Интим

"Когда мы встречаемся взглядами, я всё время хочу куда-то уйти;

Наверное, это было ошибкой – видеть в зеркале своё отражение;

Смотреть ему в глаза, бояться, доставать из ящика чёрную ткань;

Я завешу радужку, а ты крась в алый зрачки."

      С тех пор, как Тилл поступил в университет, его кожа стала заметно бледнее: пожалуй, всё от недоедания, недостатка в его жизни солнца и ужасного сна. Цвет она обретала только тогда, когда кисть неаккуратно мазала по рукам – порой пятнами, а порой такими ровными линиями, что оттереть выходило с трудом. Странно, что иногда он так неосторожно промахивался: лез краской на плечи, лопатки, костлявые бёдра – но сколько бы себя ни корил, никогда не бросал. Искусство ему по душе – режет, колет, штрихует и оставляет мазки. Оно любит считать ему рёбра – Тилл любит рисунки на теле, когда резкость перекиси от запаха разбавителя уже не отличить.       А теперь его кожа обретает здоровый бежевый цвет – покрывается лёгким слоем загара, изголодавшись по ультрафиолету и горячим лучам.       Взгляд неловко ловит собственные предплечья, застывает на беловатых рубцах.       Шрамы как татуировки: годы пройдут, а они с тобой на всю жизнь.

***

      Тёплый летний дождь приглушённо стучит за окном. Свет через занавески проникает плохо – комната погрузилась в полумрак, и стены окрасились в сырой серый оттенок.       Рука сквозь одеяла тянется к смятой на краю кровати толстовке. Тилл не открывает глаза – жмурится и мычит что-то под нос от того, как при неверных движениях гудит голова. Ноги всё ещё обжимают чью-то другую; губы и нос щекочет тихим дыханием. Рядом с этим человеком жарко – но не от того, что он красив и горяч, а от того, что липнет целую ночь. Всё же спать на узкой кровати вдвоём – самоубийство. Ивану повезло, что он устроился у стенки, иначе давно бы на пол улетел.       В корпусе в без десяти восемь подозрительно тихо: никто не ходит, не разговаривает, будто не просыпается даже. Тиллу кажется, что его глючит, но нет – дети в комнатах, всё на местах. Он ещё несколько раз заглядывает за прикрытые двери, но, убеждаясь, что мир не схлопнулся, и никто никуда не ушёл, растерянно пожимает плечами: должно быть, это ливень на улице во всём виноват. Зарядка под открытым небом на площади не состоится, а Хёна отложила подъём и позволила ребятам подольше поспать – добрая (почти) тридцатилетняя душа. Тилл тоже счастлив: на них с Иваном, сладко дремлющих вечером, никто с ножом не напал.       Он наспех ополаскивает лицо водой в корпусном санузле и, возвращаясь в главную комнату, утирает мокрые щёки тёплым рукавом кофты. Взгляд ненароком ложится на календарь: цифра 3, как и полагается по традиции, перечёркнута, а рядом прилагается надпись с сердечком: "Самые лучшие вожатые".       "Самые лучшие" — Тилл перечитывает один раз, второй, оглядывается вокруг, будто вожатый здесь вовсе не он, и наконец улыбается. Это... неожиданно? И приятно – он найдёт автора этого текста и обязательно позовёт его после отбоя пить чай.       Иван, лёжа в его постели, всё ещё мирно сопит. Его грудь ровно вздымается при редких медленных вдохах; чёрная чёлка спадает к подушке, открывая вид на аккуратный лоб, и мягкие пряди слегка касаются закрытых век. Тилл только сейчас замечает: улёгся в кровать, а уличную одежду не снял. Всё та же полурасстёгнутая рубашка и строгие деловые штаны – разве что теперь они смялись и скоробились в заломах от тесных объятий во сне. Объятия... Нет, Тилл ни в коем случае не наслаждался ими, не тянулся на встречу и ни за что, ни при каких обстоятельствах и возможностях не обнимал Ивана в ответ. Все совпадения с его персоной случайны, девчачьи нежности – это не по-мужски.       Ноги сами подводят его к тумбе, на которой лежат блокнот и пара карандашей. Они заточены не самым лучшим образом: стоило взять с собой острый канцелярский нож, а теперь по глупости приходится пользоваться тем, что есть здесь – лезвием тонким и до жути тупым. Парень с лёгким скрежетом выдвигает из-за стола стул и усаживается напротив собственной кровати – так, чтобы новоиспечённого натурщика было видно во всей красе. Тени, конечно, падают плохо; да и освещёние никуда не годится... Ну, ничего.       Грифель небрежно вычёрчивает базовое построение – разбивает тело на фигуры и компонует всё на листе. Резинка или клячка, как на зло, далеко – в случае ошибки неудачную линию стереть не получится. Лёгкими акцентами среди гущи полос и тоновых пятен проявляется чужое лицо; вскоре уже каждая отдельная форма вяжется с другой, образуя цельный набросок. Нет, стоп – Тилл смотрит то на лист, то на Ивана. Что-то ему не нравится, что-то здесь точно не то. Полурасстёгнутая рубашка, строгие деловые штаны... — ..Дай-ка я тебя немного раздену. — зачем-то вслух произносит он, оставляя принадлежности для рисования на столе. Пальцы сначала останавливаются на чужих плечах, потом скользят на бёдра за ремнём – нет. Недолго думают, быстро возвращаются обратно и поддевают на рубашке оставшиеся пуговицы, слегка освобождая светлую кожу на животе и груди. Ещё несколько красивых складок и ву-аля – идеальная модель получилась. Тело у Ивана просто восторг: рельефное, подтянутое, глаз не оторвать.       Тилл возвращается на место довольным, намечая новые изгибы одежды, и мысленно клянётся: однажды он разденет брюнета догола, завернёт его в алые прозрачные ткани и вобьёт цепями в диван, чтобы писать его акварелью и маслом, штриховать углём и карандашом, мазать соусом и пастелью, пока не кончатся дома холсты. Пускай позирует ему денно и нощно – чёрта с два он теперь эти портреты Ивану отдаст.

***

      Шрамы остаются не только на руках и спине: вот один над бровью, под губой, в мочке правого уха, на левом хряще. Язык Тилл прокалывал четыре раза: в первые два вылетела штанга, в третий мастер не попал, а после четвёртого уже невыносимо было носить.       Он не помнит, в какой момент посрывал пирсинг – наверное, тогда, когда встретил её. Нежную и грациозную, элегантную и мягкую, воспитанную и изящную – девушку, которая любит читать женские журналы, часами слушать в магазинах духи, болтать без умолку, потягивая аккуратными губками клубничный милкшейк, прижиматься румяным носиком к груди, щекотать длинными ресницами щёки, брать за руку, но наивно думать, что к ней нет ни капли влюблённых романтических чувств – а ещё леди, которую проколами, будто дивную пташку, можно спугнуть.

"Когда Мизи смотрит на твои руки, ей становится страшно."

Тилл тогда впервые начал прятать шрамы – от ногтей, лезвий, игол и бритв.

      Мизи... Он это имя любил, лелеял, как что-то родное: называл песни, выводил тонким серебром на портретах и горячо шептал, пока себя удовлетворял. Тилл благодарен этой девушке: она вернула ему в руки брошенную в угол гитару, вдохновила писать и днями не выпускать карандаш. Она стала для него музой – помогла забыть, каково резать себя по ночам.

"Я искал по заправкам, торговым центрам и супермаркетам.

Забегал в полицейское отделение и в отдышке валился на пол.

На меня смотрели: "Молодой человек, вам что-то нужно?"

Я кричал: "Помогите найти, потерялась Любовь."

      Шрамы – невидимые зажившие ранки – есть на губах. Шрамы – уродливые ожоги от сигарет – скрываются на запястьях. Шрамы – следы от острой бумаги и канцелярских ножей – остаются после пар по рисунку на подушечках пальцев. На душе шрамов нет: она кровоточит всегда.

***

      Мокрая хвоя отдаёт влажным запахом сырости – хочется вдыхать полной грудью, блаженно прикрывая глаза. Жара, осточертевшая за эти три дня, после дождя сменилась спасительной прохладой; на тёмном асфальте проступили неглубокие лужицы, а с листьев деревьев на нос то и дело стекали капли воды. Качеля рядом вся мокрая – Тилл удручённо вздыхает, когда принимает решение стоять на ногах. — Держи, дарю.       Связка листов хлопает Ивана по плечу, и тот растерянно вздрагивает. — Что-что? — Хёна передала план мероприятий. — М-м... Хорошо. — зажимает книгу между коленями и принимает, начиная читать.       Как только миновало открытие смены, время будто совершенно перестало идти – тянулось медленно, лениво и неохотно. Никаких плакатов, репетиций и номеров; дождь, который Тилл так восхвалял, наслаждаясь покоем и ровными ударами капель о землю, к середине дня надоел. Даже Иван на время успокоился со своими расспросами – странно, что без него всё вокруг навевает тоску.       Чернильные глаза забегали по тексту, и Тилл украдкой зыркнул им в глубину – куда-то в бледный блик на самом краю радужки, который мылился и прятался под густыми ресницами. Это кажется красивым, пока в центре не загораются бурые, красные даже зрачки – как эффект на фото со вспышкой, но жутче, алее – как кровь. Иван приоткрывает рот, высовывает кончик языка и смачивает палец слюной, чтобы перевернуть страницу. Ему пошли бы очки – строгие, прямоугольные, с цепочкой – и бабушкина шаль с креслом-качалкой в комплект – Тилл усмехается. — Ой! — Иван вдруг оживился и ткнул пальцем в квадратик "16-ый день", — Что-то с песнями. Ти..! — Да.       Ну, всё – про кресло-качалку можно забыть. Брюнет восторженно касается рукой щеки и расплывается в улыбке – такой широкой и искренной, что выступающий зуб во всю красуется над нижней губой. — Правда? И что будешь пе..? — Откуда я знаю сейчас? — Ну подожди, ты даже не слушаешь меня до конца. — А толку? У тебя на лице всё написано.       И Тиллу действительно не нужно слушать, чтобы понять, о чём идёт речь: Иван, весь из себя загадочный и неприступный, с отстранённым прищуром и поставленным голосом, со сдержанными жестами и аккуратной речью, рядом с ним напрочь теряется – нет его. Миг – и пропал. Заместо него приходит Иван новый – у которого на лбу, в глазах и губах отпечатываются мысли, и который разрешает их Тиллу читать. — ..В ближайшие дни ничего интересного. — закончив просматривать текст, он испускает разочарованный вздох, закрывает листы и протягивает их обратно. В целом, это правда: помимо спортивных соревнований между отрядами малышей зацепиться взгляду не за что. — Значит, будем на дискотеки ходить. — и Иван, услышав эти слова, жалобно стонет и зарывается в руки лицом. — Ти-илл... Ты меня защитишь? — Кто, я? Ни за что.

***

      Когда теряешь чувство времени, не думать становится легче – внутри всё молчит, не беспокоится, не размышляет. Когда теряешь чувство времени, чужого лица не видно тоже – на мужчин и женщин, когда хочешь, смотришь одинаково. Когда теряешь чувство времени, касаешься неосознанно – забывшись, переступаешь грань чужих чувств.       На губах остаётся привкус помады – его Тилл слизывает, как заварной крем с торта.       Он торты не любит – ест не чтобы ощутить на языке сладость, а чтобы утолить голод внизу живота.

"Мысли не отпускают ни через месяц, ни через два:

Можно ли называть любовью то, что начиналось с холста?"

      Идеально чистых кистей у художника не бывает. Художник всегда добивает себя до последнего – брызгает собственной кровью на лист. У художника дома бардак – бесконечно неубранные следы ударов в себя.       Тилл знает это, складывая палитры в ящик стола.

"А хотел бы влюбиться?"

      Кажется, будто он слышал этот вопрос бесчисленное множество раз – не от людей, а от заваленных бумагой полов, пропахшей куревом кухонной гарнитуры и следов краски на сбившихся простынях. И ни бросая на чужие хрупкие плечи пальто, ни получая в щёку смущённый смазанный поцелуй, ни прислоняясь к тонкой шее в попытках приглушить низкий стон, он больше никогда не говорил себе "Да".

"Ты распустила мне руки и показала, что такое желать.

Я пожелал бы тебя, если бы о страсти к женщине не пришлось умолять."

      Ведь по-другому – так, как сумел бы он – полюбить было страшно. Ненормально. Нельзя.

***

— Иван, не хотите тоже ногти накрасить? — Нет, спасибо. Откажусь.       Тилл с интересом наблюдает, как кисточка несколько раз хлюпает в баночке с лаком и тянется к его левой руке. Катя – хорошая, к слову, активная девчонка – профессионально придерживает его мизинец и наносит первый цветной слой поверх базы. — Не двигайтесь. — бормочет она, плавно проводя кисточкой по ногтю – ровно, аккуратно, будто в салоне. Тилл и не знал, что шестнадцатилетние школьницы так хорошо умеют делать маникюр: в этом возрасте он как-то тоже пытался красить себе ногти... Получалось откровенно ужасно, это необходимо признать. — Решил в чёрный? — блять, Иван, опять шепчет в ухо. Катя хмурится и шикает, когда второй вожатый невольно вздрагивает и едва не размазывает по пальцу весь лак – это по скуле от свежего дыхания бежит холодок. — Нет, блин, в жёлтый, отодвинься. — он тоже переходит на шёпот: тихий час всё-таки. Хёна точно не будет в восторге, когда узнает, что два взрослых парня сидят на кровати в комнате девочек – и плевать, что один из них гей, а второй спит с женщинами, но боится признать, что ему это совершенно не нравится.       Иван сегодня непослушный: вместо того, чтобы отстраниться, нагло лезет ближе и беспечно утыкается подбородком в его плечо. — Мне кажется, тебе бы пошёл маникюр в двух цветах. — брюнет указал пальцем на тумбу, где стоял бордовый, вишнёвого оттенка лак. Да, Тиллу он тоже понравился, — Где-то на среднем пальце, я думаю? — Это чтобы факи красиво показывать? — Господи, Тилл... — шутка не удалась.       Он не любит о чувствах ни слушать, ни говорить: мысли что чужие, что собственные вводят его в заблуждение и душат где-то внутри. Он пытается отгородить себя от лишних слов – разрешает чёрным волосам гладить линию его подбородка.

"В конце концов, по огороду всегда раскиданы грабли;

Наступить – не ошибка, просто так получилось опять;

Я впущу тебя в свои руки, но будь осторожен:

Мои рёбра сломаются, если я буду слишком часто дышать."