Тринити: Колыбель крематория

♬ blind watcher - my watching on the stars ♬

      Длинная рука тянется к дёргающейся от сквозняка горящей лампочке, ожелтившей крохотную кухню; подушечки пальцев, обжигаясь, плавятся, и тени на стенах перестают дребезжать. Намджуну кажется, что этот разговор – его последний шанс. Иначе дальше будет только хуже. Тэхён так и сказал: «Дальше будет только хуже, Намджун». Есть ли чья-то вина в том, что Намджун попал в их семью? Чувствовал ли что-то подобное и сам Тэхён? И можно ли было ему доверять? В его инициативе не было смысла. Пожалуй, он просто начал ощущать крах их семьи, как ощущает рыба судного дня колебания земной коры. Намджун отсчитывает до десяти, ломает расплавленные пальцы, укутывая их под бывшей белой скатертью, помеченной проплешинами от сигарет. Он сбивается на восьми, а потом начинает заново.       Звон ложки, меланхоличное движение рук Юнги, его сгорбленная спина, опущенные плечи. Тревожно, как в трясине в глухом лесу. Когда болото доходит до ноздрей, а под пятками – осколки костей. И нет ни голоса, чтобы позвать, ни сил, чтобы снова начать бороться за свою жизнь. Юнги чует, оборачивается, глядит своими тёмными глазами-колодцами. На дух не переносит. Они уже очень давно не оставались в комнате один на один. Становится не по себе. И этот разговор как русская рулетка.       — Мне никто из парней не рассказывает о том, как вы познакомились с Чонгуком, — торопливо начинает Намджун прежде, чем Юнги успеет атаковать его. Лампа над головой снова подрагивает, тени шевелятся, искажают стены. Сначала надо было закрыть форточку, а только потом поправлять лампу. — И... может быть, ты смог бы?..       На что он надеется?       Как же он не может понять, что причина их несчастья в его существовании?       Юнги закрывает глаза, впадая в безысходное оцепенение.       Ему плохо, потому что плохо Чонгуку. И его надо спасать.

✺————— Глава 1: Знакомство —————✺

      И все слова сразу стали бессмысленными. У них не было ни цвета, ни значения. Были важны только эмоции, было важно только заведённое сердце, оно работало на износ. Во имя него.       Наушникам исполнилось два года, и последние пять месяцев Юнги не находил денег, чтобы купить себе новые. Он пытался накопить на зимнюю куртку. Наушники трещали, булькали, но всё ещё работали, и Юнги берёг их, потому что не мог вообразить себе дорогу до школы без музыки. Мир вводил его в ужас, Юнги не хотел думать о том, что впереди его ожидает ещё целая жизнь. Не хотел думать о том, что после смерти есть загробная жизнь. Тогда в их рождении не было абсолютно никакого смысла. Юнги не скручивал наушники, а аккуратно вешал на шее, как цепочку с крестиком, не теребил бессмысленно пальцами, не растягивал. Окружающий мир без музыки был для него слишком настойчивым, невыносимым. В тот день, когда наушники надрывались в завершающем припеве «Sonne», Юнги впервые увидел Чонгука.

♬ rammstein - sonne best part (slowed) ♬

      Чонгук проплыл по школьному коридору мимо него, скованный тенями размазанных силуэтов. Опущенная в трауре по неизвестному голова, глаза – Марианская впадина, пальцы-спицы, тело – хрустальная ваза. Замедленная съёмка между вколоченными надгробиями, поминальная чёрная фата, покрывающая голову, и обволакивающая чёрная мантия. И Юнги полюбил этот момент. Он проплыл мимо, словно парил над полом. На лице горело созвездие Ориона, Юнги отметил на нём семь звёзд, кулаки, смятые в карманах школьных брюк, вибрировали от тоски по несуществующим прикосновениям. Юнги не расслышал, когда левый наушник, издав последний хрип, вывалился из уха и начал шататься вдоль тела, как труп повешенного. Чонгук продвигался вперёд, следуя за кем-то, аккуратно избегал столкновений с другими плечами, не прикладывая сил, и не поднимал взгляда от своих ног. Наверное, хоронил себя под школьным плинтусом. Воздвигал надгробие из плитки. Вмазывал в напольные швы свои идеи о выстреле в голову под погребальный звон мыслей о слабости духа. И Юнги прочувствовал в этом жесте что-то неподдельно родное, их объединяла тошнота от мира. И если Юнги искренне обнажал её, то Чонгук прятал в скомканных взглядах.       С такими людьми, как Чонгук, никогда не было страшно прыгать в пустоту с двадцатого этажа или заходить под несущийся поезд. И он не передумает в самый последний момент, потому что уже давно всё решил и просто смирился, ожидая окончания срока годности своей жизни.       Стена оттолкнула от себя Юнги, и он, шатаясь, начал следовать за Чонгуком – его манила мечта о совместном самоубийстве. Только с ним, до конца жизни. Глаза, расширенные от родного запаха одинокой души на другой конце коридора, нацеливались на сгорбленную фигуру с опущенной головой и разрезали перед собой толпу. Он шагал, не видя перед собой никаких преград. Картина траурного Чонгука, скорбящего по чему-то сакрально-личному, кристаллизировалась, и Юнги изнывал от перманентного желания раздробить её в крошку и слизать. Мгновение. Столкновение. Предупредительный удар в плечо. Язвительное «Крематорий» в спину. Вспышка. Он потерял его из виду. Злость. Ответная реакция. Стонущие костяшки. Разорванные наушники. Выговор в директорском кабинете. Голос, пронизанный предупреждением: ещё одна выходка, и его исключат. Но Юнги не был виновен, что они сгорели. Наушники было жаль, но ещё жаль было упущенного шанса. Они обязаны встретиться ещё раз. Юнги знал – это судьба. Несчастная, покалеченная, избитая.

♬ dolphin - я хочу умереть & йожик - все проиграли ♬

      В глазах помутнело, как при третьем веке. И Юнги не знал, куда смотреть, поэтому заглянул в самого себя до боли в натянутых нервах глазных яблок. Расфокусированный взгляд ныряет в вязкую лужу скопившихся на дне души отходов. Внутри Юнги – городская свалка и сплетенье сточных смердящих труб. Он вытянул ноги, и ему казалось, словно они достигли противоположной стены вагона, челюсть перестала трещать, Юнги разорвал спаянные зубы и пропихнул между них сигарету. Он может выдвинуться в путь.       Он выбрал самую свежую одежду (от каждой вещи в сумке пахло телом и потом), побрызгал на неё одеколон, посмотрел на себя через разбитое зеркало – отвратительно. Невыносимо. Всё как обычно. Апогей желания схватиться за складку на затылке, подцепить ногтями, содрать кожу, проглотить вопль ненависти, подавиться собственной ничтожностью, забить слабостью перед самоубийством трахею, как чашу трубки для курения. Задохнуться. Захлебнуться. Он не знал и не понимал. Кожаная чёрная куртка, чёрные джинсы с разрезами (Юнги случайно соскользнул, когда перепрыгивал через рельсы, и пришлось симметрично разрезать ткань на другой ноге), чёрная футболка, накинутая на майку, чёрные конверсы с фенечками вместо шнурков, чёрные солнцезащитные очки. Те самые очки Сокджина. Хоть он тогда и оскорбился, но они помогали. Цвет лица нездоровый. Юнги не знал, чем пах, но явно не собой. Юнги уже давно не помнил, чем пах. В детстве он пах грудным молоком, когда стал чуть взрослее – песком и драками, а сейчас... грязью и ненавистью к самому себе. И как на него отреагировала бы собака? Заскулила? Завыла? Зарычала? Загрызла? Юнги не хотел, чтобы люди по его глазам узнали что-то о нём, чтобы спрогнозировали его линию жизни. Да, она изогнутая и поломанная, но всё ещё линия. Очки – единственное спасение от людей, без них они глядели бы на него, как на тухлую рыбу на витрине. А узнав поближе – как на собственную карточку с диагнозом душевной болезни. Это не то чтобы раздражало. Юнги и без них знал. Он не любил это.       Он нашёл в автомате застрявший проездной, залез в автобус, в вечернее время суток на него никто не обращал внимание, они только чуяли его запах, принюхивались, но не видели его – очки защищали. Они возвращались к своим газетам. Но людей Юнги всё равно не любил. Эй, ты, ублюдок с кривым лицом, ещё раз облокотишься – череп раскрою. Он ненавидел общественный транспорт. Сарай с отходами, набитый отвратительным, гниющим мясом. Мясо зашевелилось, отгоняя мух, и с новой силой начало распространять запах разложения. Юнги накрыл рот, подавляя рвотный позыв. Нет, ему показалось. Но на лбу выступил пот. А зачем тебе такая короткая юбка? Что ты пытаешься под ней скрыть? Или открыть? Отсутствие белья? Проклятье. А почему бы тебе не выбросить своего орущего ребёнка в окно? Смять его, как картонный стаканчик, и пропихнуть в форточку. Его подхватили бы ветер и автомобильные шины. Его тошнило и укачивало. Не выдержал. Вывалился из автобуса и, не доковыляв до кустов, сблевал на землю, широко расставив ноги и уперевшись в колени ладонями. И какого чёрта ты уставались, плесень морщинистая? Не видела, как блюют люди? Может, ты, изголодавшая, хочешь слизать мою вывернутую наружу душу с земли? Видишь – мне тошно от вас всех. Нет у меня никакой смертельной болезни. Да разве блюют от СПИДа или от рака?! Я чувствую себя отлично.       Надо раздобыть семечки, думал Юнги, нащупав остатки с прошлого раза на дне кармана. Ему надо чем-то питаться. Семечки идеально отвлекали от кислотных мыслей.       Он расправил сигарету, посмотрел на её изломы, прикинул что-то и поджёг. Получилось! Затянулся, и его снова потянуло блевать. На этот раз он нашёл урну и, вцепившись в неё, чтобы не потерять равновесие от карусельного мира, сблевал в неё. Он, зажмурившись одним глазом, глядел на водопад своих рвотных масс, растекающихся по мусору на дне урны. Он боялся выблевать свои органы на газетные заголовки, на упаковку из-под молока и сигарет, на скомканную карту, на выброшенные билеты, на свои надежды дожить до завтрашнего утра. Люди на остановке не переставали смотреть на него – очки совсем не спасали, потому что он был слишком громким, и у этих тварей был отличный слух; хоть они и были слепы, они угадывали его местоположение по рвотным звукам. Но пусть весь мир катится к чёрту, Юнги хотел блевать. Из заднего кармана джинсов он вынул порванную салфетку, вытер рот, закинул жвачку, чтобы перебить кислый запах во рту, и, прижавшись к стене, направился в метро. Свободные места. Отлично.       Постепенно его начало отпускать. Рекламные плакаты и голос, объявляющий станции. Проклятье. Проспал! Он выпрыгнул из вагона, пересел, двинулся в обратную сторону. Зачесался живот. Почесал. А дальше – хуже. Дальше зачесались все остальные части тела: руки, ноги, задница, шея, голова, мозг, пятки, под веками. Люди на него не смотрели. А что Юнги мог поделать, если у него зачесалось? Он хотел почесать кишки изнутри. Он вышел на своей станции, в ближайшей точке купил воды, осушил её на половину, вышел из метро. Звонок. Привет, Гильза. Ты смеёшься? Одолжить денег у меня? Тебе уже никто в долг не даёт, всё ясно. Но иди ты. Вспомни, как я отдал тебе свою рубашку, когда тебе не в чем было идти домой. Ты мне её так и не вернул. Да, конечно, ты её передал с Менделеевым. Только я с ним не виделся уже год. Ну что теперь поделать? Нехрен было отдавать кому попало. Нет, делить с тобой одну полку я не собираюсь. Я помню твои выходки с нашей последней посиделки. Ага, удачи. И его снова потянуло блевать. Он нашёл уборную, забежал в кабинку, поднял стульчак и сблевал. На этот раз он выблевал из себя только звуки, эхом отпрыгивающие от плитки, блевать больше было нечем. Последняя еда, которую он ел, вышла из него ещё в урну.       Что, дружище, понимаешь? Молодец.       Он поправился, поставился, а затем почувствовал, как его тут же начало трясти. Ноги не вытянулись, как желейный червяк, но произошло что-то странное. Словно мир осыпался. Он опустил стульчак, поправил плёнку, осел, закурил. Вместо осыпавшегося мира – идеально белая дверца кабинки. Пальцы дельфинами нырнули в карман, нащупали старый маркер, Юнги с изломом губ наклонился к дверце, крышка поскакала куда-то по полу. Чёрт! Маркер больше не писал. Юнги хотел оставить миру послание, но ничего не вышло. Вселенная сегодня настроена против него. Она не хотела, чтобы твари видели, как он желает отправиться им нахуй всем. Иначе почему она выслала на него столько рвотных испытаний? Как же ему выйти наружу, если под ногами вместо пола – полихромное озеро?       Ноги едва сгибались в коленях, суставы бряцали, как мелочь с ключами в кармане, Юнги ощущал себя забетонированным изнутри, и скелет стенал и крошился. Он передвигался неторопливо, боязливо оглядывался, постоянно поправлял очки на переносице – она, раздражённая, пульсировала от боли, – а улица не заканчивалась. До чего же она длинная, где у неё наступит конец? У всего есть конец. Почему люди так странно смотрели? Что? Со стороны Юнги напоминал терминатора? Не смотрите! Не смотрите на меня так! Нет, я не уделанный, вы ничего обо мне не знаете! Лавочка – спасительный остров. Юнги – единственный действующий герой развернувшейся рвотной трагикомедии. А он проглотил жвачку или сблевал её в унитаз?       Через несколько километров беспамятства на скорости сто восемьдесят в час Юнги добрался до квартиры, их неприступного логова. Его встретило бледное лицо, окольцованное глубокой мыслью, настолько глубокой, что корни достигли двадцати метров. Лицо даже не поздоровалось, сползло по стене и растеклось под тумбочкой. Юнги перешагнул, обшарил глазами квартиру в полумраке, пока не увидел гирлянду в соседней комнате. Безвольные тела, разбросанные валетом, отозвались слабым приветствием. Юнги не стал снимать с себя куртку, потому что был уверен, что она исчезнет так же, как и все остальные, а эта куртка у него последняя. В старой зимней он ходить не сможет, поэтому и копит на новую. Чужие взгляды-озёра смотрели в потолок, ищут загадочную точку на излюбленной белой картине, покрытой трещинками откровений. Что, говоришь? Ну... есть у меня... отвали! Я сдохну утром, если не поправлюсь. Не, я бы продал, глядя на тебя, из жалости, конечно, но я себя больше жалею. Продал бы, но одолжить не одолжу. Вот Горынычу одолжил бы. Горыныч всегда долги возвращает, а сверху что-то прикольное даёт. Но Горынычу щас и без моего дерьма хорошо. Эй, слышишь меня? Я с кем говорю? Ну, висни. А я пойду выблюю из себя кости. Юнги вышел на кухню, в темноте нащупал раковину и сблевал на гору посуды недельной давности. От неё так сильно пахнет протухшей едой и раздавленными насекомыми, что Юнги начало тошнить сильнее. Эй, выжившие, у кого-нибудь есть семечки? Я не успел зайти, думал, не успею. Орешки? Орешки даже лучше. Но сейчас бы банан, конечно. Или ананас. Нельзя на голодный желудок? Что же ты раньше молчал, дружище? Мороженое? Да, мороженое я затолкал бы в пустой желудок. Я ел фисташковое мороженое, а потом пошёл блевать... вот это был кайф! Захотелось съесть это ещё раз, а потом снова проблеваться мороженым! Но я не стал почему-то повторять. Почему? Не помню. А помнишь Сизую? Она како-то накупила фруктов, заперлась в ванной, а потом грызла в одиночестве целый пакет и блевала. Ела и блевала. Наверное, фрукты очень любит. А пойдёмте прогуляемся! Только подальше от полицейских, мне вообще с ними нельзя пересекаться. Да, вернут моему дяде. Покатаемся на автобусах! Или купим билеты на последние деньги и укатим на поезде в Пусан. Толку сидеть в этом гнезде и блевать друг на друга?       На улице тварей меньше не стало. Только больше. Вылезли из своего логова. Юнги снова вжал очки в переносицу. Словно кто-то разворошил муравейник. Они раздражали и душили. Они остановились в опустевшем Макдоналдсе. Из одного стакана, но из разных трубочек пили Пепси, обгладывали картошку и пытались посчитать, сколько им придётся отдать за пять бургеров. У Юнги не хватило денег, и тогда остальные пожертвовали ему остатки картошки с самыми сострадальческими лицами. Юнги пытался вчитаться в рекламу игры в журнале, который он подобрал за кем-то, но глаза дырявили страницы. Точнее, один глаз. Второй глаз был закрытым. Стоило ему только открыться, как мир начинал двоиться, и Юнги не понимал, к какому из миров он принадлежал. Когда слова сжались в стайку птиц и вылетели со страниц, Юнги понял, что ему на сегодня хватит. Уже поздно. Мне надо выспаться, потому что завтра тяжёлый день. Да, обязательно увидимся. Да, напишу, как приеду. Путь обратно лежит через трамваи и автобус. Ну и хрен с ним – вытерплю. Похрен. Вообще всё похрен. Телефонные гудки.        «Может быть, нам пора уже начать жить? Пора начать меняться?!»       Юнги знал, что они оба в это не верили.       Занавес.