Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 2: Так ты, значит, шелкопряд? —————✺

♬ system of A down - lost in hollywood ♬

      Уже в двадцатый раз Юнги перечитывал один и тот же абзац, пытаясь внедрить его в структуру измождённого мозга. Но что-то не получалось. Не подходило по форме и объёму. Возможно, дело в том, что учение Фрейда о «СверхЯ» – совсем не для Юнги. Ему едва ли удалось осилить одну треть книги, и даже пересказать прочитанное он не сумеет, потому что это – превыше его сил. Он отложил книгу в сторону, посмотрел на время, отсчитал, что до будильника ему осталось спать три с половиной часа, и, затушив свет, попытался уснуть.       Ему не далось ни чтение, ни сон.       От чтения отвлекал скуренный косяк, а от сна отвлекали воспоминания о Чонгуке, который вспыхивал радугой в голове и с которым Юнги ещё не успел познакомиться. Он только выглядывал его в коридоре, искал ту самую траурную макушку, но когда находил, то вся смелость таяла, стекала на пол. Ему было отчего-то тревожно. Он не мог описать источник своей тревоги, он не боялся Чонгука, Чонгук привлекал его, но привлекал так, как выступ водопада, как падение снежной лавины, как искрящиеся раскаты грома над головой.       Через знакомых Юнги нашёл почту Чонгука, пообщался с его бывшими одноклассниками и поинтересовался о нём у преподавателя, которому доверял, несколько раз он пытался написать ему сообщение на мыло, но ни одно из них так и не отправил. Иногда мысли о Чонгуке ему удавалось заглушить употреблением или сменой на подработке на заводе. Вещества всегда отлично растворяли мозги, но к этому методу Юнги прибегал крайне редко и чаще предпочитал пару бутылок Hite в одиночестве.       Он знал, что родной отец Чонгука ушёл из их семьи, что из всего класса он дружил только с двумя одноклассниками (о, Юнги прекрасно о них наслышан), что был крайне необщительным и закомплексованным подростком, который под чужим давлением мог делать многие вещи, даже если они ему не нравились. Чонгук учился неважно, как и Юнги, но не прогуливал занятия, а если его друзей не было в школе, то почему-то мог легко нарваться на неприятности.       — Зачем тебе потребовалось с ним дружить? — удивился Такамаса с деланным удивлением. — Он из компашки Чимина. Это добром не кончится. Прекрати приглядываться к нему, он более проблемный, чем это кажется с первого взгляда.       Задумчивый взгляд суженных глаз. Юнги кусал нижнюю губу, сдирая кожицу, языком он ткнулся в ранку на внутренней стороне щеки. Однажды он прокусит её и будет всегда ходить с рваной раной, как на джинсах. С этим нужно что-то делать.       — Я знаю, Мив, поэтому и приглядываю.       — Нихрена не понимаю. На кой чёрт тебе сдалась эта малявка?       Юнги нахмурил брови и недовольно посмотрел на парня. В ладонь проползла зажигалка, она всегда оказывалась там, когда Юнги о чём-то думал.       — Ты к чему этот бред щас несёшь? И без тебя тошно. Мне надо с ним как-то познакомиться.       — Ну, я знаю, что он часто ошивается на заброшках.       — Откуда такая информация?       — Наши его пару раз видели. В районе Пуам-дон.       — А вас туда каким ветром? —Юнги не переставал изумляться.       — Эй, забудь, это старая история.       Юнги, дёрнув плечами, и вправду не стал акцентировать на этом внимание. К своему списку он добавил пункт со страстью Чонгука к заброшенным зданиям. И после этого его спрашивают, почему он приглядывает за ним? Попытка подчерпнуть адреналина? Попытка повысить самооценку? Вызов самому себе? Интерес к прошлому? Одиночество? Причин очень много, и Юнги мог его понять.       И встретились они снова, когда Юнги возвращался в трамвае со смены. Он прятался от пассажиров за своими чёрными очками – хотя был трезвым – и, притулившись к стене, вчитывался в газеты в руках людей и схемы на стенах. Его наушники порвались в последней потасовке в школе, и он не мог позволить купить себе новые (а дешёвые ломались буквально спустя неделю, поэтому Юнги не видел в них смысла). Он сразу узнал его траурную макушку, Чонгук, как всегда, не поднимал головы и, трогательно прижав колени друг к другу, плёл одну из фенечек, прицепив её к джинсе на коленях булавкой.       Юнги начал осторожно сокращать расстояние между ними, а потом, когда встал уже вплотную, его задел проплывающий пассажир, который даже не заметил его существования – это всё из-за очков, – и Чонгук наконец-то поднял свою голову. Юнги опомнился и снял чёрные очки, иначе Чонгук его не разглядел бы.       Молчаливые чёрные глаза, которые смотрели внутрь Юнги. Круглые. Невозмутимые. Строгие. С налётом изнеможения. Цвета чёрной бездны, на которую нельзя долго смотреть, иначе она тоже будет смотреть в тебя. Он видел его глаза, прочитал их. Красноречивый взгляд, которым можно заменить любое слово. И у Юнги спёрло дыхание – Чонгук увидел его прежде, чем он снял с себя очки-невидимки. Родственные души, спаянные судьбой. Всю прежнюю свою жизнь, проведенную без Чонгука, Юнги тут же возвёл в ноль. И он понял, что влюбился в него ещё в том самом школьном коридоре.       — Мы знакомы?       Юнги показалось, словно скромные слова Чонгука бабочкой с высушенными крыльями вырывались из него быстрее, чем шевелились его губы. Невозможно. Голос у него уже взрослый и окрепший, приятный для слуха, но тихий, поэтому Юнги ненадолго растерялся.       — Мне кажется, я тебя где-то видел.       В прошлой, позапрошлой, позапозапрошлой или этой жизни?       — Извини, — пальцы судорожно сжались на коленях, ногти истерично пробороздили джинсы, и Юнги понял: плетение для него – снятие стресса. И общественный транспорт для него – такой же стресс. Просто он ещё не знал про уловку с чёрными очками.       — А мне всё-таки кажется, что мы с тобой где-то встречались, — не переставал Юнги, вцепившись в перекладину, он глянул на соседнее свободное место и присел без разрешения. Когда он волновался, то напрочь забывал обо всех манерах. Но с Чонгуком ему следовало быть деликатнее, потому что он, насторожившись, еле заметно отодвинулся. Его очень легко спугнуть. — Где ты бываешь?       — Нигде. Ты из старой компании Джина? — ему было некомфортно, он оглядывался и пытался понять, сможет ли выскочить на следующей остановке. А за ним не побегут?       — Джина? — не понял Юнги. — Мне кажется, на каком-нибудь фестивале.

♬ земфира - искала тебя (slow+reverb) ♬

      — Наверное. — И он снова опустил голову. Едва ли выдержал три минуты. Юнги не удалось установить с ним зрительный контакт: Чонгук смотрел то ему за спину, то на потолок, то в окно, то вглядывался в газету пассажира напротив.       У Чонгука были отросшие чёрные волосы, извивающиеся слабыми волнами, зашуганный взгляд, страх перед людьми (Юнги знаком этот запах), несколько клубков мулине, торчащих из карманов, маленький рюкзак, который он подмял под своим боком, и несколько проколов в двух ушах. Одет он был в свободные тёмно-коричневые штаны, в чёрную футболку размера XXXL, серую толстовку на молнии и в белые массивные кроссовки, исписанные маркером или какой-то краской. Скромный. Пугливый. Настороженный. С рефлексами. Но без навыков общения. Юнги не знал, как ему продолжить разговор, он не хотел, чтобы их диалог закончился на этой неловкой ноте.       — У тебя здорово получается, — и слова как-то сами по себе выходили. Юнги опустил взгляд на свои конверсы и, подняв одну ногу, продемонстрировал их Чонгуку. — Глянь.       Чонгук, отвлекаясь от плетения, завороженно разглядывал грязные фенечки вместо шнурков. Они были потрёпанные, с нестираемыми пятнами грязи, впитавшие в себя десятки историй и запахи ночного города и бензина. Он хотел прикоснуться к ним, чтобы перенести на себя воспоминаний чужих фенечек, но вовремя пришёл в себя – это личное, сакральное. Нельзя притрагиваться к личному без разрешения. Но разрешения он постеснялся спросить, а Юнги воспринял это как брезгливость. Он смутился и опустил ногу.       — Клёво. Сам? — шорох голоса, перебиваемый движением трамвая. И Юнги, чтобы расслышать, ближе наклонился к Чонгуку. От него пахло костром. Или только показалось? Хотелось обнять его. Заползти руками под серую кофту.       — А? Нет. Мне подарили. Я как-то давно был знаком с одной хипстерской тусовкой. На прощание девчонка оттуда мне их подарила, сказала, носи, друг, и не забывай нас.       — Не забыл?       — Не, время от времени вспоминаю о них. Тем более напоминалка вечно перед глазами. Так ты давно плетёшь? У тебя очень ровный узор.       Из Чонгука вырвалось только крохотное «Спасибо», у него были худые красивые пальцы с покрасневшими костяшками, подушечки пальцев скромно разглаживали и распутывали спутавшиеся нитки мулине. Чонгук напоминал Юнги тутового шелкопряда. На самом деле, ни Тэхён, ни Сокджин, ни Чимин не знали о его маленьком увлечении. Он занимался плетением либо в транспорте, либо поздно ночью дома у себя, когда они переставали кричать или бить его и ложились спать. Этот странный безымянный парень стал его первым свидетелем его скромной веры плетения, он верил в её исцеляющий эффект. Ниточная медитация на фоне стрекота цикад или звуковых сигналов трамвая. Он вдыхал на красной, а выдыхал на жёлтой.       — Так ты, значит, шелкопряд?       Чонгук поднял озадаченный взгляд к потолку. Было ясно – он не понимал.       — Ты мне напомнил тутового шелкопряда. Только вместо кокона из непрерывной нити ты плетёшь фенечки из мулине. Придаёшь им смысл, чтобы крошечный вклад внести, да? Сначала вечно голодная гусеница, а потом куколка. И ты знаешь, как получают натуральный шёлк?       Чонгук помотал головой, но он уже смотрел себе под ноги. Почему этот парень говорил с ним о таком?       — Из этого кокона шелкопряда. И люди у себя на фабриках умертвляют куколок горячим воздухом, они задыхаются внутри. Нельзя, чтобы куколки выбрались из кокона, потому что они выделяют ферменты, которые разрушают нить. Звучит немного жестоко, не думаешь?       Чонгук безразлично дёрнул плечами.       — Я знаю один анекдот. Подходит как-то паук к шелкопряду и спрашивает: «Ты здешний?» Шелкопряд отвечает: «Нет, я Тутовый», — и сдавленно посмеялся. От Чонгука не поступило ни одной реакции.       Юнги, подметив ещё несколько сплетённых фенечек на собачках на рюкзаке Чонгука, спросил:       — Ого, у тебя их так много, а ты их продаёшь?       Чонгук, поджав губы и перестав массировать узоры, замотал головой. Кровь прилила к его щекам.       — Жаль, я бы очень хотел у тебя купить хотя бы одну. Только надо придумать, куда её нацепить. Если бы у тебя была какая-нибудь одна длинная фенечка, я использовал бы её вместо ремня! — пытался прикинуть Юнги и удобнее развалился на кресле, сцепив руки на груди. Закат, дырявящий крону деревьев, размазывался по его лицу оранжевым теплом. — А если длинных нет, то я прицепил бы её на собачку куртки. Мне ещё значки нравятся, но на эту куртку приделать не успел, они у меня остались на прошлой джинсовке. — На самом деле, Юнги не планировал дырявить иглами свою кожанку, просто продолжал говорить то, что первым приходило в голову, и успевал отсеивать неподходящие фразы.       Чонгук перестал сжиматься и чуть расслабился, он запихнул руки в карманы и чуть раздвинул ноги, устав от своего положения.       —Так ты и вправду не продаёшь?       — Н... не знаю, раньше меня не просили...       — Я купил бы у тебя одну за восемь тысяч.       К чёрту наушники, Юнги и без них потерпит ещё несколько недель, а вот без фенечек Чонгука – не сможет.       — Не, я отдал бы тебе побольше, они стоят гораздо дороже, но у меня из налички сейчас только восемь штук. Восемь с половиной.       Стояла тёплая погода, и Юнги забыл, куда он ехал, забыл, на какой остановке ему выходить, и совершенно не слышал голоса людей.       — Я отдам тебе её просто так.       — Правда?! Охренеть, да ты крутой! И я могу выбрать, какую захочу? Круть! Это всё, что у тебя есть с собой? Так, давай взглянем. Вот эту хочу, — палец уткнулся в белую фенечку с лягушками. — Лягушка у тебя прям как настоящая!       Чонгук тут же отцепил от рюкзака фенечку и, не задумываясь ни секунды, протянул её Юнги – в качестве дара, в качестве подношения, в качестве благодарности. Соприкосновение пальцев. Юнги успел прочувствовать их пугливое тепло. Пальцы, набитые лаской и нежностью. Он хотел расцеловать их. Исколотые булавкой. С погрызенными ногтями. С оторванными заусеницами. Как у него самого. Наверное, думал Юнги, Чонгук хотел, чтобы кто-нибудь в этом мире его признал. И он хотел таким образом отблагодарить. Он зависим от чужого внимания и любви. Именно этого ему не хватало в жизни.       — Чёрт, у меня совсем нет того, что я смог бы предложить тебе взамен! — он рассеянно ощупал все четыре кармана своей куртки. Не мог же он принять вещь от другого человека просто так.       — Не надо.       — Не, не, надо. Это не по-христиански. У меня только... зажигалка есть, — Юнги покрутил перед любопытными глазами Чонгука своей старой зажигалкой, которую он сам заправлял, когда заканчивался газ. Стальная, в царапинах, с наклейкой и чьей-то подписью. Для Юнги эта зажигалка значила многое, но Чонгуку не жалко.       — Красивая. Оставь себе.       — Ладно. Придумаю что-нибудь. Кстати, меня Юнги зовут.       — Чонгук.       Юнги хотел ответить: «Знаю», но спохватился. Его могут не так понять. Он, конечно, мог оправдаться, что на каком-нибудь фестивале они перекинулись парой фраз, но тогда возникнут новые вопросы, а Чонгуку Юнги врать сложно.       — Ты едешь домой?       — Нет.       — А куда?       Чонгук не торопился с ответом, он глядел в окно перед собой, разглядывал подтаявшие после дневного солнца облака. Он почесал нос, шмыгнул, на мгновение взглянул на Юнги – точнее, на его туловище – и наконец ответил:       — Из дома.       «Разговорить его было куда проще, чем я предполагал, — думал про себя Юнги, — он мне не доверяет, но мы с ним едва ли знакомы».       — На вечеринку?       — Нет.       — Ну да, ты не похож на тусовщика.       — На Ахёндон.       — Ахёндон? — переспросил Юнги, приподняв брови.       Действительно. Такамаса ведь на днях говорил, что Чонгук любил обследовать заброшенные здания, а на Ахёндоне полно незаконченных строек. Но почему в такой поздний час? Совсем скоро начнёт смеркаться. Этот пацан явно не боялся темноты и высоты.       — Там друзья.       «Не Чимин ли часом?» — спросил про себя Юнги.       — Уезжаешь из дома в поздний вечер, чтобы встретиться с друзьями? У тебя добрые родители, мои бы мокрого следа от моих мозгов не оставили.       Чонгук ничего не ответил. Он начал собираться: отцепил булавку от джинс, завязал в косичку конец недоплетённой фенечки, затолкнул набор в рюкзак, застегнул кофту, завязал резинкой с запястья хвостик на затылке. Его лицо открылось, на лоб спадали несколько волнистых прядок, глаза – в пол, руки – между коленей. Он выглядел так, словно ехал куда-то в полном одиночестве и словно он забыл про собеседника рядом с собой. Юнги для него больше не существовал.       — Но слушай, ты уверен, что ты сел на тот транспорт? Я здесь давно уже езжу, и здесь нет нужной тебе остановки. Тебе проще было сесть на третий автобус. Или на пятый. Может, лучше спросим у местных, а?       — Так удобнее.       — Но тебе придётся шуровать до туда пешком.       — Да.       — И тебе не в падлу?       — Нет.       — Очуметь, ну ты даёшь, Чонгук, ты, видимо, любишь свежий воздух и вечерние прогулки. Лично мне было бы лень преодолевать такую дорогу. Даже ради друзей. Слушай, раз мы тут с тобой так внезапно встретились, может, обменяемся контактами? — Юнги тут же нырнул пальцами в карманы, выудил оттуда телефон и приготовился.       А Чонгук, потупив взгляд, не знал, как отреагировать. Чимин говорил ему не давать свой номер посторонним людям. Только самым надёжным. Юнги он знал всего лишь пол часа, если не меньше. Он совершенно не помнил его ни с какого фестиваля, возможно, они где-то и встречались, но точно не тогда, когда Чонгук был трезвым, потому что он запоминал каждого, кто обращал на него внимание – а таких людей очень мало. Уже через остановку ему придётся выйти, а взгляд Юнги, испытующий, не потерпит возражений и отказа. Чонгук ненавидел отказывать людям в принципе, всегда на всё соглашался и стремился помочь каждому, кто к нему обращался с вопросом о помощи. Он встал с места, разгладил складки на джинсах, поправил лямку рюкзака и всё так же не смотрел на Юнги. В конце концов он сдался и забил свой номер в его телефон.       — Ты сейчас выходишь, да? А мне вот ещё ехать и ехать.       Чонгук никак не прокомментировал его жалобу. Слишком много тревожных мыслей копошилось в его голове. Не зря ли он поделился своим контактом? Не совершил ли ошибку? Не пожалеет ли? А если Чимин узнает? Он же расстроится. А если этого Юнги подослали к нему из полиции? Если они пытаются выйти на Сокджина? С ним никто не бывает приветливым и дружелюбным просто так. Только из личной выгоды. Он никому не нужен.       — Может, мне прогуляться с тобой, чтобы тебе не скучно было? — пустил вопрос к потолку вагона Юнги, закинув руки под голову. — Я редко сейчас гуляю, учусь, работаю, еле спать успеваю. А в этом районе ни разу не был. Но слышал, там круто. Твои друзья далеко отсюда тусуют?       — Да.       — Что «да»?       — Ничего.       Чонгук, смущённый, отвернулся от Юнги, скрыл пунцовые щёки под выступившими локонами. Юнги очень привлекательный, но неугомонный.       — Так что, прошвырнёмся? Я тебе пару анекдотов расскажу. Могу даже по алфавиту начать.       — Нет, — вылетело в открытую форточку и растворилось под шинами автомобилей. Солнечные брызги оросили чёрные волосы Чонгука.       — Жаль. Но если честно, не знаю, зачем попросился, я жуть как устал, и вряд ли у меня было бы желание тащиться из Ахёндона в свой район. Просто скучно, наверное. Не знаю. Давай как-нибудь встретимся с тобой, да? — для себя Юнги решил, что больше не отцепится от этого парня. Они созданы друг для друга. Не как Сид и Нэнси, или Гэрри и Мэрион, или Дэн и Кэнди, а как Арагорн и Арвен, как Мортиша и Гомес, как Парис и Елена.       «Почему он такой настойчивый? Что он от меня хочет? Может быть, его стоит заблокировать? А если он проследит за мной? А если он не один, и они хотят окружить меня? Стоит позвонить Чимину, — истерично рассуждал Чонгук, — чтобы они встретили меня. Нет, идиот! Стоит вообще свернуть в другую сторону, сделать крюк, пересесть на другой автобус и доехать другим маршрутом. Точно».       — Я в субботу и воскресенье обычно занят, но в пятницу вечером могли бы пересечься, как думаешь? — Юнги подскочил со своего места, когда Чонгук, помявшись, шагнул навстречу к дверям, уже готовясь сойти на своей станции. Тёплая обнадёживающая рука на плече – он не тот, кто хочет причинить ему вред. Чонгук оглянулся на его пальцы. Проглотил ворох тревожных мыслей. Выдал осколок улыбки. — Я тебе напишу, окей? — кинул обещание ему в спину промеж лопаток. Чонгук не посмотрел на него даже под конец поездки. — Давай, удачи! — и не попрощался.       Двери закрылись, улица проглотила Чонгука целиком, Юнги сквозь трясущиеся стёкла наблюдал, как тот, обойдя толпу людей, двинулся по диагонали. Всё такой же трогательно сжавшийся, борющийся с окружающим миром и с самим собой. Юнги, мечтательно вздохнув, забыл о своей станции и проехался до конечной. Сегодня ему всё же прошлось пройтись пешком.

✺————— Я что-нибудь обязательно придумаю —————✺

      Юнги ненавидел четверг, как и все остальные дни недели, но четверг – особенно сильно. Чтобы расслабиться после работы, обычно Юнги употреблял что-то в одиночестве, потому что со смены он возвращался поздно, все друзья и знакомые были разбросаны по всему городу, и добираться до них не особо выгодно. Недавно кто-то поделился с ним опием и посоветовал скурить. Юнги в принципе никогда не кололся – и не собирался, – поэтому этот вариант его вполне устроил. Он наугад отделил себе дозу, пожарил на сигарете в пустой бутылке из-под «Пепси». Первая доза – экспериментальная, Юнги не знал, какой эффект ему ждать и какая будет реакция организма, но умереть в вагоне он не хотел. Перед употреблением он выпил пару таблеток против рвоты и тошноты. Вдохнул. Прислушался. Ничего. Лёгкий эффект флёра и режущее чувство на стенках горла.       Он засёк время и, облокотившись на стену, стал ждать, время от времени поглядывая на телефон. Ему нечем было заняться до прихода, на телефоне был маленький заряд, от книг клонило в сон, живот был набит лапшой. Юнги даже подумал начать плести фенечки, но вспомнил, что у него нет ниток мулине, а потом, прикрыв глаза, мысленно отметил в голове: «Купить мулине в ближайшие дни и книжку, чтобы научиться». На третьей дозе, объёмной, горло больше на саднило, но появилось ощущение, которое застало Юнги врасплох: тело, налитое свинцом, обессиленно сползло на пол, кожа покрылась крупными мурашками (Юнги сравнил себя с общипанной птицей), голова начинала кружиться при малейшем движении, а потом Юнги забыл, как дышать. Он хотел встать, выпить воду, встряхнуться и привести себя в чувства, но потом забыл, как ходить.       Вагон, потонувший в тенях, маленький напольный светильник на аккумуляторе, расстеленная постель на досках, стопки книг, на которых стояли средства гигиены, несколько сумок, набитых до отказа одеждой и нижним бельём, зарядники, зеркало, серебряный поднос, одна пара кроссовок, жестяной тазик, средства контрацепции, порванные наушники, документы и карты – всё это Юнги удалось сколлекционировать за свои недолгие годы. Если начнётся апокалипсис или война, то он соберётся самым первым. Он, окружённый бесполезными, но единственными вещами в своей жизни, тихо моргал и дышал, и ему приходилось делать это с чётким осознанием – моргнуть, вдохнуть, моргнуть, выдохнуть, моргнуть, вдохнуть, моргнуть, выдохнуть, моргнуть, вдохнуть, моргнуть, выдохнуть, моргнуть, вдохнуть, моргнуть, выдохнуть, моргнуть, вдохнуть, моргнуть, выдохнуть, моргнуть, вдохнуть, моргнуть, выдохнуть. Перед глазами крутилась карусель нажитых вещей.       — Господи, господи, господи, пожалуйста, пусть меня отпустит, — молил вслух Юнги, надеясь быть услышанным.       Он вспомнил Чонгука и их единственный разговор в трамвае, захотел заплакать, но не смог, потому что скованное сознание, обездвиженное приходом опия, не знало, какие мышцы для этого надо задействовать. Юнги в предсмертной панике оглядывал окружающее пространство, захотел снова взмолиться, ещё усерднее, чем прежде, и пообещать бросить употреблять, но опять не смог. Он вспомнил рассказ Харлана Эллисона «У меня нет рта, чтобы кричать», потому что не мог понять, где у него находился рот. Юнги был где-то на краю сингулярности и думал о том, каким был красивым Чонгук под кляксами предзакатного солнца. Вспомнил его волнистые волосы, прикрывающие лоб и глаза, тонкие пальцы, сгрызенные в приступе нервоза, то, с каким усердным выражением лица он переплетал нити, как шелкопряд, готовящийся ко сну в коконе, и его расширенные при вопросе глаза – ночное бархатное небо в глазницах.       Юнги говорили, что надо будет переждать полчаса, а потом станет легче. Несколько минут он ощущал себя облаком из молекул и, поддаваясь воспоминаниям о Чонгуке и его прелестных пальцах, бороздил океанские волны без гравитации. Тихо дышал и поглядывал на телефон. Тело продолжало валяться в бесформенной позе. Если полчаса не наступит как можно скорее, то Юнги рассыплется по вагону в разные стороны на молекулы, как ожерелье из жемчуга. И что тогда он предпримет? Что он сделает в этой ситуации?       Юнги пытался вспомнить номер скорой помощи. Конечности совершенно не слушались, он не мог шевелить мышцами лица, Юнги казалось, что прошли целые сутки, но на самом деле – только десять минут. Он продолжал напоминать себе о вдохах и выдохах, о моргании и о том, что он ещё жив, ещё ничего не кончено. Как только Юнги перестанет думать, что он жив, он начнёт сомневаться в собственном существовании.       Никогда больше не буду курить! Даже обычный гашиш, даже если бесплатно, даже если по-дружески за компанию!       Наконец, его начало отпускать. Ровно через полчаса. Юнги показалось, что за эти полчаса он постарел на пятьдесят лет. Мышцы зашевелились, и его лицо выразило безысходный ужас – когда глаза, обездвиженные, слепо глядели в пустоту впереди.       Телефон завибрировал от уведомления.       «ты хотел встретиться вечером в пятницу».       А потом Юнги проспал целых двенадцать часов.       Он ненавидел все дни недели, но четверг – особенно сильно.       Пока Юнги, раздавленный и опустошённый, ехал на встречу с друзьями, он переписывался со своим знакомым, с которым познакомился возле точки, где подкармливали бездомных. От него он узнал, что вчера скурил вовсе не опий, а что-то другое.       «Спайсовый гашиш» – так знакомый его обозвал, объяснил, что это «твёрдый микс», и посоветовал не принимать из рук других людей вещества неизвестной природы. Вчерашний опыт Юнги окрестил самым ужасным во всей своей жизни. По пробуждении его обрадовала только одна вещь – отсутствие отходов. Умываясь, он анализировал свои ощущения и мысли и понял, что приход похож на опий, но Юнги сильно сомневался, что это был именно он.       — Больше не хочу это дерьмо, — признался себе Юнги, глядя на своё отражение. С лица капала вода, чёлка была мокрой, руки твёрдо упирались в края раковины. Пасмурное небо врезалось в окно. Железной дороги видно не было. Сплошной туман. Зябкое утро.       Единственная вещь, которая взбодрила его совсем немного, — воспоминания о сообщении, на которое он так и не ответил. Интересно, Чонгук дождётся?       Юнги проснулся с щемящим желанием вздёрнуться в петле, сплетённой из одежды в сумке. Мысль о петле всегда возникала динамично, Юнги не удалось отследить ни её природу, ни источник. Просто просыпался, сбитый панической отдышкой, громил вагон и наспех пытался перевязать одежду. На последнем узле его отпускало. На этот раз Юнги обошёлся воспоминанием о сообщении Чонгука. Вспомнил его лицо, обрамлённое родной тоской.       Он взглянул на наручные часы. Они должны встретиться через полчаса. В сообщении Чонгук был кратким. Только адрес и время. Он не описывал, во что будет одет, не написал, чем они будут заниматься, не поделился причиной импульсивного порыва пересечься именно в эту пятницу, а не в ту, которая будет через неделю или год. Юнги достаточно того, что он помнил, как выглядело лицо Чонгука, он отыщет его по унылому запаху в любой точке города.       — Что ты сказал?       Чонгук вздрогнул от ветра под бомбером, поёжился, тревожно закусил губу. Он то выгибал брови, то хмурился, когда прислушивался.       Юнги зашевелил губами, лицо у него было сосредоточенным и серьёзным, Чонгук понимал, что он говорил что-то важное, но ветер закупорил уши. Он снова переспросил и наклонился. Юнги снова повторил, но остался неуслышанным. Из наружных колонок бутиков громыхала музыка, громкие голоса людей после наушников – как падение настенной полки на голову, а чужие врезающиеся плечи – удар молота по наковальне. Чонгук выглядел очень красивым. Его хотелось защищать, поэтому Юнги, не выражая вслух свою заботу, просто аккуратно сдвинул Чонгука вправо, чтобы тот шёл возле здания, а не сталкивался с шедшими навстречу людьми. Ни Чонгук, ни Юнги не понимали, почему выбрали это шумное место, но по выражению лиц друг друга быстро сообразили, спрогнозировали возможные маршруты и вернулись к остановке. Они шли молча, оглядываясь по сторонам от неловкости. Юнги гремел мелочью и ключами от бывшего дома в карманах, хотел отвлечься через собственную медитацию звоном, а Чонгук шёл по правую сторону и взывал себя самого к ответу: «Зачем рванул на встречу с Юнги? Зачем позвал его?» Он не мог понять, но, возможно, это опять сыграла роль его слабость к тем моментам, когда люди проявляли внимание к нему. Чонгук искал любую возможность хоть каким-то образом поддержать контакт с человеком, который заметил его и был так добр к нему. Но это стоило усилий. Стоило очень многих усилий. Многих усилий. Многих. Таких людей во всём мире очень мало, и Чонгук не из их числа – к себе он бывал крайне строг.       Оказавшись на любимой площади Юнги, они тут же двинулись в сторону городского вокзала, не сговариваясь дошли до железнодорожных путей. Чонгук остался стоять в стороне, пока Юнги уверенно шёл к сетчатому забору.       — Не пойдёшь? — искренне удивился Юнги, когда, оглянувшись, заметил отставшего Чонгука. Робкого и застенчивого. Руки в передних карманах джинсов. Его взгляд блуждал по холодной земле.       — Куда?       — Ну... мне показалось, что мы с тобой думаем об одном и том же.       Но Чонгук продолжал топтаться на месте, и весь его внешний вид говорил: «Небезопасно. Почему ты вообще привёл меня сюда?» Сомневающийся, боязливый, но почему-то самостоятельно вызвавшийся на встречу. Заголосили пролетающие над головой чайки, Юнги, щурясь, поднял на них взгляд и с ужасом вспомнил, что в последнее время они стали чаще нападать на людей.       — Ты думаешь, что там опасно?       Чонгук отрицательно замотал головой, сделал маленький шаг вперёд, а в кулаках, которые он уже затолкал в карманы бомбера, сжимал свою крохотную решимость. Он не знал, как правильно контактировать с людьми, не знал, куда обычно люди выбирались вместе для знакомства, не знал, о чём надо разговаривать, но почему-то надеялся, что именно сегодня наступил день для преодоления барьеров. Возможно, Юнги был единственным шансом стать таким, как все. Чонгук научился бы быть общительным и лёгким на подъём, научился бы подбирать темы для беседы, правильно и вовремя делать комплименты человеку. Он был бы таким же, как и Тэхён. Но сегодня не понедельник, нечего было пытаться начинать новую жизнь с пятницы. Чонгук ненавидел пятницы.       Юнги стоял близко к забору, внимательно ощупывал его взглядом, что-то искал, а затем, обрадовавшись, указал пальцем на большое отверстие.       — Пойдём.       Он больше не спрашивал мнения Чонгука, он ставил его перед фактом, потому что не понимал. Они же одинаковые, почему он не хотел идти за ним?       Когда они вдвоём протаптывали себе путь по железнодорожным путям заново, Юнги стал совершенно серьёзным, глядя на полученное сообщение по телефону. Он даже перестал щёлкать своей зажигалкой и медленно убрал её в карман. Чонгук шёл позади, время от времени оглядываясь назад, чтобы успеть сойти с путей, если поедет поезд. Боялся, что они из-за громкого молчания не услышат пронзающего завывания. Но большую часть времени он смотрел на спину Юнги, сгорбленную, с опущенными плечами, тащившую на себе какую-то тяжесть собственного бремени. На самом деле, Чонгук чувствовал себя в безопасности рядом с Юнги, он не донимал его глупыми расспросами, не пытался растормошить его, вывести на разговор через смущающие упрёки, не акцентировал внимание на молчании и немногословных ответах. И это его приятно удивило, потому что каждый раз, когда Чонгук попадал в компанию (теперь этого не происходило, потому что его больше никуда не звали), его беззвучное присутствие где-то позади они поднимали на смех, неприятно шутили. «Чонгук ходит за нами, как тень!» После того дня Чонгук начал авторизироваться на всех сайтах и форумах под ником «Тень *г*». Это положило начало его очередному изменению личности. Может быть, они пытались унизить его – Чонгук предполагал именно такую версию.       А Юнги другой, не такой, как остальные.       Тяжкий вздох, выхарканное наружу разочарование – Юнги шёл впереди и, отчаянный, хлопнул раскладушкой, просунул телефон в карман, но шаг не замедлил.       — Что? — подал голос Чонгук, а потом подумал, что был недостаточно громким и приблизился к Юнги, аккуратно ткнув его плечом в спину. Совсем не знал, как привлечь внимание.       — М? — оглянувшись, спросил Юнги, и лицо его было ни строгим, ни суровым, ни жёстким – какая-то немая эмоция. Он восхищался внешностью Чонгука и жалел, что не знал его раньше. Красивый.       Чонгук чувствовал чужой взгляд своей щекой. С какой мыслью его разглядывали?       — Грустный. Ты.       — А... да? У меня всё на лице написано? — Юнги тихо засмеялся, замолк, мышцы лица застыли в кривой усмешке. Он сошёл с путей и начал идти возле Чонгука, они продолжили свой путь. — Только что написали, что товарищ умер.       Он поднял голову, чтобы снова взглянуть на Чонгука и узнать, какую эмоцию он сейчас испытывал, но не разгадал. Их лица – это тайный шифр, и им придётся долго друг друга изучать. Взгляд Чонгука подпирал горизонт, он молчал и даже жестом не выражал сочувствие. Беспокойство, которое пахло, как сгоревшие провода.

♬ земфира - прогулка (slowed + reverb) ♬

      Ветер сильными порывами снёс его в сторону Юнги, он смутился и отдалился. А ладони у него в карманах потели. «Надо что-то сказать ему! Выразить соболезнование. Подбодрить. Сказать что-то утешительное. Сказать, что всё ещё наладится», — от истеричных мыслей Чонгук едва не задыхался, грудь его тяжко вздымалась, он почувствовал жар по всему телу, ноги продолжали шагать; если Чонгук подумает о ногах, то собьётся и поскользнётся. Юнги не выглядел так, словно ждал ответа или жалости, он, скорее, выглядел более заинтересованным, чем раздосадованным. Ветер игрался с его волосами, подбрасывая вверх. У Чонгука невероятно красивый нос. Округлённые глаза напоминали Бэмби. Невозможно. Просто невозможно.       — Хочешь знать, как? — догадывался Юнги и не переставал разглядывать Чонгука. Он снова принялся за медитацию монетами и ключами. Он устал терять друзей и знакомых. Их в списке Юнги всего четверо, но каждое известие отзывалось разочарованной пощёчиной, встряхивало воспоминания о пережитых моментах, как наполненную копилку. — От передозировки метадоном.       На эти слова Чонгук отреагировал, повернув к Юнги голову, удивлённые, расширенные глаза взирали на него сверху вниз. Как с картины «Медуза» Караваджо. Строгий шок. На грани...       Чего-то знакомого.       Чонгук не просто так отозвался взглядом.       — Он умер у себя на квартире, провалялся несколько дней, его нашла полиция, когда сестра заявила о пропаже. Самое обидное, что незадолго до этого мы с ним поссорились из-за какой-то чепухи. Даже не вспомню, что там было. У него кличка были Индеец.       — Почему?       — Что первое пришло, так и назвали. Он всегда рано утром вставал и любил полчасика смотреть на восход на балконе.       — Ясно.       И тогда Юнги решился на отчаянный вопрос:       — Ты употребляешь?       Другого быть не может. Юнги больше ничего не мог предположить. Он знал реакцию обычных людей. Разрез отвращения через всё лицо. Они всегда презирали таких людей. А Чонгук раскрыл себя через внезапное сочувствие.       Чонгук долго молчал. Наверное, забыл ответить, подумал Юнги и снова вернулся на железнодорожный путь, но на этот раз он шагал, повернувшись к Чонгуку лицом и спиной к тлеющему горизонту. Ступал он аккуратно, чтобы не споткнуться. Интересно, а с Чонгуком приятно целоваться? Он любил с языком или без? А он пускал руки в ход? Как же можно было поверить в его существование?       — Нет...       — Врёшь же. Я тоже употребляю.       И снова Чонгук выдал себя. Их первый зрительный контакт. Мимолётный и внезапный, как вылетевшая воробьиная стайка из тернового кустарника.       — Я не наркоман, — тут же оправдал себя Юнги. — Просто иногда мне становится тошно от мира. А это единственная вещь, которая способна меня успокоить. Но я редко так делаю, чаще всего я прибегаю к алкоголю. Но я не алкоголик, — и Юнги рассмеялся от самого себя. — Ты можешь быть честным. Я никому не скажу.       — Да.       — Я прав?       — Да.       — А ты на чём?       — Ну... — Чонгук слегка покраснел, почесал затылок. Он больше даже не думал посмотреть на Юнги, это было шоком и для самого Чонгука. Его просто застали врасплох, но он едва не заскулил, потому что искренне считал Юнги невероятно красивым. У него бледная кожа, синие синяки под глазами, небольшие ссадины на лице после драки, гипнотизирующий взгляд. Интересно, как далеко они уже зашли? Они не зайдут за пределы города? — Это не что-то серьёзное.       — Морфий? Марихуана? Кислота?       — Нет... нет. Я...       — Погоди-погоди. Дай догадаюсь. Токсикоман? — он щёлкнул пальцами и направил указательный палец на подростка.       Чонгук снова удивился, он заинтересованно зыркнул на Юнги.       — Как? — предугадал его вопрос Юнги и развел руки в стороны, приподняв плечи. — Это, конечно, просто предположения, но я до этого токсикоманов встречал. Парочку знаю только. Во-первых, на это не требуется денег. А ты ещё молодой, и достать тебе неоткуда. Ещё тебя кашель выдал. И, конечно, ты можешь прятать ладони в карманах из-за низкой самооценки, — не переставал анализировать он Чонгука. Споткнулся, огляделся, но снова продолжил: — Но, возможно, редкий внезапный тремор тебя смущает, и ты его скрываешь. А самое главное...       Чонгук приготовился. Строго смотрел куда-то в район живота Юнги.       — От тебя чуть ацетоном пахнет.       Самое очевидное и простое. Юнги задорно улыбнулся. У него маленькие зубы, а дёсны обнажились от широкой улыбки.       — И думаю, ты в основном нюхаешь клей, ацетон, освежители воздуха. На бензин не рискну сделать ставку.       — Десять из десяти.       Прошла четверть часа, прежде чем Юнги, прервав обоюдное молчание, смог выцепить из Чонгука его историю начала употребления. Он признался, что сначала он увлёкся крепким чаем и кофе, употреблял в больших количествах, но из-за начавшихся проблем с сердцем и органов ЖКТ отказался и перешёл на снотворные отчима, потому что кто-то подсказал ему, что от них тоже можно получать эффект.       — Снотворное? — Юнги в недоумении выгнул бровь. — Впервые слышу. Ты же мог до летального исхода наглотаться.       — Да.       — А. Я тебя понял.       Чонгук продолжил и поделился, что потом перешёл на клей, лак и растворители. На последнем пункте Юнги, ужаснувшись, тут же осадил Чонгука.       — Смешно слышать. Ты ведь и сам… — усмехнулся Чонгук, но в районе солнечного сплетения разлилось тепло от того, что о нём кто-то заботился. И ему начало казаться, что Юнги хороший человек. Украдкой он смотрел на подростка, когда тот отвлекался на деревья или небо. Закат постепенно затемнялся, птицы, перекрикивая друг друга, летали низко.       — На самом деле, токсикоманы всегда рискуют больше таких людей, как я. Очень много неприятных последствий для растущего организма. Если хочешь, я поделюсь с тобой тем, чем я привожу себя в порядок, — на конце дружеской помощи – располагающая улыбка.       На улице смеркалось сильнее, они гуляли уже на протяжении шести часов, но никак не хотели прерывать встречу. Чонгуку было приятно в обществе Юнги, он постепенно приближался к нему, старался как можно чаще смотреть на него – чтобы его не обнаружили, – сдавленно смеялся, прикрывая улыбку ладонью, смущался своего смеха и отвечал более развёрнутыми предложениями. Юнги всё ещё считал, что Чонгук – самый красивый человек, которого он только видел в своей жизни.       — Сегодня снова на Ахёндон? — спросил Юнги, когда они вернулись на улицы и двинулись в сторону нужной остановки.       — Не знаю.       — Как это?       — Просто.       — Тебя там не ждут?       — Сегодня там никого.       — Значит, домой?       — Не знаю.       — И там тебя никто не ждёт?       Прозорливый. Догадливый. Чонгук как на ладони. Он видел его насквозь, и Чонгуку было неприятно от того, что его разглядели без разрешения. Словно на осмотре у венеролога в кабинет кто-то ворвался. Он о Юнги в свою очередь мало что выяснил, запомнил только его одеколон, запомнил, что он тоже любил ходить по железнодорожным путям (и ориентировался на них гораздо лучше), ощутил, что мыслили они одинаково, и понял, что Юнги ему нравился. От него приятно пахло деревом.       — Я бы пригласил тебя к себе, но... кхм. У меня не очень удачное место для гостей. Если хочешь, я провожу тебя до дома. Я завтра выхожу в вечернюю смену, могу ещё прогуляться.       Весь путь до дома Чонгука они также провели в молчании. Они жутко устали, были вымотаны признаниями, разговорами и ходьбой, но всё ещё не хотели расставаться друг с другом, и каждый из них думал, что уже в край надоел другому. Днём стояла тёплая погода, но ночью температура сильно понизилась, и Чонгук незаметно дрожал, Юнги заметил это и предложил ему ускориться против своей же воли. Не хотел, чтобы Чонгук заболел. Шаги разносились по пустым улицам. Руки в карманах. Трещали сверчки. Изо рта выходил пар. Они больше не пытались найти темы для разговора, просто взаимно грустили, что им сейчас придётся расстаться. Фонари работали не везде, и тогда Юнги включал фонарик, чтобы они не споткнулись. Чонгук в качестве благодарности хотел подарить Юнги ещё одну фенечку из своей коллекции, но не нашёл ни одной подходящей. Все были либо поношенными, либо грязными, либо незаконченными. В следующий раз он обязательно принесёт ему что-нибудь особенное. Что-нибудь со значением своего нежного сердца.       — Проблемы с родителями? — Юнги разгадал очередную загадку Чонгука. На этот раз Чонгук не мог долго сдвинуться с места, глядя на включённый свет на первом этаже дома. Если бы у него только была возможность, он проник бы в свою комнату на втором этаже через стремянку, прокрался бы в родной дом через окно, как грабитель. А если бы у него не получилось, он провёл бы ночь в будке во дворике. У них не было ни собаки, ни будки. Он был вынужден зайти через главную дверь.       Не хотел.       Паническая агония.       Заглушаемая присутствием Юнги. Как респиратор при радиации.       — Сильно ругают?       Как всегда, десять из десяти.       — А твоя комната на втором этаже, да? Куда ты смотришь, — тут же договорил Юнги, подсказывая Чонгуку.       Вздох.       С двух сторон.       Протяжный и невыносимый.       Вздох – как вытянутая из трахеи колючая проволока.       — Давай договоримся так, — он пытался на ходу придумать утешение для Чонгука. Тот выглядел очень нервным, и Юнги всё понимал. Словно у них было одно сердце на двоих. — Я не уйду отсюда, пока ты не доберёшься до своей комнаты. Если что-то случится, ты закричи. Я... не знаю. У меня есть только складной ножик... но пользоваться даже в обороне совсем не умею. Я им обычно поддеваю только доски и разрезаю пакетики. В общем, я что-нибудь обязательно придумаю.       «Я что-нибудь обязательно придумаю».       Чонгук хотел накинуться на него с объятием на грани признательности, хотел упасть перед ним на колени.       Да разве мог человек так просто обещать что-то серьёзное Чонгуку, которого совсем не знал?       Хотел уехать с ним на край света, хотел умолять его забрать с собой. Внезапная вспышка чувств печёт в районе груди.       Чонгук, разрываемый зарождающейся любовью к Юнги, тихо кивнул головой и тут же направился в дом, а уже за закрытой дверью разрыдался, зажав нос и рот ладонью. Незаметный, невидимый, нераскрытый плач, который он тренировал по ночам. Если бы Юнги только попросил, он оставил бы родной дом и ушёл с ним туда, куда тот укажет.       Через дверной проём он заметил мать на кухне: она увлечённо разговаривала по телефону, но, услышав шум в коридоре, отвлеклась, смерила Чонгука стальным взглядом, а затем вернулась к разговору. Отчим в это время уже спал. Сегодня всё обойдётся без происшествий. Как хорошо, что им никогда не было дела до слёз Чонгука, когда он не раздражал их. Возможно, они даже не объявили бы о его пропаже, если бы он просто не вернулся в дом.       Он хотел есть, он чувствовал образовавшуюся воронку на дне желудка, всасывающую в себя все внутренности, но не мог позволить себе спуститься и взять хоть что-нибудь из холодильника. На прогулке с Юнги он решил об этом не заговаривать, потому что у него не было денег на еду.       Она не разрешала ему есть, если Чонгук задерживался, она не разрешала ему есть по ночам, она не разрешала ему есть отдельно от всех, не разрешала уносить еду в комнату, не разрешала чавкать, не разрешала вставать из-за стола в уборную, не разрешала разговаривать во время еды, не разрешала солить приготовленные блюда иди добавлять другие специи, не разрешала отвлекаться на телевизор. И Чонгук постепенно научился вести себя за столом так, как они этого хотели.       Он сидел с ровной спиной (спина, помеченная синяками и шрамами, усвоила урок), плечи всегда слегка сжимались, чтобы в любой момент приготовиться сгруппироваться, он не издавал никаких лишних звуков – кроме тех моментов, когда от него требовали ответ, – не поднимал взгляда от тарелки – кроме тех моментов, когда отчим заставлял смотреть на него, – не смеялся, не злился, не грустил. Он мог только похвалить еду, но не всегда его комплименты принимали, в большинстве случаев это зависело от настроения матери. Если у неё выдался скверный день, Чонгука могло стошнить после ужина, ведь он не имел права не съесть всё до конца или отставить тарелку.       Сегодня он был наказан.

[Юнги]:

«Чего молчим? Всё ок?»

[Чонгук]: «извини да спасибо я задумался извини»

[Юнги]:

«давай ещё как-нибудь встретимся»

«думаю, нам много чего стоит обсудить»

[Чонгук]: «да извини»

«ещё напишу тебе»

«спокойной ночи»

[Чонгук]: «да»       Юнги ушёл от него с тяжестью на душе и в карманах, набитых мелочью для личной медитации. В чувства Юнги привела его зажигалка, которая изрыгнула из себя огонёк. Чонгук нравился ему всё сильнее и сильнее, а Юнги ненавидел, когда страдали те, кто был дорог ему. Как же ему спасти Чонгука?       Юнги не умел пользоваться ножом, но один его крик – и он ворвался бы в дом с обнажённым лезвием.