и влажно. — Я хочу слышать тебя, золотце! И Нёвиллет кричал. Кончив второй раз, он совершенно измотался, отчего звучал не так громко и даже больше устало. Однако этого хватило, чтобы плоть Ризли запульсировала, и резко скользнув к истерзанным пальцами ягодицам, управляющий крепостью обильно и растроганно излился прямо на них. Горячая густая сперма медленно стекала по бедрам, пачкала обивку кушетки, но все о чем мог думать вознесшийся от удовольствия герцог: как хорошо смотрится его семя на раскрасневшейся коже. Даже как-то правильно. Ноги юдекса обессиленно разъехались. Сам он довольно растянулся на кушетке, волосы его разметались по спине и плечам, и этот затраханный удовлетворенный вид мгновенно заставил наблюдающего Ризли вновь возбудиться. Но сдерживаясь, он позволил себе немногое: провести пальцами вдоль длинных волос, скользнуть к ягодицам, захватывая собственную сперму, пачкая ею белые, как снег, бедра. И как только этот мужчина, имея такое совершенное лицо и безупречное тело, мог думать, что он может быть неприятен? Герцог вспоминал, как много раз дразнил простодушного дракона, заставлял смущаться или язвить в ответ, и наконец осознал, что ему не просто нравилась его реакция. Ему до одури нравился сам Нёвиллет. Он злился на него, гневался за те старые раны, что нанес собственным равнодушием юдекс, но еще больше он его желал. Желал его одобрения, желал его улыбок и разговоров. Всего чего угодно, лишь бы все это было адресовано исключительно ему. Эмиссар отогнал ненужные мысли, поднимаясь с кушетки. Он вновь взял в руки полотенце, промокнул его в тазу с уже остывшей водой и принялся стирать с тела судьи следы их совокупления. Последний лишь недовольно морщился от холода, но усилием воли принимал заботу, находя в этом нечто более интимное, чем секс. Ризли привел их обоих в порядок и попросил недоумевающую мелюзину подогреть бульон, принести сменную одежду и плед. Охранница исполнила приказ, лишь робко поинтересовавшись, как чувствует себя верховный судья. — Уже лучше, — мягко улыбнулся герцог, прежде чем закрыть дверь. Очаровательной невинной крохе явно не стоило знать, что сотворил он — невежественный похотливый волчара — с их нежно лелеемым юдексом. Ее маленькое сердечко не выдержит даже мысли, что не менее справедливый и беспристрастный дядя-эмиссар опорочил их «отца», воспользовавшись его уязвимым положением, и еще сильнее разобьется от того, что вообще-то отец сам был не прочь, чтобы его оттрахали, всячески поддразнивая слабовольного управляющего крепостью. Герцог помог Нёвиллету надеть пижаму и удобнее устроиться на кушетке, после чего укрыв того пледом и поднеся пиалу с в меру горячим бульоном к искусанным губам, приказал пить. — Горячо, — сделав глоток, недовольно сморщился юдекс, — и на вкус не очень. Я больше не хочу. — И что же мне в таком случае тебе принести? — Вино. — Издеваешься? — искренне возмутился эмиссар. — Никакого алкоголя пока ты себя плохо чувствуешь. Пей давай! И верховный судья, внимая нравоучениям Ризли, продолжал глоток за глотком поглощать легкий, немного соленый бульон с мелко накрошенной зеленью, морковью и маленькими кусочками курицы. Быть может, он и не любил человеческую еду, но из рук герцога он, кажется, готов был испивать яд и грызть кости — все что угодно, лишь бы забота этого человека не заканчивалась, а его взгляд ярких голубых глаз был всецело прикован к нему.