Тринити: Колыбель крематория

✺————— Глава 15: И мать в слезах берёт ребёнка на колени —————✺

      Чонгук проснулся в кровати Сокджина. Они всё ещё были в его квартире. По крайней мере сам Чонгук ощущал себя именно здесь. Он лежал в постели один, но даже не мог сказать, нравилось ли ему, что рядом с ним никого не было, или нет. Тэхён был где-то в квартире или, возможно, вообще куда-то ушёл, стояла глубокая тишина, как обычной ночью.       Сокджин проснулся в их семейном улье из-за дурного сна, очень дурного сна, от которого хотелось быстрее проснуться и после которого оставалось склизкое ощущение внутри груди: ему приснилась смерть. Очень давно его уже не мучал подобный кошмар, казалось, что эти ужасы уже позади. Ему снилось, как его новая – третья – семья умирала. Один за другим. Не только Чимин, Чонгук, Тэхён и Юнги. Там был кто-то ещё, но кто они? И Сокджин не мог понять, как ему интерпретировать этот кошмар, и ни одно толкование снов не сможет дать ему ответ. Все происходило слишком сумбурно, но во всех этих ужасах один только Сокджин оставался живым. Иногда эти сновидения прорывались короткими вспышками в случайные моменты жизни, как фары старой заводившейся машины. И всё это было не просто так.       Сейчас ему приснились похороны Юнги. Обычное кладбищ, много людей, незнакомые лица, зима, непонимание. Но почему он не видел остальных? От чего умер Юнги? Где происходили похороны? Сокджин, проснувшись и усевшись на кровати, протёр лицо ладонью, оглянулся, взглянул на время. Кажется, 3:33 ночи. Проспал он недолго. Перед тем, как лечь спать, он получил от Чонгука сообщение о том, что они с Тэхёном собирались переночевать в его квартире. Уже потом, когда Сокджин пришёл домой, он пережил истерику Чимина, который кричал на весь дом, что его здесь никто не понимает, выслушал его, дождался, пока тот уснёт, а потом зашёл к Юнги, чтобы справиться о его здоровье и самочувствии.       Наверное, из-за того, что он увидел его побитого, мозг сам додумал несуществующий и никем не рассказанный сюжет. Однако сон не давал ему покоя, когда он вспоминал о побитом Юнги. Он лежал в кровати, читая книгу, и выглядел так, словно в их доме ничего не произошло, и он выглядел так, словно был уже мёртв. Юнги лежал на смертном одре, и его это даже не волновало. Он не выглядел живым, наверное, дело было в лунном свете, которое, пролезая в окно, превращало комнату Юнги в гробницу. Почему ему приснился этот сон сейчас? Что он значил? Где были остальные? Он чувствовал себя тревожно каждый раз, когда что-то подобное ему снилось. Это Сокджину совершенно не нравилось. Он даже не мог соединить между собой причины, по которым ему снились эти кошмары. После того, как он стал употреблять, ему удалось перестроить работу мозга, и иногда происходило что-то вроде короткого замыкания. К нему могли прийти озарение и предвидение, а могли поступать в голову ложные картины будущего. Наверное, кислота неплохо так растворила ему мозги в какое-то время. И конкретно этот сон выглядел совершенно неправдоподобно. Такого не могло быть. Очередная головоломка, которая будет преследовать его долгое время.       Спать больше не хотелось. Сокджин задёрнул занавески на окнах, чтобы лунный свет не пугал его, сел на кровать, опустив ноги на пол, зашёл проверить уведомления в телефоне и ответил Чонгуку на его последнее сообщение, и буквально через полминуты телефон Сокджина получил новое СМС. [Сокджин]: «почему не спишь?»

[Чонгук]:

«а ты?»

[Сокджин]: «случайно проснулся»

[Чонгук]:

«понятно а мне не спится»

[Сокджин]: «из-за юнги?»

[Чонгук]:

«как он?»

[Сокджин]: «всё нормально»

[Чонгук]:

«он злится?»

[Сокджин]: «нет.» «нет. не злится». «думаю, он сейчас на стадии переосмысления».

[Чонгук]:

«в каком смысле?»

[Сокджин]: «вы ему мозги вправили»

[Чонгук]:

«это хорошо?»

[Сокджин]: «он сказал, что считает себя виноватым»

[Чонгук]:

«а я чувствую себя чудовищем»

[Сокджин]: «все люди ошибаются» «главное что ты осознаёшь эту ошибку»       После этого сообщения Чонгук больше не отвечал. Бедный мальчик. Сокджин считал его почти что своим ребёнком, он видел, как тот взрослел, менялся и открывался им, но из-за Юнги он стал погружаться в себя чаще прежнего. Ему явно стали уделять меньше внимания, потому что начали появляться свои проблемы, а Чонгук был таким мальчиком, который всегда нуждался во внимании, потому что иначе чувствовал себя ненужным. Это был не капризный эгоизм, а просто нужда, сформировавшаяся из-за ненависти к себе. И Сокджин боялся, как бы Чонгук снова не закрылся от всего мира. Чонгука требовалось любить, хоть он и не понимал этого до конца, считал, что не заслужил. Его очень легко ранить или обидеть, но при этом он никого не обвинял, если кто-то приносил ему боль. Он мирился с ней, разглядывал эту боль вблизи и принимал её как часть себя, потому что он любил этот мир и всё, что он приносил ему.       Обычно боль ему наносили окружающие люди, но ожидал ли он боли от человека, который обещал ему защищать от неё? Чувствовал ли он предательство? Сокджин очень не хотел бы, чтобы их семья вот так развалилась. И он не понимал, почему Тэхён вёл себя грубее прежнего. Сокджин слышал о том, что произошло с его сестрой, но совершенно не понимал Тэхёна. Он всегда любил свою сестру и помогал ей тогда, когда не мог помочь самому себе. Внутри него происходила какая-то борьба, и он не мог почему-то поделиться ей даже с Чимином.       Сокджин остановился в гостиной и упёрся руками в бока, оглядывая комнату. Именно здесь они собирались тогда, когда им всем было плохо, они помогали друг другу и клялись. Под дозами клялись, конечно, но почему это нельзя было считать обещанием? Что с ними стало? Затем Сокджин снова заглянул в комнату к Юнги, чтобы попробовать поговорить, но тот уже спал.       Точнее, Юнги притворился спящим, потому что ни с кем не хотел больше говорить и не хотел, чтобы кто-то спрашивал у него о Чонгуке или его самочувствии. Он больше не мог выносить чужие голоса, пока не встретится с самим Чонгуком. Он опять принёс ему боль, разочаровал его и напугал настолько, что тот сбежал далеко от него. Чимин был прав: Чонгук никогда и ни на кого не поднимал руку, значит, это была его последняя капля терпения. И если Чонгук был самым терпеливым мальчиком на свете, то сколько же времени он уже терпел Юнги? Так не могло больше продолжаться. Нужно ли встречаться? Податься в эту колею лжи и обмана?       Когда дверь комнаты тихо закрылась, Юнги перевернулся на спину – тёмно-серый потолок, изрисованный ночными тенями и сожалениями. И потолок смотрел на него в ответ со своим бетонным осуждением. У него болели бока и ныла нижняя челюсть, но всё это ничто по сравнению с разбитым сердцем Чонгука, которое он пытался склеить где-то в тёмном углу города. Юнги не обижался на Чонгука, несмотря на избиение, наверное, он это заслужил. Только Чонгук мог избить его, никто другой. Сокджин сказал, что Чонгук вместе с Тэхёном уехали к нему на квартиру и что ему не о чем переживать, но Юнги понимал, что сможет унять его сердечную боль только своими действиями. Юнги был искренне уверен, что человека определяли его поступки и то, как он держал своё слово, но, кажется, он не справлялся ни с тем, ни с другим.       Через день, когда Чонгук вернулся домой, они пересеклись в коридоре. Тэхён, закатив глаза, бросил куртку на полку с обувью, пихнул руки в карманы штанов и, демонстративно задев плечо Юнги, прошёл в свою комнату. Кажется, у него больше не было планов съехать отсюда, потому что, во-первых, он нигде не работал и не мог устроиться куда-то, во-вторых, у него больше не было в этом городе друзей, в-третьих, только благодаря Сокджину он мог получать бесплатный стафф, в-четвёртых, он подозревал, что всё это было влиянием веществ. Он всё ещё не доверял Юнги, но его ненависть поутихла, словно кто-то на его панели управления закрутил в обратную сторону регулятор. Тэхён видел в нём корень зла и точно знал, что от него пострадает Чонгук или кто-то ещё. Такие люди не менялись. И никакая вера в человечество не спасёт его от этих мыслей. Он должен приложить силы, чтобы выкурить отсюда Юнги.       — Как ты? — сиплым голосом спросил Юнги. Он неловко потёр шею, его взгляд блуждал по полу. Его любимый мальчик. Теперь он рядом. И голова перестала гудеть. На теле запульсировали от боли побитые участки, на лбу был квадратный пластырь.       — Я хорошо, Юнги. А ты... — Чонгук замялся, когда понял, что солгал. Ему было чертовски плохо. Он хотел упасть на него с объятиями и зарыдать. Его взгляд был опущен к полу, руки он сложил спереди.       — Мне дерьмово. Без тебя дерьмово, Гу.       Его слова стали призывом. Мольбой. Извинениями. Молитвами. Искуплением. Прощением. Чонгук не выдержал и влетел в его руки, как ракета, прижался к груди, как валун, прибил его к стене, как гвоздём, и пустил слёзы из глаз, как пулю из ружья. Юнги тихо обнял его, по-родному накрыл ладонью голову, закрыл глаза и поцеловал в лоб. Ему всё ещё было больно, но тепло Чонгука перекрывало эти ощущения в боках, и чем сильнее была боль, тем сильнее он прижимал к себе Чонгука. Близкого. Неповторимого. Такого любимого. Он был взъерошенным птенцом с нерабочими крыльями, но он вернулся к нему, потому что оба нуждались друг в друге. Это можно было бы назвать зависимостью, но Юнги для Чонгука был романтиком и не хотел называть вещи своими именами. «Прости меня», — пронеслось шёпотом над ухом. Юнги слегка отодвинул от себя Чонгука, чтобы заглянуть ему в глаза. Они были наполнены слезами. И Чонгук честно пытался разглядеть сквозь мутную пелену очертания его лица, но не смог, кивнул и всхлипнул.       — Я больше никогда так не буду поступать, Юнги.       — Не надо, Чонгук, тише, — Юнги вернул его к своей груди и прижался щекой к его макушке.       Они перешли в комнату Юнги и упали на кровать, она скрипела до тех пор, пока они не ушли удобное положение: Чонгук лежал на груди у Юнги, закинув руку и ногу поперёк его тела, и слушал ритм его клокочущего сердца. Только рядом с ним Чонгуку удалось уснуть, сон сразу же одолел его, как только он закрыл глаза и получил поцелуй от Юнги в щеку. Ему не удавалось найти сон с того момента, как он ушёл отсюда вместе с Тэхёном, словно Чонгук был пилигримом, который искал святые места, и дело даже было не в веществах – которые он не принимал или хотел бы принять, – а в осознании отчаянья положения.       Юнги озвучил его главный страх, и то, что он так честно признался в этом, успокоило Чонгука. Он и вправду любил его, боялся потерять и переступил через себя, чтобы дать им очередной шанс. Без друг друга у них не было возможности выжить в этом мире. И если бы не Юнги, то Чонгук умер бы. Нет, честно, он умер бы. Если не от руки матери, то от своей руки, потому что терпеть уже больше было некуда. Нелюбовь матери убивала его и потрошила, она ненавидела его, и эта ненависть к себе передалась ему по наследству. Машины больше не пугали его, а высота продолжала манить. Он понимал где-то внутри себя, что на заброшенных стройках просто искал возможность умереть, а не место для отдыха от человечества. Он мог уйти в лес, но прыгал по этажам. Юнги был экстренно необходим его. Юнги погрузил Чонгука в своё сердце, и он ощущал себя комфортно, словно вернулся в материнскую утробу до того, как она узнала, что навсегда останется одинокой. Он был в полной безопасности. Именно сейчас, когда его укачивали руки Юнги и его признание о том, что больше всего он боялся потерять Чонгука.       Невозможно.

♬ the neighbourhood - wires ♬

      — Что ты говоришь? — Чонгук обернулся к Юнги, когда не расслышал его слова.       Они стояли на пляже. Было пасмурно. Обещанный по прогнозу дождь всё ещё не наступил. Небо было хмурым. Словно его охватил пепел от мира, который сгорел дотла. Пепел поднимался вверх, поглотив солнце. Солнца больше не было. Дышалось тяжело. Одиночество. Отчаянье. Этому миру срочно нужен дождь. Дождь – это надежда на жизнь, на перерождение.       Когда Чонгук проснулся, он всё ещё был внутри объятий Юнги, под его сердцем. Было светло и тепло. Он заморгал, сбрасывая остатки сна, его чёрные ресницы медленно раскрывались, как у младенца перед его первым осознанным взглядом на этот мир, и Юнги улыбнулся, когда почувствовал шевеление. Пока Чонгук спал, он подумал, что было бы очень хорошо хотя бы раз съездить к морю.       — Говорю, надень капюшон, ты же уши застудишь! — громче крикнул Юнги, перебиваемый шумом волн.       — Он слетает! — Чонгук снова накинул капюшон на голову, но ветер сорвал его, и тогда Юнги помог ему, затянув узел на подбородке. — Блин. Я смешной?       — Нет.       Они дошли до причала, подошли к железному выступу и присели на самый край, свесив ноги к воде. Здесь было особенно холодно, Чонгук прижался к Юнги, уронил голову ему на плечо.       — Ты устал?       — Нет. Почему ты спрашиваешь? Мы же только пришли.       Одна из причин, почему Юнги решил привезти Чонгука сюда, заключалась в том, что им двум требовались какие-то позитивные эмоции. Но теперь ему казалось, что он привёз его сюда, чтобы исполнить мечту, предложить расстаться и уйти из его жизни. Юнги наслаждался, когда Чонгук получал удовольствие от жизни, потому что порой казалось, что ему ничего этого не нужно было. Но когда Чонгук радовался, то показывал это скромно, стеснительно, и его эмоции всегда стоили любых усилий. Раньше Юнги мечтал о смерти, но теперь он её опасался, потому что теперь она могла отобрать у него Чонгука. И Юнги хотел жить ради Чонгука. И жизнь положит за него.       Он давно хотел побывать здесь хоть раз, но до этого разные обстоятельства мешали им выбраться к морю. Точнее, раньше Юнги считал, что это очень серьёзные обстоятельства, и ссылался на них, когда вспоминал разговор с Чонгуком о том, что он мечтал осуществить в своей жизни. Его мечты были невозможно приземлёнными, и после того дня, когда Чонгук ушёл из дома вместе с Тэхёном, Юнги окончательно принял ту мысль, что Чонгук имел необъяснимо огромное значение в его жизни. Наверное, до этого Юнги просто отторгал этот факт, потому что боялся быть уязвимым. Он не был уверен. Иногда ему хотелось расслабиться, передохнуть от вечных попыток самостоятельно справляться со своей жизнью, и именно рядом с Чонгуком он мог себе иногда позволить эти моменты слабости, к примеру, когда лежал рядом с ним в одной кровати, уложив голову ему на грудь. Было что-то особенное. Когда Чонгук страдал, для Юнги это было невыносимо.       И, на самом деле, когда Юнги спросил Чонгука: «Ты устал?», он имел в виду совсем другое. «Чонгук, ты ещё не устал от меня?» Было ощущение, что вместе с положительным эффектом в моменты ссор и разлуки они наносили друг другу море горя и боли. И этот эффект разрушения был более влиятельным. Их сильные чувства друг к другу приносили страдания. Они постепенно срастались в один организм, им нужен был опытный хирург.       — Видел бы ты лицо Чимина, когда он встретил Тэхёна в его спальне, — начал Чонгук и запихнул ладони в карманы ветровки. — Он был таким смешным, а ещё он так забавно матерился и бил его тряпкой. Тебе надо было это видеть!       — Значит, они окончательно помирились?       — Да.       Юнги особенно сильно ценил в Чонгуке его любовь к миру. Мир был тёмным и постоянно напоминал ему о том, что Чонгук и был причиной своих несчастий и приносил ему ещё больше испытаний на его крохотную жизнь. Он был ещё так мал, чтобы полностью осознать и принять тот факт, что человек, который дал ему жизнь, сожалел об этом и мечтал отобрать у него эту жизнь. Юнги заглядывался, когда наблюдал за Чонгуком, когда он присаживался на корточки к цветкам, которые находил на своём пути, и аккуратно отрывал их от стеблей, чтобы положить их себе или Юнги за ухо. Чонгук знал очень многое о растениях, и однажды он даже принёс в вагон Юнги энциклопедию. «Откуда это у тебя?» «Отчим подарил. Он обещал, что мы пойдём и выберем с ним мне телефон, если у меня будут хорошие отметки за экзамен. Но он подарил это. Я её прочитал от корки до корки». В новом доме он начал вести коллекцию и засушивал в книге новые цветы, которые срывал. Внутри Чонгука было много трогательных открытий, которые он скрывал, потому что стеснялся себя. Тэхён в шутку называл его Диснеевской принцессой, потому что Чонгук любил разговаривать вслух с котами и собаками, если вдруг натыкался на них. И несмотря на то, что ему пришлось вытерпеть, он всё равно не прекращал надеяться на лучшее. Юнги завидовал способности Чонгука видеть светлое во тьме, потому что сам не был на такое способен, ненавидеть мир и самого себя было проще, чем попытаться пропитаться любовью к тому, что наносило раны.       — Знаешь, я восторгаюсь тобой.       — Мной?       — Да. Жизнь для тебя – это не трагедия. Для меня человеческое сознание – это как раз-таки трагическая мутация. Мы знаем, что всё, что рождается, умирает. Мы знаем, что однажды умрём, но ничего с этим не можем поделать, природа попыталась устранить нас, запретив нам бесконечную жизнь. Остальные живые формы об этом даже не подозревают. И что мы делаем? Сбегаем от реальности, как я, Чимин и остальные. Нам нужна иллюзия, чтобы отвлечься от ужасов разума. Никакая больше другая форма жизни не знает, что умрёт. И это наше проклятие. Мы как будто бы вовсе не отсюда. Мы ошибка природы, которая не должна была появляться. И самое страшное для человека – быть живым. У нас в приоритете выживание. Мы не можем быть счастливыми. Вечная жизнь не для нас, и слава богу, что жизнь – это не навсегда. Ты тоже осознаёшь эти ужасы, но продолжаешь наслаждаться жизнью даже тогда, когда всё кажется дерьмом. Мне бы твои силы.       Чонгук, опустив голову, тяжко вздохнул. Ему было жаль Юнги, который постоянно размышлял о чём-то подобном. Он словно жил в замкнутом круге, словно уже давно перестал искать конец, и это напоминало выученную беспомощность. Юнги считал, что ему нужен был внешний источник света, когда стоило понимать, что свет и начинался в нём. Чонгук всё это время думал, что же ему сказать.       — Мне есть, ради кого пытаться жить.       — Мне тоже. Кажется, уже очень давно я не задумывался над тем, чтобы покончить с собой. Словно это был какой-то очень странный, старый сон. Знаешь, что забавно? — Юнги почесал подбородок, внезапно вспоминая первый день, когда увидел Чонгука. — Когда я тебя только увидел, я подумал: «Твою мать, именно с этим парнем я хотел бы вместе умереть». — От моря пахло песком, растениями и древесиной. — Это была моя первая мысль о тебе, клянусь.       Чонгук смущённо ухмыльнулся. Ему всё ещё неловко осознавать, что именно Юнги увидел его первым и продолжал приглядывать за ним.       — Я общался с большим количеством людей, и вот что меня удивило: очень маленький процент моих знакомых ответил, что хоть раз задумывался над самоубийством. Реально. — Ответил Юнги, разглядев выражение лица Чонгука. Он выглядел, как ребёнок, которому объясняли, что такое плохо, а что такое хорошо. — Я не могу поверить в это. Так много людей даже не думали о том, что их жизнь бессмысленна и что нужно с этим покончить. Для меня это… — Юнги поглядел на небо. Над головой летала только одна чайка. Он вспомнил рассказ о чайке по имени Джонатан Ливингстон, кажется, он читал его в детстве. — Люди, которые поняли всю жестокость жизни и которые добровольно покинули этот мир, напоминают людей, играющих в карты: как только они понимают, что здесь кто-то жульничает, они прерывают партию. Был такой прикольный мужик Камю. Он много чего говорил, но меня привлекала его основная мысль о том, что жизнь – проблема для человека, но человек – не проблема жизни, и мы здесь посторонние. Но он ещё говорил, что тема самоубийства – настоящая философская проблема, и решение головоломки относительно того, стоит жить или не жить, – значит, ответить на главный вопрос философии. Он размышлял об этом в «Бунтующем человеке». Или вот взять его «Миф о Сизифе», мне кажется, он пришёл к выводу о том, что необходимо принять жизнь и уметь видеть в ней свои маленькие радости, как это делал у него Сизиф. Человеку стоило бы ради сохранения достоинства принять то, бессмысленность чего доказать не в состоянии. Это его мнение, но это всё чепуха.       — Он тоже хотел покончить с собой?       — О, ну… я бы сказал, что суть была в другом. Не в том, что человеку стоило покончить с собой, а в том, станет ли это победой над естественной смертью. Или это соревнование, где она всё равно всегда победит.       — Ты много читаешь.       — Да, раньше много читал, сейчас меня ничего это не интересует.       — Почему?       — Бессмысленно.       — Я не считаю, что в жизни есть смысл, — признался Чонгук, и ветер снова попытался сорвать с него капюшон, наружу вылезли его чёрные волосы. Он был настолько бледным, что напоминал либо поганку, либо мертвеца. Но в его чёрных глазах-бусинках отражалось небо, и тогда он выглядел вполне живым.       — Его и не стоит искать. Не стоит придавать жизни смысл, в конце концов всё равно разочаруешься. Можно создать иллюзию, не думаешь?       — Чтобы не сойти с ума?       — Может быть.       Чонгук продолжил что-то говорить, а Юнги молча разглядывал его и вспоминал тот день, когда увидел его впервые и когда познакомился с ним. Боже. Ощущение, будто это было в прошлой жизни. То самое перерождение, о котором обмолвился Чонгук. Словно они отправились в длительное путешествие и преодолели огромный путь. Когда Чонгук ненадолго замолчал, качая ногами, Юнги достал из кармана плеер, размотал наушники, подключил и дал один наушник Чонгуку, а второй вставил в своё ухо. Как же было приятно, когда Чонгук разговаривал. Будто он выносил из себя, как мебель из дома, всё, что происходило в его голове. Он молчал долгое время, а сейчас высвободил из заточения запыленные мысли. Его мысли ласкали Юнги, который слушал так проникновенно, что Чонгуку хотелось никогда не замолкать.       Их гимном стали песни, которые они слушали в вагоне в день их первого поцелуя.       — Тоска по чему-то неизвестному, — вспомнил слова Юнги Чонгук и улыбнулся.       — Иногда... — Юнги не знал, с чего начать, он смотрел вдаль. Море на горизонте плевалось волнами. Море шипело под ногами. Море убаюкивало рассудок. — Я понял, что люблю тебя.       — М? — Чонгук слегка приподнял брови и посмотрел на парня.       — Я давно это понял. Очень давно, но только недавно я понял, что не представляю свою жизнь без тебя. Мне никто больше не нужен.       Чонгук молчал. Он не думал, что Юнги заговорит об этом снова хоть когда-нибудь. Его застали врасплох. Его глаза мило и трогательно расширялись. От признательности. Он хотел накинуться на Юнги с объятиями. Сказать, что… что-то. Хоть что-нибудь, но он не умел выражать свои чувства в словах.       — Наша последняя ссора заставила меня всё переосмыслить. Я не хочу причинять тебе боль. Но я не могу измениться. Я стараюсь, честно. Это так тяжело.

♬ the neighbourhood - w.d.y.w.f.m. ♬

      — О чём ты говоришь?       — Ты уверен, что нам стоит продолжить бороться?       — За что бороться?       — За нас, — сиплым голосом ответил Юнги. Он нервничал.       — Ты что, хочешь расстаться?       Юнги поджал губы.       — Я всё ещё безмерно люблю тебя, но не могу смотреть, как ты страдаешь из-за меня, Чонгук. Но при этом я не представляю, что буду делать, если ты исчезнешь. Я... я просто не смогу. Помнишь, как ты у себя дома спросил меня, что я буду делать, если ты умрёшь? Тогда я не воспринял это всерьёз, потому что для меня это было абсурдно, — Юнги говорил медленно и подбирал каждое слово. Его ладони лежали открытыми на бёдрах. Он опустил взгляд на свои пальцы. Они замёрзли. — Я слишком зависим от тебя, а несколько зависимостей за одну жизнь так сложно... я не знаю. Они тянут меня в разные стороны. Я боюсь потерять тебя. Если с тобой что-то случится, я не переживу. Клянусь, не переживу. Со мной раньше никогда такого не было. Я никогда никого не любил, родители не воспитали во мне любовь, но ты творишь со мной что-то невозможное. Я смотрю на тебя, и у меня сердце внутри ухает и говорит: «Никогда не оставляй его одного». Если я буду причинять тебе и дальше боль, не знаю... Я... Я и вправду боюсь потерять тебя. Иногда мне даже бывает страшно от своих мыслей. — Юнги спрятал ладони в карманах куртки. Музыка продолжала играть. — Когда мне было совсем плохо после последней ссоры... я вдруг понял, что если бы ты... если бы умер... я бы умер с тобой. Я бы не смог справиться. Я...       — Юнги... — Чонгук не понимал, к чему шёл их разговор. Юнги продолжал говорить, как сильно любил его, но было ощущение, словно он подготавливал его к разрыву.       — Поэтому мы должны решить для себя здесь и сейчас: если мы будем вместе, то до самого конца. До конца наших жизней. Я уйду вслед за тобой. Если мы расстанемся, то прямо сейчас. Чем дольше мы будем вместе, тем сильнее будет моя зависимость от тебя. Мы уже больше никогда не сможем расстаться так, чтобы не страдать от этого до конца своих дней. Ты прекрасно понимаешь, как зависимость работает. А зависимые люди – самые преданные своим зависимостям. И я буду стараться защищать тебя. Если я... если вам будет казаться, что я схожу с ума, когда попытаюсь уберечь тебя и привязать к себе, то это только потому, что я боюсь потерять тебя. Ты единственный важный человек в моей жизни. Нет никого дороже. Никому не посмею подобраться к тебе. Ты только мой, а я только твой.       — Но я не хочу расставаться с тобой, Юнги! Я ощущаю то же самое!       — Извини, что приношу тебе столько боли. Тебе и так уже хватает, а тут...       — Нет, Юнги, нет. Нет! Я больше никогда не буду заставлять тебя нервничать и переживать. Это было так глупо. Я хочу остаться с тобой. Мы справимся. Я хочу быть с тобой. Ни с кем другим.       Юнги облегчённо ухмыльнулся. Если бы Чонгук согласился, что они разрушают жизни друг друга, то это был бы конец.       — Спасибо, что привёз меня к морю. Ты ведь помнишь, как я люблю море?       — Хотя ни разу не видел его вживую?       — Это всё ерунда. И никогда больше не говори таких вещей. Ты напугал меня.       Что они сказали бы друг другу, если бы решили расстаться? Юнги знал: он вернулся бы домой, собрал бы свои вещи и куда-нибудь ушёл. Он оборвал бы все концы, чтобы у них больше никогда не было шансов встретиться или поговорить. Если уходить, то сжигать за собой все мосты. Они не смогли бы остаться друзьями и не смогли бы допустить даже крошечный шанс того, что однажды натолкнутся друг на друга.       Чонгук переплёл с Юнги пальцы, а потом потянул его назад, и они легли спиной на железную поверхность в ожидании обещанного дождя, который так и не наступил. Ветер бушевал, словно наступал апокалипсис. Небо было хмурым. И ни в чём не было смысла. Время должно было погибнуть, а вместе с ним умерло бы всё живое. Об этом думал Юнги, когда смотрел на тучи. Он боялся даже предположить, что после смерти их что-то ожидало. Он боялся того, что за смертью последовала бы бесконечность. Это было самым главным его кошмаром.       — Бесконечность – это страшно. Мир бесконечно таинственен, тайна боли, тайна жизни, тайна страданий, эти тайны бесконечны. Погружено в бесконечную мистерию, и у всего есть один нимб – бесконечность.       — Не думай лучше об этом. Думай о том, что мы вместе. И что я люблю тебя. Думай.       — О том, что мы вместе? Хм. Знаешь, если бы мы сыграли свадьбу, тебе пошла бы моя фамилия.       — Твоя самая редкая фамилия в Корее и моё самое редкое имя?       — Мин Чонгук. Очень вкусно звучит. Хочу, чтобы ты взял мою фамилию.       — А почему не Чон Юнги?       — Ты же сказал. Самая редкая фамилия и самое редкое имя. Мы идеально друг другу подходим. Мин Чонгук звучит красивее. А представь, если бы у нас могли быть дети.       — Фу-у-у, Юнги!       — А мне кажется, это нормально думать о детях с человеком, которого любишь.       — У нас это невозможно. И мы сами ещё дети.       — Да уж повзрослее некоторых будем.       Чонгук смотрел на тучи и размышлял о том, как сложилась бы его жизнь, если бы в тот день Юнги не приехал пьяным с ножом к его дому. Или если бы вообще не увидел бы его случайно тогда в коридоре. Его пугала вероятность, его пугали параллельные вселенные, его пугала идея квантового бессмертия, его пугала та мысль, что их жизнь зависела от случайных обстоятельств. Откуда он мог знать, что это было предначертано? Если это заложено в коде его жизни, значит, уже определены форма и время его смерти. Кому-то всё это было известно, но не ему. Какой у него был срок годности?       — Юнги.       — Да?       — Но что бы ты и вправду делал бы, если бы я умер? Ты сказал, что переосмыслил, — глаза Чонгука беспомощно метались по небу.       Ни в чём не было смысла.       Если правильно осознать эту мысль...       Юнги был растерян. Смысла просто не было.       — Я бы не смог смириться.       — Что это значит? — Чонгук повернул голову к Юнги.       — То и значит. Не смирился бы. Как можно найти мир с твоей смертью? Никак. Время не помощник. Другие люди учат забывать, а я понял, что ни за что не хочу тебя забывать. Предаваться забвению на протяжении всей своей жизни... Нет, этого я не хочу. Люди живут во имя чего-то. А в моей жизни больше нет ничего, кроме тебя.       — Тебе жаль, что так всё сложилось?       — Нет, — хрипло. — Ничуть.       — Спасибо.       Юнги посмотрел на Чонгука и улыбнулся.       — Расскажи мне то стихотворение.       Чонгук непонимающе взглянул на Юнги.       — Про море. Про сон, — он накрыл лицо ладонями, закрыв глаза и глубоко вдохнув, не хотел больше думать. — На железнодорожных путях, помнишь? Когда ты лёг под поезд.       Чонгук задумался и вспомнил:

♬ ullrich bohme - das alte jahr vergangen ist, bwv 614 ♬

И это снилось мне, и это снится мне, И это мне ещё когда-нибудь приснится, И повторится всё, и всё довоплотится, И вам приснится всё, что видел я во сне.

Там, в стороне от нас, от мира в стороне Волна идёт вослед волне о берег биться, А на волне звезда, и человек, и птица, И явь, и сны, и смерть — волна вослед волне.

Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду, Жизнь — чудо из чудес, и на колени чуду Один, как сирота, я сам себя кладу, Один, среди зеркал — в ограде отражений Морей и городов, лучащихся в чаду. И мать в слезах берёт ребёнка на колени.

      Юнги открывает глаза, выдыхает и находит себя на кухне. Перед ним стоит стеклянная пепельница, заполненная бычками, между пальцев сигарета, Юнги поднимает голову, и, когда лампочка начинает мигать, он понимает, что в реальности, не в прошлом. Если бы лампочка продолжала статично гореть, он начал бы сомневаться в реальности и собственных ощущениях. Зябко. Форточка почему-то снова открыта. Но самое главное – он один. А с кем он до этого говорил? Почему он всё ещё сидит здесь?       В дом заходит Хосок: Юнги определяет, что это именно Хосок, по его привычке тихо закрывать дверь и тщательно вытирать обувь о коврик. У всех есть свои привычки при входе. Чимин, Чонгук и Тэхён просто стягивают ботинки и разбрасывают их по всей прихожей, Сокджин всегда ставит свои лакированные туфли на полку для обуви, а сам Юнги обычно отставляет свои конверсы в самый неприметный угол – чтобы не растоптали и не задавили. Хосок заходит на кухню, здоровается с Юнги, ставит пакеты с продуктами на стол и замечает стопку.       — По какому поводу пьёшь? — интересуется он и берёт из пальцев Юнги недокуренную сигарету, затягивается, а затем принимается раскладывать продукты.       — Не знаю. Просто. — Какое-то время его пальцы хранят положение, когда между ними была сигарета, а потом они падают на колени.       Юнги незаметно стряхивает пепел со стола. Хосок будет ругаться, если увидит. Только после его слов он вспоминает, что и вправду начал пить. Просто так. Он даже не заметил, как пропал Намджун со своим занудным вопросом. На кухню заходит Чимин вместе с Намджуном, он что-то шепчет ему на ухо и улыбается. Юнги обращает на них взгляд. Чистый и осознающий.       — Ты опять глюки ловишь? — смеётся Чимин и потряхивает Юнги за плечи. Хосок вжимает бычок в пепельницу, когда заканчивает разбирать пакеты.       — В смысле?       — Джун сказал, что он тебя что-то спросил, а ты завис на добрых полчаса или час.       Намджун виновато косится на Хосока и дёргает плечами.       — О чём он тебя спросил? — интересуется Хосок и моет руки в раковине.       — А с чего ты решил, что я буду рассказывать тебе что-то подобное? — говорит Юнги стальным голосом и строго смотрит на Намджуна. Он достаёт из пачки последнюю сигарету и закуривает.       Видимо, именно поэтому форточка и открыта. Это всё дело очередной привычки: в каком состоянии он бы ни был, он всегда будет открывать форточки, окна или двери, когда курит в доме. Хосок не любит посторонние запахи. А Юнги уважает Хосока и все его принципы.       — Вы опять за старое? Почему вы не можете нормально общаться? Как кошка с собакой.       — Ты просто забыл уже, каково это, когда любишь, — упрекает парня Юнги.       — Я люблю вас всех.       — Эта не та любовь, Хосок. Ты ведь прекрасно понимаешь, о чём я говорю.       — Но я не сделал ничего плохого, — оправдывается Намджун. — Я подумал, что спросить тебя о Чонгуке будет хорошей идеей. Мне интересно, как вы познакомились. Мне интересна твоя история.       — Слышишь? — Юнги даже не смотрит в сторону Намджуна, он прикрывает веки и поднимает вверх брови. — Говорит, что не сделал ничего плохого. Если этот чмырь ещё раз спросит меня о Чонгуке или упомянет его имя в разговоре со мной, я за себя не отвечаю. Это последнее предупреждение. А ты, Чимин, — Юнги встаёт со стула, допивает из стопки кальвадос, убирает бутылку в шкаф, ставит рюмку в раковину и стряхивает в неё пепел, — должен лучше всех меня здесь понимать. Тебя устраивает тот факт, что это дерьмо происходит у тебя за спиной? — Юнги делает последнюю затяжку, втягивая щёки, а затем бросает бычок в пепельницу и уходит к себе в спальню.        Чимин провожает его с недоумением на лице, между его бровей проявляется складка: каждый раз Юнги делает так, что терпеть больше невозможно, он намеренно наталкивает их на серьёзный разговор, но Чимин боится. Чимин всегда занимается самообманом, даже если понимает, что все его представления – полная ложь. Он считает, что это защитная функция его психики. Он выработал её, когда рос со своей матерью.       — Я уже так больше не могу, порой он меня так бесит, — делает заключение Чимин и идёт обнимать Хосока. — Привет, как ты?       Хосок мягко хлопает его по спине.       — Смена просто отстой, братцы, будете есть? — Хосок ставит чайник, и Чимин с Намджуном садятся за стол.       В спальне Юнги его ждёт Чонгук. Точнее, не ждёт. Он там спит. У него беспокойный сон. Чонгук говорит, что в последнее время ему снятся отвратительные сны. Он их не помнит, но они тревожат его в виде расплывчатых воспоминаний на протяжении оставшегося дня, поэтому Чонгук больше не хочет просыпаться. Он хотел бы, чтобы ему больше никогда не снились сны. Но с каждым днём его ментальное состояние ухудшается. Чонгук говорит, будто в нём образовывается пустота.       — Я тебя разбудил? — Юнги включает прикроватный светильник, уменьшает яркость и присаживается на край кровати, когда Чонгук открывает глаза и тихо смотрит на него. Его любимый мальчик. Он зачёсывает ему чёлку назад. Большие чёрные глаза.       — Нет. Я не спал. Я ждал тебя. И думал.       — О чём?       — Это ощущение меня не отпускает.       — Какое?       — Пустота. В которой нет абсолютно ничего. И она всасывает меня в себя. Там ничего нет. Я больше не хочу ни о чём думать. Я хочу всё забыть. Мне больше ничего не надо.       — Ты что-то принимал сегодня?       Чонгук мотает головой. Его взгляд устремляется в потолок. Мозг выплёвывает на белый потолок огрызок какого-то прошлого сна. Чёрные мутные очертания. И доступ закрыт.       — Как твоя нога? Она уже зажила? Не беспокоит?       — Нет. О чём вы говорили на кухне?       — Там пришёл Хосок. Просто обсудили его день. Ты не хочешь спать?       — Ты пил?       — Немного. Пару рюмок. Но теперь я здесь с тобой, потому что соскучился. От меня воняет сигаретами?       Чонгук не отвечает. Он ничего больше не хочет. Его взгляд всё ещё прикован к потолку.       — Что с нами будет в будущем, Юнги?       — С нами?       — С нашей семьёй.       — Почему ты спрашиваешь?       — Мы страдаем друг от друга ещё сильнее.       — Тебе так кажется. Мы помогаем друг другу, сами по себе мы бы не справились. Они помогли нам остаться вместе, Чонгук. Тебе нужно отвлечься.       Юнги обманывает и его. Он знает о том, что Чонгук делал у него это за спиной. Не совсем правильно будет его за это осуждать, потому что они здесь все любят друг друга, но почему он выбрал именно его? Именно к нему Юнги отчаянно ревнует. Это выше его сил. Иногда Юнги посещают мысли, что он хотел бы убить его. Не впервой ведь. Уже был знаком с этим. И наплевать, что его посадят в тюрьму, Чонгук простит ему этот грех, дождётся, и тогда они будут вместе до конца жизни.       — Давай уедем из города.       — Из города? Ты хочешь уехать отсюда навсегда?       — Нет. Хотя бы на время. Мне здесь плохо.       — Я обязательно что-нибудь придумаю.       Наверное, ему стоит съездить утром на вокзал. Они одолжат денег у Сокджина и уедут. Нужно делать с Чонгуком хоть что-то как можно скорее.       — Я люблю тебя. Не забывай меня, ладно?       — Обязательно.       И Юнги падает к Чонгуку на кровать, укладывая его голову к себе на грудь. Вот так. Всё хорошо. Юнги принадлежит Чонгуку, а Чонгук принадлежит Юнги.       Тихо.       Всё будет хорошо.       Только не умирай.       Засыпай.

Тш-ш-ш-ш.

Конец 1 части трилогии ТРИНИТИ: Колыбель Крематория.

Продолжение следует.