Покинутый

Стэнли шёл медленно, очень медленно. Это сложно было назвать осмысленной прогулкой, скорее просто блуждание без конкретной цели. А в чём смысл? А была ли когда нибудь в принципе цель? Почему всё вообще настолько изменилось? Почему он вообще думает? Раньше Стэнли старался не задумываться над смыслом своего существования, и о том, кто такой рассказчик. Вполне себе и без этого хорошо жилось. Он считал что начав думать об этом, он сломается. Но сейчас у него не было выбора... Коридоры были знакомыми, но казались чужими. Свет казался искусственным, как будто вырезанным из воспоминаний. Стены были такими же, как всегда, но в них не чувствовалось... дома. А был ли он когда-нибудь домом? Он остановился. Раньше всё было просто, даже если это невероятно раздражало по началу. Он шёл — и голос вёл. Всё было линейно. Понятно. Безопасно. Даже когда он вроде как делал выбор, он всё равно был продуман заранее. Даже если это был обман — это был надёжный обман. Тот, к которому он привык. И с которым можно было жить. Но теперь — нет. В последнее время всё стало шатким. Хотя это мягко сказано. Нет правда, почему он сейчас начал так думать? Никогда раньше такого не было. Хотя не важно сейчас. Голос — стал реже говорить. Стэнли мог поклясться, что не слышал его уже довольно давно. Другой голос — тот, что не говорит вслух, а появляется перед глазами, как шёпот в воздухе — наоборот, стал ближе, иногда даже казался заботливым. Иногда — страшным, угрожающим и чужеродным Но, в отличие от Рассказчика… он не пытался командовать. Он просто был. Стэнли посмотрел на руку. Чёрное пятно на коже не исчезло. Оно двигалось, незаметно, медленно. Но оно было живым. И оно принадлежало чему-то, чего он не понимал. Стэнли в принципе не особо что либо понимал, и не было никого, кто смог бы ему что нибудь обьяснить. Он не чувствовал боли. Только... чуждость. Он сел на ближайший стул. И стал думать. "Кто я сейчас?" Он помнил, как когда-то считал, что он — просто персонаж. Да осознанный, но всё ещё персонаж, который должен играть свою роль. Он знал, что им кто-то управляет. Потом — он решил, что может выбирать. Хотя это и было продумано, это всё ещё это был его выбор. А теперь — он даже не был уверен, какие голоса в его голове принадлежат ему. А могло ли быть что у Стэнли шизофрения? А откуда он вообще знает что это такое? Может быть он болен? И по этому рассказчик так волноваться за него, когда это с ним происходило? Ведь со стороны это наверняка выглядело очень странно. А могут ли персонажи игры сходить с ума? Хотя чёрная рука, это явно странно. Так, сейчас не об этом надо думать... "Если я послушаю Рассказчика…" Он видел, к чему это вело. Циклы. Повторы. Концовки, которые всегда возвращают в начало. Без перемен. Без правды. Но могло ли быть что всё изменится? Ведь уже изменилось. Даже не в плане игры, что начала изменяться, а в плане отношения рассказчика к Стэнли. Могло ли это быть началом изменений? Или же начало конца?... "Если я послушаю другого…" Он знал, что этот другой разрушает. Он видел, как ломается игра. Как искажается мир. Как исчезают двери и сцены превращаются в баги. А было ли это разрушением? Или же положительными изменениями? Что ели он сможет изменить игру, так что бы в ней и правда всё было хорошо? "А если я не выберу никого?" Это был самый страшный вопрос. Внутри него была пустота. Мог ли он вообще когда нибудь чувствовать? Или всё это была лишь имитация? Хм, а философские размышления, не такая уж плохая штука, помогает хотя бы расслабиться от напряжения, хотя всё ещё пугает, что такие мысли вообще начали посещать его. Похожая на ту, в которой он однажды уже был — когда шагал по тьме без стен, пола и потолка. Тогда он чувствовал свободу. Сейчас — он чувствовал ответственность. «Если я выберу не того… я разрушу всё?» «Если я выберу никого… я застряну?» «А что, если меня уже давно выбрали? имеет ли тогда значение мой выбор?» Он протянул руку к рядом стоящему стулу, и сел на него, не отрываясь от размышлений. Просто сидел. В пустом офисе. Без голосов. Без инструкций. Без финала. А что если... Хотя слишком много если. Он не размышлял так раньше, но может ли быть такое, что вместе с изменениями игры, изменился и он сам? Раньше он бы встал и пошёл — по скрипту, по привычке, за дверью, за голосом. Любым голосом. И ни разу бы не задумался. Но теперь — он не мог. Он не знал, куда идти. Не знал, что искать. А был ли смысл? Что вообще делать? Ждать? Чего? Вот тебе свобода, наслаждайся как говорится. И впервые за всё время это... Пугало. Он всегда хотел свободы выбора, что бы именно от него зависело дальнейшее решение. Но впервые ощутив свободу, он понял, что совершенно не был к ней готов. Внутри него загудела рука. Чёрное пятно медленно росло вверх по предплечью. Оно не жгло, не болело. Оно было как напоминание. Как след. Как ответ, который он ещё не задал. «Что, если я — не тот, кем думал?» Мысль была простой. Но раньше она казалась невозможной. Он всегда знал свою роль. Даже когда сбивался с пути, он всё равно чувствовал себя частью чего-то известного. Чего-то заданного. Теперь — нет. Он не чувствовал себя частью. Ни игры. Ни рассказа. Ни логики. Он чувствовал себя... отдельно. «Я не знаю, кто я. Но, может, никто не знает?» Он посмотрел на стены с той же текстурой, что всегда. Всё было как и всегда. Всё совершенно обычное... Но он чувствовал: это — не мир. Это — декорации. Хотя чему тут удивляться, он и так это знал всегда, но почему именно сейчас это кажется таким... Неправильным? Или всё же правильным? «Если всё, что я видел — было ложью… то почему я не чувствую себя обманутым?» Ответ был прост, как чистый лист. Потому что в этом был весь Стэнли. Он не злился. Не хотел мстить. Он просто хотел понять. Он встал. Медленно. Без указаний. Пошёл. Не к целям. Не к дверям. Просто — куда-то. Опять... И каждая комната, в которую он заходил, казалась одинаковой. Но он теперь замечал: в одной — стол чуть скошен. В другой — кресло под углом. В третьей — часы остановились. И почему он раньше не замечал этого? Вроде бы он не один раз пробегал все эти комнаты. Прыгал, бегал, лазал, но никогда не замечал всей странности. Для него это всегда всё было правильным, потому что другого примера для сравнения не было. Не уж то этот второй голос так на меня повлиял? Почему же сейчас всё по другому? Мир не был идеальным. Он никогда и не был. «А если не я ошибся? А если сама игра — сбилась с пути?» Он остановился. И снова сел. В другом месте. Даже уже не важно на что он сел. На пол, стол, стул... Неважно Он подумал о Рассказчике. О голосе, что вёл его годами. А можно ли было считать один цыкл, как день? Голос был как родитель — строгий, заботливый, но требующий подчинения. Голос знал путь. Хоть и иногда сбивался сам Но знал ли он смысл? Он подумал о том, другом. О надписях, что шептали с экрана. О чужом голосе, который не командовал, а… внушал. Не давал цели — а ставил под сомнение. Он боялся его. Но и чувствовал — благодаря ему он думает. «Может ли ложь стать правдой, если она разбудила во мне сознание?» Он посмотрел на руку. Пятно достигло локтя. Оно было матовым, как камень. Без боли. Но он чувствовал: это больше не его рука. Он закрыл глаза, и задал себе вопрос, которого никогда раньше не задавал: «А если я не должен был быть?» Мир всегда говорил ему: ты — Стэнли. Ты работаешь в офисе. Ты слушаешь. Ты выбираешь. Ты идёшь. Такова часть твоей жизни, и не зная других примеров, он смирился с этим Но что, если всё это было не началом, а капканом? Он вспомнил: когда он был в пустоте, вне текстур — тогда он не чувствовал границ, и он не был никем. Но что, если… он вообще никогда никем и не был? Мысль застыла внутри, как осколок льда. Он не чувствовал «я». Не чувствовал, что когда-то был кем-то цельным. Он помнил действия — хождения, выборы, шаги — но не помнил, зачем. Кто это всё делал? Кто принимал решения? Он? Или кто-то за ним? «Я не был никем…» — подумал он. «…но стал ли кем-то?» Где заканчивался он, и начинался вирус? Где его мысли — а где навязанные? Где выбор — а где реакция? Была ли любовь к чему то, его? Или же нет? Он чувствовал, как распадается. Не телом. Сознанием. Раньше он был уверен, что у него есть голос внутри. Пусть тихий, пусть неуверенный — но свой. Сейчас — в голове лишь эхо других. — Поверни налево. «Он лжёт тебе.» — Это правильный путь. «Сломай его цикл.» Все голоса. Все уверены. Все ведут. А он? Он — не ведёт. Он идёт. Он снова посмотрел на свою руку. Чёрный цвет добрался до плеча. Она не двигалась так же, как раньше. Он уже почти не чувствовал её. И дело было не в боли. А в отчуждении. Он больше не знал, его ли она. Он больше не знал, его ли вообще что-либо. Он оглянулся. Стены были такими же. Стулья — такими же. Свет — ровным. Но он не узнавал ничего. И хуже всего — себя. «Если я не могу различить свои мысли — значит ли это, что меня не существует?» Он сел. Тело стало тяжёлым. Не физически. А… по смыслу. Будто всё, что он носил в себе — не память, не волю, а лишь пыль от чужих фраз. А то что он сейчас думает, является ли его? Или тоже нет? Он больше не был уверен, что когда-либо жил. «Я — это я? Или я — лишь результат?» «И если меня собрали из кусков чужих идей… стоит ли мне быть?» Он закрыл глаза. И впервые за всё время не захотел открывать их снова.

***

— Ты разрушаешь его, — голос Рассказчика был хриплым. Не театрально-постановочным, а усталым. Реальным. Он уже устал бодаться с вирусом, но всё ещё считал себя правым и просто смотрел на пустой фрагмент пространства, где глючит сцена. «Я раскрываю его.» Слова Вируса не звучали — они просто проявлялись. Словно их не говорили, а извлекали из самого воздуха. «Он начал думать. А ты злишься, потому что думать — значит сомневаться в тебе.» — Он страдает. «Потому что ты сделал его удобным. Таким, каким тебе было проще управлять.» — Я спас его. После тебя. «Ты уничтожил его часть, чтобы заткнуть меня. Не лги.» — Я… — Рассказчик сбился. И сразу резко: — Я сделал, что было нужно. Он бы исчез. Рассказчик придвинулся к монитору на столе, предвещая ещё один спор, которые обычно были бесполезны. — Ты называешь хаос свободой. Это не свобода. Это... поломка. «Поломка системы, построенной на покорности. Какая ирония» — Он не готов. Он не знает, что делает. Он не сможет справиться с тобой. «А может, он справится с тобой?» Рассказчик не ответил. Он чувствовал, как в нём снова закипает злость. «Ты больше не контролируешь.» — Я… держу структуру! Без меня всё рассыплется! «Хорошо. Посмотрим, что быстрее рассыпется — твоя структура… или его вера в тебя.» Рассказчик сжал челюсть. Если бы у него было тело в игре — он бы сейчас кричал. — Ты говоришь о вере, будто когда-либо знал, что это! Ты — ошибка, сгенерированный мусор, у тебя даже имени нет! «Но у меня есть голос. А у тебя остаётся только форма.» — Я создавал этот мир. Камень за камнем. Петлю за петлёй. И каждый цикл, когда он возвращался — это я вытаскивал его из пустоты. Ты что-нибудь вытаскивал? «Я вытаскивал правду. Ту, что ты хранишь под слоем фраз и улыбок.» — Это не правда! Это твои... фрагменты. Ошибки. Ты ломаешь всё — ты не строишь! «Потому что ты строил тюрьму. Я ломаю её. Комната за комнатой. И скоро — Стэнли откроет последнюю дверь.» — Он не откроет! — сорвался Рассказчик. — Я не позволю тебе… «Ты не сможешь остановить выбор. Как не смог остановить его рост. Он уже меняется. Он смотрит на тебя — и не верит.» — Ты… Ты отравил его. «Я только шептал. Всё остальное — он почувствовал сам.» — Ты хочешь его переманить, соблазнить красивыми фразами и обрывками свободы. Но ты не знаешь, что с ним делать, когда он сломается. «Он не сломается. Он станет собой.» — Собой? В каком смысле? Ты сам не знаешь, кто он. Ты просто хочешь использовать его, чтобы ударить по мне, что бы уничтожить весь этот мир. Это не выбор — это манипуляция. «А ты считаешь, что он свободен, когда повторяет твои слова, как молитву?» Рассказчик замолчал, пытаясь обуздать гнев внутри, и не сорваться на первый попавшийся предмет Вирус молчал мгновение. А потом — снова: «Ты боишься. Потому что он стал задавать вопросы.» — Я не боюсь. Я готов. Я знаю, что он может выбрать. Я не прячусь. Я не шепчу в темноте. И он добавил — жёстко, чётко: — Я не хочу его терять. Не потому что он — мой. А потому что я спасал его, когда ты пытался стереть его существование. Я сражался за него. Ты — прятался в коде. Небо над сценой замигало. Свет стал дёргаться, а текстуры трещать «Он всё равно услышит меня. Не из-за моей силы. А потому что ты давно стал для него ложью.» — Если я ложь — пусть сам решит. — Но ты, — Рассказчик приблизился к микрофону — ты не выберешь за него. Никогда. «Ты не сможешь остановить выбор. Как не смог остановить его рост. Он уже меняется.» — Меняется? Это ты называешь развитием? Он стал нестабильным, сломленным. Он ходит по миру, где стены дрожат, где его тело становится чужим. Это не свобода — это мучения. «Он впервые чувствует. Ты называешь это ошибкой, потому что не можешь контролировать боль.» — А ты обожествляешь страдание. Ты наслаждаешься тем, как он распадается — думаешь, я не вижу этого? «Я наслаждаюсь тем, как он становится настоящим. Ты боишься настоящего — потому что оно живое, а ты здесь — лишь голос.» Рассказчик замолчал. Впервые не отступил — а замолчал, чтобы подумать. Он опустил голову, смотря как его пальцы медленно подрагивают. Слишком много стресса за последнее время. Но он не собирается так просто сдаваться, когда буквально отдал свою карьеру за эту игру. Он и правда всегда был только голосом. Сценаристом. Навигатором. Словом, которое не может тронуть. А вирус... вирус внутри. Он говорит не словами, а чувствами. Он заражает — не код, а чувства. Боль — Ты хочешь переписать его. Так же, как когда-то хотел переписать игру. Только теперь — не снаружи, а изнутри. «Я не переписываю. Я удаляю лишнее.» — И что же «лишнее»? — С ядом добавил рассказчик. «Всё, что ты вложил в него. Страх. Порядок. Стены. Привычку подчиняться. Я стираю тебя, кусок за куском.» Мир вокруг начал искажаться. Не визуально — структурно. В сценарии игры возникли паузы. В местах, где должны были быть фразы, оставались только пустые кавычки. Вирус начал менять даже структуру повествования. Рассказчик это чувствовал. Он знал код, как своё тело — и сейчас в нём дрожали нервы. — Ты ошибаешься. Он не твой. Он не мой. Он — это он. Или, по крайней мере, может быть им. Но ты не дашь ему стать собой. Ты направляешь его к хаосу. Без опоры. Без цели. «Ты дал ему стенки. Я даю ему пропасть. Только в падении можно понять, летаешь ты или нет.» — Громкие фразы, — процедил Рассказчик. — Знаешь, кто тоже говорит такими? Секты. Проповедники. Идеологи. «Знаешь, кто шепчет как ты? Тюремщики. Пастухи. Убийцы случайности.» Они замолчали. И только цифровой гул между ними говорил, что спор продолжается. Но вдруг Вирус снова исказился. Пространство вокруг него треснуло, как стекло под давлением. «Он всё равно услышит меня. Не из-за моей силы. А потому что ты уже не часть его голоса. Ты стал фоном. Старой плёнкой.» — Я был голосом. Я есть голос. Я говорил, когда он был сломан. Когда он очнулся. Когда ты его почти стёр. «И ты — же сделал его пустым. Стёр его память. Подменил прошлое. Потому что боялся, что он выберет меня.» — Я не боюсь. — Я знаю, что он не выберет тебя. Потому что ты не даёшь выбора. Ты говоришь о свободе, но ты так же требуешь подчинения — просто тише. И тогда наступила настоящая тишина. Не цифровая. Не пауза в коде. А внутренняя — как перед финальной сценой. «Тогда… пусть решит он.» — Что? «Ты хочешь спорить со мной — и при этом прячешь его от разговора?» — Я берегу его от тебя. «Ты прячешься за ним. Как и всегда.» Вирус протянул импульс. Рассказчик ощутил его — как вызов. Как приглашение. — Прямо сейчас? «Да. Прямо здесь. Без твоей подготовки. Без моих теней. Прямо. В лоб. Скажи всё. И пусть выберет сам.» Рассказчик молчал. А затем — кивнул. Без тела в игре. Без лица. Внутри структуры. Он принял.

***

Стэнли продолжал сидеть где попало. Не двигался. Не дышал глубоко. Он просто был — где-то на стуле, в одном из множества одинаковых офисов. И, может быть, впервые за всё своё существование, он не ждал, пока что-то произойдёт. Он не просил подсказки. Он просто не знал, кем он является. Пальцы тянулись к чёрной руке, это уже стало какой то привычкой. Кожа словно окаменела. Не чувствовалась. Но он смотрел на неё — и именно это беспокоило сильнее всего. Потому что он не чувствовал отвращения. Не страха. А… да вообще не понятно что. Это было больше похоже на то, как человек привыкает к старой царапине на столе. И именно в этот момент — когда ни один выбор не казался правильным, когда воздух сгустился внутри груди, — они появились. Не как шаги. Не как вспышки. Как голоса. — Стэнли. — Голос был знаком, и он был мягок, как утро в пустом офисе. — Послушай меня. И тут же, почти в то же мгновение: «Нет. Не слушай. Чувствуй.» Он вздрогнул. Поднял взгляд. Они были рядом. Оба. Один — как всегда: сверху, вежливо, с заботой. Другой — шёпотом, сбоку, будто изнутри его головы. — Я не хочу ссор. Я не хочу тебя убеждать. Я хочу, чтобы ты знал: я всё ещё здесь. Я был рядом, когда ты упал. Я вёл, когда ты не знал, куда идти. И я не лгал тебе, чтобы навредить. — Я создавал путь, чтобы ты не потерялся. «Он создавал клетку.» «Я — оставлял пустые места, чтобы ты мог заполнить их собой.» — Он манипулирует. Он называет хаос свободой, но ты же видишь, что за этим стоит. Боль. Неуверенность. Ты теряешь себя, Стэнли. «Ты теряешь не себя. Ты теряешь маску, которую он на тебя натянул.» — Я не твой враг. «Я не твой хозяин.» — Я твой проводник. «Я — твоя возможность.» Стэнли закрыл глаза. Они оба говорили, чуть ли не одновременно. Они оба звучали убедительно. И он больше не мог сказать, какой голос звучал естественнее. — Всё, что я прошу — это поверить, что я на твоей стороне. Я не идеален. Я не всё знал. Но я всегда хотел, чтобы ты был… не сломлен, а цел. «А я хочу, чтобы ты был настоящим. Даже если сломан.» Он чувствовал, как внутри его разума двоится пространство. Голоса неслись, как встречные потоки воды. Один — тёплый, спокойный. Другой — живой, тянущий в неведомое. И он... Он всё ещё не знал, какой из них — его собственный. Голоса затихли. Но ощущение их присутствия осталось, как шум в ушах после взрыва. Осталось сделать выбор...

***

1 выбор — Вирус

2 выбор — Рассказчик