История одного долга

      Тёмная пелена, возникшая перед глазами, отступала медленно и нерешительно. Она будто бы не хотела выпускать из своего плена, держа в нём смертную душу до последнего. Но наконец краски мира взяли верх, явив собою прекрасный внутренний сад. Деревья, кустарники и чудные цветы пестрели в нём, словно в сказке. Под сенью крон расположились скамьи для отдыха, а подле них — невысокие столики с расставленными на них кувшинами, наполненными водой, и подносами, на которых лежали угощения. От внешнего мира этот уголок спокойствия защищали крепкие стены, возведённые с трёх сторон, тогда как с четвёртой высился дом — едва ли не самый настоящий дворец. — Кирена. Кирена! Ты слушаешь меня? — настойчивый голос отца вырвал стоявшую перед ним девочку из раздумий. Мотнув головой, от чего длинные локоны её, подпрыгнув, метнулись вперёд и назад, она кивнула. — Да, слушаю, — звонко отозвалась она, подняв взгляд на мужчину. — И о чём же я говорил? — он приподнял бровь и скрестил руки на груди, выражая неуверенность в правдивости слов дочери. — О том, что завтра к нам приедут важные гости, и мне нужно быть к этому готовой, — ответила Кира с несвойственной её юному возрасту серьёзностью, — потому что вы впервые с мамой позволите мне быть с вами за одним столом. — Именно, — кивнул папа. В его позе промелькнул намёк на расслабление, но едва ли это хоть как-то повлияло на общую строгость, — поэтому так важно, чтобы ты запомнила, кем будут те, кто посетит наш дом. — Омари, и охота тебе нагружать её этим? — со смешком произнёс подошедший человек, — она ребёнок. Ей нужно учиться, играть со сверстниками, смеяться и веселиться, а ты пытаешься утянуть её в политику. — Я пытаюсь построить ей лучшее будущее, — отец тут же оскалился, стоило его брату вступить в извечную, как уже стало понятно по последним годам, перепалку, — а вот ты от чего-то считаешь, будто благосостояние твоей племянницы ей же на голову свалится. — Нет, его надо заслужить, но не в тринадцать лет, — парировал Асад, — кого ты из неё сделать хочешь? Счастливого человека или удобную марионетку?       Вопрос, как это часто бывало, моментально выбил мужчину из равновесия: глаза налились кровью, а щёки побагровели. Ему всегда с трудом удавалось сдерживать свой гнев, и тот, словно необузданная стихия, брал над ним гнев.       Грозно посмотрев на дочь, он прищурился, выискивая в её лице даже малейший намёк на согласие со словами дяди, но та, подчиняясь уже известному завету — будь послушной и покорной — стояла с абсолютно спокойным выражением. Притворяться она научилась с ранних лет, но прибегала к этому способу не ради получения выгоды, а скорее для того, чтобы не выслушивать ругань родителей. Куда проще было прятать свои истинные эмоции и желания и скрывать мысли, ведь те всё равно не удовлетворили бы высокие запросы отца и матери, а поступать им наперекор казалось чем-то ужасно неправильным. — Иди, — приказал Омари, махнув в сторону девочки рукой так, будто отгонял животное, — займись письмом. Вскоре придёт твой учитель.       Та кивнула и безропотно покинула взрослых разбираться между собой. Но даже отдалившись от них достаточно, улавливала обрывки фраз: — …всерьёз считаешь это верным?... — …семейное… Тебя не… — Она и моя… нельзя!... — …отец… решу… «Стоит им встретиться, как они начинают ссориться», — сказала про себя Кирена, когда голоса наконец стихли. Дойдя до своей комнаты, она вошла внутрь и, не осматриваясь, сразу же направилась к столу. Помещение пускай и ясно давало понять статус хозяйки, всё же было весьма непохожим на обитель ребёнка. Идеальная чистота и идеальный порядок. Никаких ненужных вещей, в том числе и игрушек. Ничего лишнего — того, что могло бы сказать о незрелости той, кто здесь жил, — «интересно, когда я вырасту, буду такой же, как папа? Или больше стану похожей на дядю?»       Она подняла взгляд к потолку и всерьёз задумалась над этим вопросом.       Отец вызывал в ней уважение и страх: он был строгим, ответственным, придирчивым и крайне внимательным ко всем недочётам. К тому же благодаря своим качествам сумел добиться высокого положения, а также уважения со стороны действующего номарха — к нему прислушивались, его советов ждали, а появление на каких-либо важных собраниях считали почётным.       Дядя же был прославленным воином, о котором до сих пор отзывались, как о смелом, отважном и не знающим страха. Он долгие годы воевал, не позволяя грекам захватить родную землю, но из-за смены власти был вынужден оставить службу — не мог видеть во вчерашних врагах сегодняшних друзей. Но его уход из армии не повлиял на то, кем являлся Асад: грозный снаружи и мягкий внутри. Ему удивительным образом удавалось найти подход к любому человеку, будь то чиновник или обычный ремесленник. На улице, в те редкие дни, когда девочку отпускали на прогулки, прохожие улыбались мужчине, благодарили за оказанные мелкие услуги и желали всех благ. Его любили, но власти, коей обладал Омари, у него не было. «Никем», — с грустью заключила Кира, — «управлять чем бы то ни было мне не позволят, ведь я женщина. Значит, и такой сильной, как отец, не стану. Да, и воительницей мне быть не позволят. Придётся… Поступить так, как хотят мама с папой»       Вздохнув, она пододвинула к себе поближе пергамент, затем небольшую ёмкость с чернилами, а после сжала между пальцев калям, готовясь выводить иероглифы. Перед ней лежал развёрнутый свиток, который и служил образцом — читая и запоминая написанное, Кирена должна была в точности повторить текст собственноручно. Аккуратно и изящно, без единой помарки. Результат её трудов тщательно оценивался и за любую, даже самую малую погрешность, ей приходилось выслушивать длительные нотации. «Когда-нибудь я сама себе стану хозяйкой», — подумала она, заканчивая символ со значением "царь", — «буду сама решать, что делать, и ни от кого не зависеть!», — но мгновением спустя не без отчаяния добавила, — «и зачем я себя же обманываю? Такого не будет. За меня выберут всё: начиная от будущего супруга, заканчивая… Не знаю? Количеством детей? Тем, чем буду заниматься до конца дней? У меня нет ни шанса»       Опустив голову девочка принялась ковырять коротеньким ногтем деревянную поверхность стола, будто бы пыталась тем самым отвлечься от печальных мыслей. Она уже давно смирилась с тем, что не имеет права голоса — её родили как будущую наследницу семьи, необходимую для заключения политического союза, но не как любимую и долгожданную дочь. Что для отца, что для матери ей суждено быть лишь выгодным вложением, хорошей партией для видного человека. Какой-нибудь чиновник или военный, быть может, даже сам номарх, если Ра ниспошлёт свою милость. А сама Кира должна была смириться с подобной судьбой и покорно ей следовать, но… «Дядя как-то говорил: "Пока мы живы — всегда есть возможность что-то изменить. Лишь после смерти мы утрачиваем такую роскошь"», — от чего-то слова любимого родственника всплыли в памяти сами собой, — «А что если есть хотя бы малю-ю-ю-юсенький шанс на счастье? Я была бы благодарна даже за почти невидимый, лишь бы он появился. Быть послушной и всегда поступать так, как от меня хотят, конечно, правильно… Мы должны чтить родителей, уважать их волю, но… Но почему нельзя и чтить их, и быть свободной одновременно? Это как-то…»       Раздался стук в дверь, и девочка, резко вздрогнув, обернулась. Обычно разрешения, прежде чем войти, спрашивали только слуги, но с какой стати им наведываться к ней в такой час? До приёма пищи ещё было долго, наставник ещё не успел бы прийти, да, и вряд ли отец вряд ли бы пожелал прервать её практику письма, если сам и отправил ею заниматься. — Можно, — громко отозвалась Кирена, поворачиваясь на стуле лицом к тому или той, кто решил к ней наведываться.       Мгновение спустя на пороге уже стояла служанка. Низко опустив голову, она даже не смела смотреть в глаза юной госпоже, как, в общем-то, того и требовали устои. — Господин велел передать, чтобы вы не покидали своей комнаты, — произнесла она тихим, мягким голоском, — у него встреча с важным человеком. Мешать ей ни в коем случае не дозволяется. Даже вам. «Даже мне?», — иронично переспросила в мыслях девочка, — «как будто бы у меня когда-то было такое разрешение» — А кто этот гость, ты не знаешь? — поинтересовалась она, — к нам, кажется, никто не должен был приходить. Это папин друг? — Не знаю, госпожа, — женщина поджала губы, — сказали только вас не пускать вниз. Всё. «Ой, серьёзно? Меня не пускать? Как будто я щенок, который станет резвиться перед гостями и всё испортит!», — фыркнула про себя Кира. Лишь в отсутствии посторонних она давала волю характеру, но исключительно так, чтобы вообще никто не мог стать его свидетелем. Сарказм, насмешки и подколы не числились в списке приемлемых качеств, а от того требовали сокрытия, — «и всё же… Отец редко принимает чужаков. Чаще это кто-то из знакомых, родственников или друзей» — Ты сказала, что нельзя покидать комнату, но добавила, что и спускаться не разрешается, — она прищурилась, вглядываясь в сгрудившуюся служанку, — что из этого точно нельзя? Никому же из нас неизвестно, сколько продлится встреча. Может, я захочу есть или пить? Или вовсе приспичит по нужде отойти?       Слово "нужда" Кирена нарочно выделила, зная, как сильно не любят его в этом доме. Считалось, что о подобном стоит сообщать иначе — деликатнее, витиеватее или же вовсе умалчивать. Но здесь не было отца. Не было матери. Никто бы не отчитал её ни за повелительный, слегка ядовитый тон, ни за подобные выражения. — Если вам что-то потребуется, дайте знать, — только и ответила женщина, после чего поклонилась и закрыла за собой дверь. «Так… Это что-то новое», — приподняв бровь — ровно так же, как это делал Омари — девочка уставилась туда, где ещё пару мгновений назад стояла рабыня, — «у родителей очень хорошие отношения со слугами — они всегда им доверяют…почти что всё. Разве что какие-то очень серьёзные дела держат в секрете, но это редкость. Кто этот гость, раз его приход настолько окутан тайной?»       Любопытство было яркой чертой её характера с самых малых лет. Стремление знать как можно больше подмывало малышку расспрашивать взрослых обо всём, что только попадалось на глаза: о животных, растениях, о том, как были построены те или иные здания, об истории своей родной страны и многом другом. И чувство, будто есть что-то неизвестное, тут же подначивало её разузнать об этой тайне как можно больше. То же случилось и теперь.       Выждав немного, она тихо прокралась из комнаты в коридор, а из него незаметно дошла до соединяющего два крыла дома прохода. С одной стороны он огораживался стеной, но с другой открывал вид на внутренний дворик, расположенный в самом центре строения. Именно там обычно отец и проводил встречи — как деловые, так и касающиеся семьи.       На софах, друг напротив друга, сидели двое мужчин: папа и человек, чьё лицо было скрыто маской в форме собачьей морды. Говорили они негромко, так что слова Кира разбирала с огромным трудом. — …черномаги…нам следует…надеюсь на… — ...не волнуйтесь… Мы всё… нужного человека… — …как можно скорее… Менес… указы… — …согласился… эпистата?...       Слушая и совершенно не понимая, о чём идёт речь, девочка то и дело хмурилась, заставляя свой разум усваивать сведения настолько быстро, насколько это вообще было возможно. Ей совершенно не нравилось то, свидетелем чего она стала. Отец общался с незнакомцем так, словно тот был на несколько голов выше его по статусу: с нескрываемым уважением, даже раболепием. В то же самое время гость держался так, будто бы это он был хозяином дома. «Черномаги? Указы? Фараон? Что… Что вообще здесь происходит? И кто этот человек? Я никогда прежде не видела его, да, и… Кажется, не приходил он к нам ни разу»       Спрятавшись за стеной на тот случай, если кому-то придёт в голову взглянуть наверх, она пыталась обдумать происходящее. Давалось ей это с большим трудом, ведь вырванное из контекста не помогало составить полную картину. Эти старания напоминали попытку собрать единое изображение, имея на руках лишь маленькие его кусочки. — Ки? — из размышлений её вырвал откуда ни возьмись появившийся дядя. К его чести, позвал он племянницу негромко, нарочно не привлекая внимания старшего брата и его собеседника, — ты что здесь делаешь? — Я…, — она тут же стушевалась и раскраснелась от стыда. Потупила взор, нахмурилась и принялась судорожно перебирать пальцами ткань нежно-голубого одеяния, — просто скучно стало и… — И захотелось прогуляться, — закончил за неё Асад и кивнул, будто бы даже и не заподозрил лжи в этой глупом, совершенно очевидном оправдании, — мне это знакомо. Сидеть в четырёх стенах утомительно и неинтересно. Может, вместо этого я поучу тебя, как обращаться с кинжалом? Ты же меня этим жутко донимала ещё в прошлом сезоне. Глаза девочки тут же засветились от радости, и она, уже напрочь позабыв о подслушанном разговоре, с удовольствием последовала за мужчиной. — Когда я был в твоём возрасте, — начал он, пересекая коридор широким, но нарочито неспешным шагом, — отец подарил мне клинок. Он стал первым оружием, с которым я познакомился. И первым, которое меня порезало. — У тебя его кто-то отобрал? — тут же спросила Кира. — Нет, — усмехнулся в ответ дядя, — когда пытался им овладеть, нередко попадал по пальцам и запястьям. — Как это? — девочка нахмурилась, стараясь представить себе, каким образом можно было провернуть подобное. — Видел, как бывалые воины крутят в руках мечи. Это, конечно, не обязательное умение, а скорее способ покрасоваться перед противником, заставить его нервничать. Но для меня тогда это выглядело слишком увлекательно, чтобы отказывать себе в таком удовольствии, — он бросил взор на племянницу, — потому и резался — по глупости и из-за собственной самоуверенности. Уже потом понял, что самая постыдная рана — это та, которую получил по неумению. — А я быстро научусь так делать! — заверила его Кирена, — буду крутить и подбрасывать свой клинок, как настоящий мастер! Всех заставлю меня бояться!       Детская наивность и восторг, с которыми она говорила о неизвестных и незнакомых ей вещах, всякий раз вызывали у Асада искренний смех. То, какой она была непосредственной, милой и доброй в отдалении от контролирующих и деспотичных родителей, согревало ему сердце, но, в то же время, глубоко ранило, ведь он знал: остаться такой ей никто не даст. — Как скажешь, дорогая, — кивнул мужчина, — тогда покажу тебе приёмы, которые в этом помогут.       С этого дня занятия с оружием стали одними из самых любимых. На них девочка чувствовала себя легко и свободно, пускай владение кинжалом и не давалось ей так же просто, как письменность или же чтение. Ошибка на ошибке, неудача за неудачей, но она не сдавалась и упорно следовала к тому, что стала называть “мечтой”. Ни отец, ни мать её стремлений не оценили: где это видано, чтоб женщина сражалась? Доводы дяди, разумеется, оставались неуслышанными, хоть тот и пытался отстаивать право племянницы делать то, что ей нравится.       Шло время. Тренировки, которые так запали в сердце Кире, проводились тайком, когда родители её были по уши в делах или же вовсе покидали дом. Лишь в такие моменты Асад мог безбоязненно забрать племянницу в сад, чтобы попрактиковаться. Страх его был связан не с возможными конфликтами, которые всенепременно бы возникли, прознай Омари об этих уроках, а с тем, какую ругань тот устроит своей дочери. — Держи оружие крепко. Взгляни на свою руку — она мягкая, гнётся подобно тростнику. Один удар, и ты выронишь клинок, — грубые пальцы крайне нежно обхватили девичье запястье, меняя его положение, — вот так. И не опускай голову. Твои глаза всегда должны быть направлены на противника. — Зачем мне этому учиться? — звонкий голос резко констатировал на фоне низкого, хриплого мужского баса. Его обладательница с любопытством смотрела на своего наставника, склонив голову на бок. До сего дня он показывал ей лишь стойки и некоторые приёмы — те самые, которыми она так хотела овладеть. Теперь же настал черёд настоящих тренировок, — меня что, кто-то попытается убить? — О, нет, моя милая, — улыбка растянулась на родном лице, скрасив обыденную суровость, — иногда нам приходится сражаться не для того, чтобы защитить себя, а ради спасения жизни других людей. — Ты же тоже так делал, да? Ты служил, чтобы ограждать нас всех от зла, ведь так? — Кирена неотрывно наблюдала за дядей, стоящим напротив. Он не возвышался над ней, как прочие взрослые, желающие наглядно показать разницу в их статусе, а присел, чтобы оказаться с племянницей на одном уровне. — Верно, — кивнул мужчина, — я бился за свою землю, за тех, кто был мне дорог и за тех, кто не мог постоять за себя. — А ты убивал? — с придыханием спросила она. — Доводилось, — ему не очень нравилось вспоминать о тех кровавых временах: бойня, погромы, десятки и сотни трупов и столько же, если не больше покалеченных. События минувших дней навсегда оставили свой отпечаток в его душе — тёмный, въевшийся, несмываемый. — Тогда я точно хочу быть такой же, как ты, когда вырасту, — с широкой улыбкой заявила девочка, — буду повергать врагов в трепет! Сносить им головы! Прославлюсь на весь Египет, как самая грозная воительница! И буду охранять и тебя, и маму с папой от бед!       Сказав это, она бросилась скакать по саду так, словно была самым беззаботным ребёнком, не обременённым тяжестью родительских ожиданий и обязанностями, возложенных на неё без спросу. Обычное дитя, которое желало быть счастливым и любимым. Разве это так уж и много? — Что здесь происходит? — громкий отцовский голос мигом оборвал всё веселье. Прекратился смех, затихли, кажется, даже птицы, не желая гневить хозяина дома, — Асад! По какому праву ты учишь мою дочь, как обращаться с оружием?! — По такому же, по какому всему прочему её обучают другие, — пожав плечами, отозвался дядя. Его выражение лица изменилось в тот же момент, как только он услышал голос брата — стало серьёзным, непроницаемым и даже жестоким, — любой человек должен уметь постоять за себя, а она, — он кивнул на племянницу, — особенно. Если будущее, которое ты рисуешь для неё, и впрямь претворится в жизнь, ей придётся уметь это делать. — Она выйдет замуж за верховного эпистата, — рявкнул Омари, — ей НЕ придётся этого делать. Для защиты у неё будут слуги, муж и его верные подчинённые. «За верховного эпистата? Замуж?», — Кира недоумённо переводила взгляд с одного взрослого на другого, — «но разве мама не говорила, что нынешнему верховному эпистату почти столько же лет, сколько и папе? Я не хочу выходить за такого человека!» — Всемилостивый Ра, ты слышишь себя? — мужчина всплеснул руками, — ты с такой непоколебимостью говоришь о её судьбе, будто счастья ей не желаешь. Только и болтовни, что будет, должна, придётся, сделает. Хоть раз спросил её саму, чего она хочет? Нравится ли ей писать и читать? Нравится ли изучать историю? Нравится ли вдаваться в политические тонкости? Хочет ли она замуж? — Её желания второстепенны, — отрезал отец, — к тому же, я убеждён, что она понимает — подобные вопросы решаются не детьми, а их родителями. Поэтому она примет любое наше решение. И откажется от занятий с тобой. Я верно говорю, Кирена?       От звука собственного имени у девочки пробежали мурашки по всему телу. Ещё никогда её не называли так. Жёстко и сурово. Так, что пробуждался первобытный инстинкт — бежать, спрятаться, не показываться на глаза!       Сглотнув и подойдя ближе, она не смела поднять глаз на родителя. Страшилась увидеть в них злобу и холодность, которых так долго избегала. Однако сейчас на кону стояла не очередная её прихоть, а яркое, ни с чем несравнимое желание обрести хотя бы толику свободы. — Если… Если позволишь, я бы… Я бы продолжила практиковаться, — тихо произнесла Кира, — у меня неплохо получается и… И дядя говорит, что из меня вышел бы хороший… — Кто? — воскликнул Омари, — воин? Ты женщина, не забыла?! Твоя забота — это дети, семья, муж и хозяйство! Для большего вы не годитесь. Или что же, стремишься стать одной из тех, кто ходит в рванье, ищет пропитание и с голоду за любую работу берётся? — Нет, — едва ли не шёпотом ответила она. — То-то и оно! — продолжал мужчина, — тогда будешь делать, что я скажу, ясно? И замуж пойдёшь за того, кого я выберу! Тебе это понятно?       Девочка сжала тонкие пальцы на рукоятке клинка, который ещё совсем недавно всецело занимал её и приносил столько удовольствия. Теперь же он стал свидетелем провала или…триумфа, быть может? — Нет! — громко сказала Кирена, вздёрнув подбородок, — не буду! Я не хочу становиться женой старику! Не хочу день ото дня тратить время на то, что мне не по душе! Разве это так плохо, отец? Заниматься любимым делом? Что дурного? Ты всегда говорил, что люди, имея власть, обретают и свободу! Так где же эта свобода? У нас есть власть, но мы всё равно не вольны… — Молчать! — гаркнул он и, шагнув вперёд, замахнулся, готовясь отвесить пощёчину дочери. Та бы зажмурилась — непременно сделала бы это, ведь до смерти боялась разъярённого папы. Он никогда не бил ни её, ни маму, но от чего-то малышка всегда знала, что подобное может произойти. Избегала этого, старалась не выводить родителя, но сегодня не отшатнулась, не попыталась защититься, а продолжила стоять с гордо поднятой головой.       Руку в самый последний момент успел перехватить Асад. Ощетинившийся, он был похож скорее на дикого зверя, чем на человека. Чёрные волосы, спускавшиеся до плеч, оказались взлохмачены, а в глазах стояла злоба, с которой раньше мужчина смотрел только на своих врагов. — Не смей, — прорычал он, глядя в лицо брату, — никогда не смей даже думать о том, чтобы ударить её! Не позволю! — Это моя дочь! — взревел Омари, — как хочу, так и…       Дальше дядя не стал слушать. Зарядил кулаком мужчине под дых, а следом и по голове.       Кирена вскрикнула и бросилась прочь, но, ступив на первую ступень лестницы, ведшей внутрь дома, резко остановилась. «А если они убьют друг друга? Да, папа не прав, да и… Они оба вспылили, но так нельзя!», — обернувшись, она увидела вместо родных ей людей жуткие тени, окутанные синими языками пламени. Те будто бы пожирали некогда человеческие образы взрослых, делая их уродливыми и отвратительными. — Ты-ы-ы-ы будешь жить та-а-а-ак, как я при-и-и-ка-а-ажу-у-у, — хрипело существо с чертами отца. — Не-е-ет, — вторило ему то, что отдалённо напоминало Асада, — ты-ы-ы-ы пойдёшь про-о-отив се-е-емьи! Убе-е-е-ей их! Убе-е-ей его-о-о!       Оно указало на старшего брата и, расплывшись в неестественно широкой улыбке, захохотало. Голос его сипел, наполнялся булькающими звуками и то затихал, то напротив становился громче. — Нет, нет, нет! — Кира зажала уши руками и села на корточки, пряча лицо в коленях, — это просто кошмар! Это не по-настоящему! Этого не может быть!       Детский разум извратил картину, сделав её жуткой и пугающей. Испытание заставило его поступить так. Оно жаждало выудить наружу страх, поставить девочку перед извечным вопросом: долг или мечта? Она должна была ответить на него и не могла. Не была способна признаться даже самой себе, на что готова пойти, лишь бы достигнуть желаемого. Уже потом, много лет спустя, взрослая Кирена будет знать цену свободе и чаяний, ведь та всегда — абсолютно всегда — непомерно высока. Если жаждешь чего-то достаточно сильно, придётся отдать последнее и, возможно, так и не дойти до заветной цели. — Хватит! — воскликнула она, вскакивая на ноги, — я буду продолжать заниматься! Я буду продолжать учиться! А если ты мне запретишь, то ни за что не выйду за того верховного эпистата!       Стоило отзвучать последнему слову, как наваждение померкло, а затем и вовсе испарилось. Мужчины, представавшими пугающими монстрами, вновь вернули свои привычные облики и с почти одинаковым удивлением смотрели на неё. — Ты… Мне условия ставить бу…, — начал Омари, но осёкся. Где-то глубоко в душе он действительно желал дочери счастья, хоть и понимал, что своими собственными решениями обрекает её на страдания. Вот только иначе было нельзя — договорённости, заключенные месяцами ранее, требовали чётко придерживаться плана. Его родная кровь должна была стать женой того человека, — ладно, — нехотя произнёс мужчина, утирая ушибленную щёку, — но при условии, что об этом никто из посторонних не узнает. Тем более твой будущий супруг. Для всех ты так и останешься покладистой и послушной, самой обычной девушкой. Понятно? — Понятно, — твёрдо ответила она, про себя ликуя в честь первой победы. Первой из множества.

***

      Месяц сменялся месяцем. Практики с Асадом чередовались с уроками письма, истории, изучением легенд о богах, покровительствовавших жителям Египта, и многим другим — в том числе и участием во встречах с важными, высокопоставленными гостями. Последнее Кирена ненавидела всем сердцем: знакомые и друзья отца были с ним примерно одного возраста или же вовсе стариками. И то, как они смотрели на совсем юную девушку, заставляло её невольно вздрагивать от чувства отвращения, заполонявшего душу целиком. «У него разве что слюни изо рта не капают», — думала она, краем глаза наблюдая за пожилым мужчиной, сидящим за столом прямо напротив неё, — «какая же мерзость! Жаль, папа не разрешает ходить с кинжалом. Могла бы показать этому уроду, что вести себя так неприлично!»       С того самого дня, как Кира начала заниматься с дядей, характер её стал постепенно меняться. В присутствии родителей и посторонних она по-прежнему была спокойной, милой, послушной, не перечила и не спорила, держа язык за зубами. Ни единой грубости, ни наёмка на ядовитые или колкие выражения с её губ не срывалось — всё оставалось исключительно в мыслях. Зато наедине с Асадом девочка могла быть самой собой: весело смеяться, говорить, что в голову взбредёт, и не переживать о том, что её кто-то за это осудит. — К слову, Омари, я слышал, вы готовитесь брак заключить, — произнёс тот самый отвратительный старик, — с кем же, если не секрет? В его глазах чётко читалось нежелание делиться прекрасной добычей. Он уже давно выказывал знаки внимания и не раз упоминал, как хочет вновь познать радости супружеской жизни — его прошлая жена скончалась несколько лет назад, но траур мужчина носил не долго, почти сразу же заменив его алкоголем и другими женщинами. — Сначала думали с Яхмосом, он, если помните, был верховным эпистатом, — ответил хозяин дома, а затем пригубил вина, — но его смерть внесла свои коррективы в наши планы. Сейчас у нас уже есть договорённость с одним из эпистатов, который вскоре должен занять место Яхмоса.       Бровь его младшего брата слегка дёрнулась, но во всём остальном он остался совершенно спокоен, не выдав ни капли неодобрения озвученным замыслам. Асад по-прежнему был против замужества племянницы — считал, что та слишком юна для подобного, а уж тем более для того, чтобы вступать в политические игры. — Как я понимаю, — продолжал пожилой человек, — вы всецело поддерживаете идеи нашего правителя относительно черномагов? — Разумеется, — кивнул глава семейства и, протянув руку, коснулся ладони жены, — мы с Нефтис считаем, что они подобно заразе, от которой надо избавиться. В конце концов, кто мы? Люди. Смертные не могут быть ровней богам, вторгаться в сны или иметь дело с усопшими. Это нарушает баланс, даже сам закон. — Согласен, — кивнул старик, — не должно нам вмешиваться в равновесие, созданное великими. То, что им покровительствует Сет, уже о многом говорит. Он отвернулся от своих братьев и сестёр, затеял бунт, даже умертвил Осириса! Где это видано, чтоб подобное прощалось? Его последователи вряд ли сильно отличаются норовом и целями. «Они говорят… О боге! Как смеют так отзываться о том, кто стоит выше их?! Это неправильно! Что бы он ни сделал, а мы не в праве осуждать его!», — в сердце девочки всколыхнулось самое настоящее негодование. Она никогда не чтила владыку хаоса так же сильно, как Амона Ра, но с уважением относилась ко всем без исключения могущественным существам. Потому даже слушать подобные речи ей казалось чем-то ужасным. — Прошу, давайте не за столом, — мягко произнесла мать, — не хотелось бы испортить трапезу скверной этих людей. — Конечно, — Омари улыбнулся супруге, а следом перевёл взгляд на дочь, — на следующей неделе мы проведём встречу с тем самым эпистатом. Когда все условности будут оговорены, приглашаю вас на праздничный ужин. «Как всё легко у него складывается. Брак, судя по тому, как отец о нём говорит, сущий пустяк, не стоящий и внимания! Он и впрямь не видит ничего дурного в том, чтобы отдавать меня незнамо за кого? Только статус его волнует, да положение», — размышляла про себя девушка, изо всех сил стараясь не дать эмоциям проявиться на лице, — «я хоть и обещала выйти… Должна ведь ради семьи… Но…»       Она уже долгое время мучила себя этим вопросом. Пообещав родителям исполнить их волю, Кирена и не подумала, как на самом деле ей будет сложно это сделать. Даже представлять, что придётся связать свою жизнь с человеком, вдвое старше её самой, посвятившим себя убийству других, да ещё и ложе с ним разделить, а после — произвести на свет потомство, донельзя ужасало её. Подавляемое ранее желание отстаивать свои интересы всё чаще поднимало голову, и она, сколько бы ни пыталась, а уже не была способна угомонить его. Рано или поздно это вылилось бы в ссору, жуткий скандал, который должен был стать поворотным моментом.       И вот этот день настал… — Нет, — твёрдо сказала девочка, — ни.за.что. — Твоё мнение меня не интересует, — отрезал отец, садясь на скамью, укрытую кроной высокого дерева, — Дауд хороший человек, и ты ему понравилась. — Я не пойду за него, — повторила его дочь, — он старый. У него почти все волосы седые! Едва на ногах стоять может! Какой брак?! — Ты дала слово, разве нет? — Омари взглянул на неё устало и с неприкрытым отвращением, — пообещала, что станешь женой тому, на кого я укажу, а мы с твоей матерью позволим тебе упражняться с оружием. Так всё было? — Но…, — оспорить собственную клятву у неё бы не получилось, это факт. Однако мириться с таким положением дел она не собиралась, впервые решившись пойти наперекор родителям, — не важно! Ты счастья мне желаешь или просто использовать в угоду собственным амбициям? — Кирена! — воскликнула мама, — следи за своим языком! Как ты разговариваешь? — А как вы относитесь ко мне? — она повысила голос в ответ, — словно я удобный предмет, инструмент для достижения ваших целей. Заключаете сделки с высокопоставленными людьми, а мне за них потом расплачиваться, так? Ложиться под одного мужа, потом, когда он умрёт, что, очевидно, произойдёт в скором времени, под другого и так далее? — Довольно! — рявкнул мужчина, — мы слишком многое тебе позволяли и спускали с рук, но больше подобного не случится. Я хотел отсрочить свадьбу, дождаться твоего пятнадцатого дня рождения, но ты сама выбрала свою судьбу. К концу месяца переедешь вместе с супругом в Мемфис, а до того дня не выйдешь из своей комнаты и дома не покинешь!       Волна ужаса прокатилась по Кире, ошарашив её настолько, что та даже дар речи потеряла. Поверить в то, что её, словно скот, продают, было сложно, но всё — абсолютно каждая деталь! — говорила именно об этом. «Я им никогда не была нужна как дочь», — подумала она, чувствуя, как ком встаёт поперёк горла, — «с детства слышала, что должна буду сделать, как должна себя вести. Они выбрали за меня… Сами определили, как и с кем мне жить, я… Я не ребёнок для них. Слуга, рабыня, верная подчинённая, инструмент, вещь — кто угодно, но не их дитя», — слёзы подступили к её глазам, а в груди всё разрасталась и ширилась бездонная яма боли. Предательство. О, это слово! Такое отвратительное, мерзкое, гнилое на вкус. Предательство. Знала бы тогда Кирена, что оно станет её путеводной звездой, ведь именно после этого…, — «не позволю! Я не буду игрушкой! У меня есть воля! Есть желания! Есть цели! Я не стану принимать всё то, что они мне дают! Не покорюсь и не склонюсь! Довольно!»       Гнев. Яркий, словно тысячи солнечных дисков, опалили её душу и сердце. Этот день познакомил девушку сразу с двумя эмоциями, о существовании которых она раньше даже не догадывалась. Именно он и стал переломным, разделив жизнь её на "до" и "после". — Попробуй запереть меня, отец, — с вызовом произнесла она, вздёрнув подбородок, — попробуй ограничить меня. Попробуй сковать. У тебя не выйдет. Я всегда найду способ выкрутиться. Ты слишком хорошо учил меня притворяться, чтобы теперь быть уверенным в собственной победе!       Девочка моргнула, и сад, как в прошлый раз, преобразился. Только если раньше чудовищами стали все, кто пребывал рядом с ней, то теперь в него обратился только Омари.       Кожа его приобрела серый, трупный оттенок, руки и ноги вытянулись, а на пальцах появились длинные, острые, чёрные ногти. Лицо исказилось, потеряв человеческие очертания: улыбка — безумная и жестокая — заняла почти половину головы; за потрескавшимися губами виднелись зубы, похожие на собачьи; глаза горели ярко-синим пламенем, а волосы вздыбились. — Ты-ы-ы-ы не сме-е-ешь мне пере-е-е-чить! — прохрипело оно, поднимаясь со скамьи, — бу-у-у-удешь послу-у-у-ушной! Ина-а-аче убью-ю-ю-ю!       Ужас, как и прежде, сковал юную Киру, полностью лишив её возможности реагировать. Монстр приближался к ней, возвышаясь на несколько голов и будто бы расширяясь с каждым сделанным шагом. Он силился занять всё свободное пространство, окутать “дочь” и сделать именно то, что хотел настоящий Омари — полностью ограничить и заковать в плену безволия. — Никогда-а-а-а тебе-е-е-е не взя-я-ять судьбу-у-у-у в свои-и-и ру-у-уки-и-и, — создание всё больше и больше наседало на девочку, пока та пятилась, не зная, как поступить. Ругаться с родителями было не тем же самым, что и напрямую противостоять им, идти наперекор их желаниям и приказам. Да, она уже ступила на эту дорожку, но и подумать не могла, что всё обернётся именно так. «Мне ни за что не удастся переубедить его», — думала Кирена, — «у меня не получится! Он и в самом деле может запереть меня! Прикажет слугам стеречь дверь днём и ночью, и я никогда не сумею отсюда выбраться! Останусь в его лапах, а потом перейду тому, кого он выбрал мне в мужья! Нет! Нет! Нет! Не хочу! Я так не хочу!» — НЕТ! — она крикнула так громко, что связки отозвались болезненным спазмом, но её это не остановило, — я сама вершу свою судьбу! Никому не позволю отнимать у меня это право! Никто из смертных не будет властвовать надо мной! Лишь сами боги могут управлять нами! Ни ты, ни какой-то там будущий супруг мне не указ! — Ты-ы-ы-ы пожале-е-е-ешь, — прошипел "отец", наконец-то добравшись до неё. Крючковатые пальцы потянулись к горлу дочери, намереваясь сомкнуться на нём удушающей хваткой. В прошлый раз, когда он — его человеческое обличие — попыталось сделать так же, его остановил Асад. Но здесь и сейчас горячо любимого дяди не было. Лишь она — слабая, необученная, дрожащая от страха, но по-прежнему стоящая на своём девушка. — Пускай! — Кира резко ударила по ладоням существа и отшатнулась, но ни на миг не позволила ужасу всецело возобладать над ней, — но это будет моё решение! И я сама понесу за него ответственность! — Я отреку-у-у-усь от тебя, — грозился Омари, — прокляну-у-у! Уничто-о-о-ожу! Убью-ю-ю-ю! — Попробуй! — она вскинула подбородок и даже нацепила самодовольную ухмылку, которую прежде боялась показывать родителям, — Ты попла-а-а-атишься! — проревел он и вновь бросился на дочь, но та, ловко увернувшись, как и учил её дядя, ушла из-под удара, а затем стремглав бросилась прочь. Она не сбегала, боясь опасности, а грамотно — как и наставлял Асад — оценивала свои силы. Физически ей бы не удалось одолеть это чудище, особенно на открытом пространстве, где у него явно было преимущество.       Вот только наваждение исчезло раньше, чем Кирена успела продумать дальнейший план действий. Тёмные краски сменились привычными — нежными и светлыми; кошмарные звуки, которые даже сравнить ей не с чем было, пропали, да, и голос отца стал прежним. — Запру! Прямо сейчас! Из комнаты не выйдешь! — Омари, прошу, — взмолилась Нефтис, — она же просто глупит! Придёт в себя и сразу поймёт, как ошиблась! Милый, не надо. — Нет! Довольно с меня её вольностей! Слишком долго я шёл у неё на поводу! И не смей защищать её, — рявкнул он, — завтра же приглашу Дауда. Пускай свадьба состоится как можно быстрее, а затем — отошлю эту несносную девку в Мемфис вместе с мужем! Пусть хоть там пользу принесёт. Саамону-то она грубить не посмеет, коли в живых остаться хочет!       В тот момент девушка и не обратила внимания на незнакомое имя. Она и не запомнила его толком, сколько не окуналась в события тех дней в собственном сознании. Страх вперемешку с перевозбуждением от первого настоящего опыта противостояния родителям напрочь затмил эти слова отца.       До самого вечера в доме не стихала ругань. Вернувшийся дядя довольно быстро узнал о произошедшей стычке и тут же направился к своему брату, что, как ни странно, вылилось в очередную ссору. Мужчины кричали друг на друга и едва не подрались, и только благодаря Нефтис не пролилась кровь — женщина вовремя вмешалась, успев их разнять. Однако этот конфликт окончательно вбил клин между Омари и Асадом. Они и прежде части не сходились во мнениях касательно тех или иных вопросов, но теперь камнем преткновения стало будущее Киры, и каждый из них видел его по-своему.       Её отец стремился к власти, могуществу и превосходству. Пускай и желал дочери добра, но всё же был готов использовать её в качестве разменной монеты. Связавшись с людьми, которых нельзя подвести, предать или обмануть, он собственноручно лишил себя выбора, и ныне не мог — даже если бы и пожелал — поступить иначе.       Её дядя мечтал лишь об одном: чтобы племянница жила, не зная горя и печали; чтобы судьбу свою вершила лишь она сама, не будучи подконтрольной родителям или супругу, которого даже не любит. Мужчина, к огромному сожалению, не смог обзавестись семьёй, а потому Кирену воспринимал буквально как своё дитя, от того и тревожился за неё куда сильнее, чем, быть может, следовало. Потому и пошёл на тот шаг, который, в конечном счёте, привёл его в Царство Мёртвых. — Драгоценная, спишь? — шёпотом спросил он, войдя в комнату девушки. Та лежала на постели, свернувшись калачиком, и притворялась. Когда испуг и прочие эмоции схлынули, её захватили рыдания от ужаса того, во что могло превратиться её будущее. Красные, опухшие глаза резало от света, а потому в помещении не было зажжено ни единой лампы, а сама она старательно делала вид, будто бы и впрямь задремала. До сего момента. — Уходи, — пробормотала племянница, — оставь меня. — Что ж, если ты и впрямь отказываешься от фиников в меду, я и в правду уйду, — с наигранным огорчением отозвался мужчина, вопреки собственным словам подходя ближе, — но, как мне известно, ты ничего не ела с самого утра. Так что, быть может, всё же полакомишься?       Услышав о своём любимом угощении, Кира встрепенулась и подняла голову, тут же найдя среди потёмок фигуру Асада. Он выглядел странно: привычная одежда его сменилась кожаными доспехами, на поясе с одной стороны висел длинный меч, а с другой — укороченный, за спиной болтался мешок, а на плечах лежал скинутый с головы капюшон. — Ты уезжаешь? — удивлённо спросила она, уставившись на него так, словно видела впервые. — Поешь сначала, потом поговорим, — дядя протянул ей глиняную тарелку, и девушка без лишних споров приняла её. Молча, довольно быстро и совершенно неаккуратно она стрескала все плоды, умудрившись при этом испачкать не только лицо, но и обе руки. Наблюдавший за этим с едва подавляемым смехом мужчина протянул ей кувшин с водой, стоявший до этого на столе, и тряпку, а затем выждал, пока племянница приведёт себя в порядок. — Так… Что происходит? — вновь спросила Кирена, посмотрев на него, — ты поссорился с моим отцом и не хочешь больше здесь жить? — От части, да, — он кивнул, — я не разделяю его мнений и не поддерживаю большинство решений — особенно тех, которые касаются тебя. Мне не нравится то, во что он хочет превратить свою родную дочь, но уподобляться брату я не собираюсь, поэтому дам тебе выбор: уходи со мной или же оставайся здесь, — Асад замолчал на несколько мгновений, позволяя девушке осмыслить услышанное, а затем продолжил, — ты не обязана следовать за мной, если не хочешь. Омари и Нефтис твои родители, и я пойму, если ты не сможешь их покинуть. Поэтому…       Обдумывать предложение слишком долго она не стала. Пускай раньше никто и никогда не задавал ей этот вопрос, где-то в глубинах души Кира знала на него ответ. Остаться означало собственноручно навесить на себя кандалы и отказаться от воли, желаний и надежд. Остаться означало быть не более чем игрушкой и инструментом. Остаться означало пойти наперекор самому своему естеству. — Я поеду с тобой, — твёрдо сказала она и для полной серьёзности ещё и нахмурилась, — не хочу, чтобы за меня решали. Это моя жизнь, а не их. Если так сильно хотят породниться с кем-то, пусть сами женятся и замуж выходят.       В голосе её прорезалась обида. Конечно, несмотря на ссору и ту злобу, которую она испытывала по отношению к отцу, подсознательно ей нужно было, чтобы родители приняли её выбор. Любой ребёнок заслуживает ласки и любви папы и мамы — это неоспоримый факт. И Кира не была исключением из многовекового правила. — Хорошо, — мужчина окинул взглядом комнату, — тебе надо собраться, но быстро. Возьми только самое необходимое: сменную одежду, в которой будет удобно, несколько украшений — их сможем продать, если понадобится, и тот клинок, что я тебе подарил. Поняла? — Да, — она быстро кивнула и тут же поднялась с постели, позабыв о недавних слезах. Теперь в ней горела надежда, распаляясь с каждым мгновением и придавая сил.       Складывая вещи в наплечную суму, которую дал ей дядя, Кирена не смогла удержаться от того, чтобы положить вместе с ними и набор для огранки драгоценных камней. Его Асад подарил племяннице пару лет назад, и та на пару с ним потратила много времени, обучаясь интересному и малораспространённому ремеслу. В последние месяцы из-за занятий по овладению оружием о другом любимом деле она почти позабыла, но от чего-то не сумела себя заставить бросить дорогие сердцу инструменты.       Меньше, чем через час, они вдвоём тихо, крадучись спустились по коридорам и вышли из дома незамеченными. Затем направились в стойла, принадлежавшие их семье и, оседлав верблюда, двинулись в путь. — А почему не коня? — спросила девушка, когда они выехали из родного города. До того момента мужчина требовал полной тишины, чтобы ненароком не привлечь ненужного внимания. Их фигуры, конечно, скрывали накидки, не позволявшие ни лиц увидеть, ни понять, кем именно являются наездники, однако осторожность бы не повредила. — Они быстрые, как ты знаешь, — отозвался дядя, — но по пустыням долго идти не смогут. Верблюды для этого лучше приспособлены. — Мы пройдём через пустыни? — искренне удивилась Кира. Раньше она почти не покидала Гебту — разве что в совсем юном возрасте, но о той поре почти ничего не помнила. Потому и имела крайне скверное представления о способах путешествия и их отличиях друг от друга. — Да. На торговых трактах слишком много людей. Твой отец просто так наш побег не оставит и бросит в погоню всех, до кого дотянется, — Асад осмотрелся по сторонам и скинул капюшон. Племянница последовала его примеру, — поэтому выберем другую дорогу. — А куда именно мы едем? Не будем же скитаться по всему Египту в надежде, что от нас просто возьмут и отстанут, — она склонила голову на бок, и с такого ракурса могла рассмотреть сосредоточенное лицо мужчины. Он был серьёзен и внимателен, но в чертах его читалась свойственная мягкость и радость от того, что план, придуманный буквально на ходу, успешно претворялся в жизнь. — У меня есть хороший друг в Мемфисе, — произнёс дядя, — пускай сейчас он и ступил на ту тропу, которую я не одобряю, однако уверен, что в помощи нам не откажет. — Какую такую тропу? — нахмурившись от непонимания, спросила Кира. — Учит будущих охотников, — хмыкнул ей в ответ Асад, — хороший человек, мы с ним как-то встречались на поле боя. Но потом, как власть сменилась, он решил остаться на службе в столице, а я вернулся в родной город. — Папа бы обрадовался, — фыркнула Кира, — может, за него меня и хотели замуж отдать? — Нет, что ты. У Себека жена есть. Или была? Уж и не знаю. Да, и не метил он никогда ни в эпистаты, ни в верховные чины. Ему ближе с новобранцами возиться — уж больно хорошо у него наставлять выходит, — мужчина улыбнулся, вспоминая былые годы. Те пускай и полнились кровью и смертью, однако по-своему всё же были прекрасны: рядом с ним находились люди, которым он доверял, за которых был готов отдать жизнь, как и они за него. Тогда было проще — без сомнений. Сейчас же всё изменилось. Впрочем, стремление пожертвовать собой во благо другого человека никуда не делось, как выяснилось несколько месяцев спустя.

***

      Скитания по пустыням, вопреки ожиданиям, длились несколько месяцев. Самые первые дни прошли в относительном спокойствии — в тот момент ни Асад, ни Кирена ещё не знали об уже отправленной вслед за ними погоней. Впрочем, даже несмотря на это, передвигались они быстро, стараясь лишний раз не задерживаться в поселениях без веской на то причины. — Мы должны оставаться незамеченными, — объяснял мужчина, — чем меньше людей обратит на нас внимание, тем меньше смогут рассказать о том, кто мы и куда поехали из их городка.       Расчёт его был верен, но всё же себя не оправдал. Отряд, который нанял Омари для поимки младшего брата и дочери, состоял из весьма умелых и бывалых воинов, прекрасно ориентировавшихся на местности. Они не только в кратчайших сроки выяснили направление, в котором двигались беглецы, но и сразу после этого начали стремительно сокращать имевшееся меж ними расстояние. Несколько раз им даже улыбнулась Рененутет, позволив почти столкнуться со своей добычей лоб в лоб. Благо, мужчине на пару с племянницей удалось вовремя скрыться.       Однако каждому известно, что любая погоня рано или поздно оканчивается. Вопрос лишь в том, кто одержит верх: охотники или их жертвы?... — Они за нами, — напряжённым тоном произнёс Асад, оборачиваясь через плечо, — ближе, чем хотелось бы, а мы посреди песков. Даже затеряться не выйдет. — И что нам делать? — испуганно спросила девушка, стискивая руками талию мужчины. Удержаться на верблюде, нёсшимся с невероятной скоростью, оказалось крайне сложно. Впрочем, постепенно животное теряло свою прыть — прошло уже несколько дней с момента их последнего привала, и выносливость, коей мог похвастаться этот зверь, мало-помалу достигала своего предела. — Тебе — ничего, — отозвался её дядя, судорожно обдумывая, какие варианты у них остались.       Бежать и дальше? Бессмысленно. До ближайшего города — Гермополя — было слишком далеко, чтобы тешить себя надеждой, будто бы они успеют до него добраться. Им вряд ли хватило бы времени доехать даже до его окраин, что уж говорить о том, чтобы спрятаться в доме кого-нибудь местного жителя. Сдаться? Глупая затея. Их обоих вернут в Гебту, после чего Киру в спешке выдадут замуж, а Асада либо заточат в темнице, либо без лишних разговоров казнят.       Единственная идея, приходившая на ум бывшему воину, подразумевала жертву. Иного выхода он не видел и с каждым преодолённым мехом всё крепче убеждался, что этот — отчаянный и крайне рискованный — выбор был единственным шансом на спасение. Если не для них двоих, то хотя бы для неё.       Добравшись до высшей точки одного из барханов, дядя резко натянул поводья, от чего Кирена едва не повалилась на землю, в последний момент умудрившись ухватиться за своего спутника. — Зачем?! — тут же воскликнула она, — они же совсем рядом! Что ты делаешь?! — Слушай внимательно, — произнёс Асад ровным, до жути холодным голосом, пока верблюд успокаивался после внезапного торможения. Быстро спешившись, мужчина помог слезть и девушке, после чего встал напротив неё, положив ладони на плечи, и заглянул в глаза, — что бы сейчас ни произошло, что бы ты ни увидела — не издавай ни звука. Ты спрячешься вон там, внизу, — он указал на пологий участок песков, расположившийся в пяти десятках мехов от них, — зароешься и не вылезешь, пока опасность не минует, понятно? — Но как же ты? — его племянница чувствовала, что угроза, от которой они так долго убегали, на этот раз нависла прямо над их головами. Но в её понимании останавливаться было глупо и равнозначно смерти. Надо было продолжать ехать, пытаться оторваться от преследователей, но уж точно не упрощать им выполнение поставленной задачи! Она прекрасно помнила о военной службе своего дяди, а от того не сомневалась: он не был способен на какие-то нелепые, неоправданные выходки. «Стало быть», — думала девушка, — «он не просто так отсылает меня. Хочет… О, Великий Ра! Он хочет отвлечь их на себя! Требует, чтобы я его бросила, а сама спряталась! Но если… Нет! Я так не могу! Ни за что не покину его!»       Ей было сложно смириться даже с самой мыслью о том, что Асад намеревался пожертвовать собой ради неё. За все эти месяцы Кирена привязалась к нему ещё сильнее, чем прежде. Он стал незаменимым, самым близким и самым родным человеком. Его она любила даже больше отца и матери и теперь попросту не понимала, почему должна была оставить мужчину сражаться в одиночестве. — Справлюсь, — отозвался он, хотя знал заранее, что слова сдержать не сумеет. На хвосте у них была по меньшей мере дюжина наёмников. С тремя или четырьмя ему бы удалось совладать, но с двенадцатью… Это верная смерть. Но даже так: всё, что от него требовалось, так это выиграть время, сместить их внимание на себя и не дать отыскать племянницу. Как сбить след? Как заставить наёмников позабыть о Кире? Ответ сам собой родился в его голове ещё до того, как он спрыгнул на землю. Это будет его последний, но самый важный бой, — а теперь иди. Бегом! Ну же!       С ноющим от боли сердцем она сделала шаг, затем ещё один и ещё и понеслась прочь, пока по щекам нескончаемым потоком текли слёзы. Разум её в тот момент этого не понимал, но душа знала — больше Асада она не увидит. Это их последний день, последний миг вместе.       Добравшись до указанного места, девушка старательно, почти исступлённо принялась рыть яму достаточных для себя размеров. Песок забивался ей под ногти, впивался в кожу, но она продолжала, пока наконец не углубилась почти на полтора меха. Забравшись в получившуюся выемку, Кирена тут же начала закапывать себя, оставляя лишь небольшое отверстие, через которое могла бы дышать.       Стоя на вершине бархана, её дядя внимательно наблюдал за приближавшимися всадниками. Медленно вытащил оба меча, прокрутил их точно таким же способом, который показывал девочке, затем прикрыл глаза.       Вдох. Выдох.       Перед невидящим взором пронеслись самые прекрасные, счастливые, наполненные детским смехом моменты. Он вспомнил, как учил маленькую племянницу ходить, как рассказывал ей о выдуманных приключениях и о самых настоящих сражениях. Как успокаивал, когда та по неосторожности разбивала коленку или резалась кинжалом. Как они вместе занимались огранкой — единственным ремеслом, за которым неуёмная Ки могла усидеть. Как тренировал её обращаться с клинком.       Вдох. Выдох.       Кира видела лишь его силуэт — не больше. Пыталась не плакать и не всхлипывать, зажимая рот рукой, но то и дело вздрагивала от несдерживаемых рыданий. Ей было страшно. Очень, очень страшно. Что если Асада убьют? Что если заберут с собой? Что тогда делать? Как спасаться? Куда бежать? Паника накатывала на неё всё сильнее, не оставляя и возможности трезво мыслить. «Он умрёт! Погибнет, защищая меня!»       Когда до её слуха донеслись голоса, девушка стала порываться вылезти из своего укрытия и броситься к нему. Будь она рядом, никто бы не посмел и пальцем его тронуть, ведь так? Она дочь Омари — влиятельного человека. Её приказам должны подчиняться! Она сумеет остановить кровопролитие! Не позволит ни ранить, ни умертвить близкого ей человека! Она ведь госпожа, верно? Точно сможет!       Но вопреки своим желаниям, Кирена продолжала лежать. Заставляла себя, напрягая каждую частичку своего тела оставаться неподвижной. Повторяла про себя раз за разом: «Если вылезу, то все его старания, даже его смерть будет напрасной. Нельзя. Нельзя показываться им!»       Завязалась схватка. Взметнулись мечи, зазвучал лязг металла о металл, воинственные крики, столкнувшихся в бою мужчин. Из своего укрытия девушка почти не могла различить ничего, кроме смутных очертаний, освещаемых яркой луной. Фигуры двигались, наскакивая друг на друга и отшатываясь прочь от направленных на них оружий. Некоторые заваливались на разгорячённые пески, прижимая ладони к ранам на руках или ногах. Однако определить, кто из воинов побеждает, у Киры не получалось. Не только потому что даже не могла отыскать среди них дядю, но и из-за своего состояния.       Её трясло от ужаса, но не за себя, хотя то было бы логично, а за Асада. От чего-то тревога о собственной жизни, вспыхнув, погасла так быстро, что сразу же позабылась. Девушка боялась за него — за родную кровь, за единственного во всём мире человека, кто действительно любил её. За того, кто был готов рискнуть всем, лишь бы дать ей возможность жить так, как она того хочет. И то, что сейчас он сражался за неё, разрывало на части истерзанную душу. «Пожалуйста! Умоляю! Великий Ра! Не дай ему погибнуть! Прошу! Я отдам всё! Всё, что попросишь! Но сохрани его!».       Много лет спустя, уже заключив сделку с Сетом и став черномагом, Кирена осознала, что обращаться надо было к другому богу. Жестокому, коварному, не знающему пощады. Наверное, он бы запросил за эту услугу высокую плату, но какая разница, если её дядя остался бы с ней? А так…       На глазах у девушки четверо наёмников сумели разом наброситься на своего врага, выбить из его рук мечи и связать, полностью обездвижив. К тому моменту мужчина уже почти не сопротивлялся, будучи истощённым и израненным, но воинам, судя по тому, как они били его, уже пойманного, было всё равно. Оскорбления, смех и издёвки сыпались на пленника со всех сторон, а до его племянницы, дрожащей от ужаса и рыданий, долетали лишь обрывки фраз: — …заплатишь за то, что… — О, господин воздаст тебе… — …убил собственную... — …паршивое убожество…       Кира так и не поняла, в какой момент всё стихло. Когда оборвались, пропали все звуки. Счёт времени она потеряла в тот же самый момент, как разум её, не выдержав навалившихся страданий, попросту погрузился в кратковременный сон. Защитная реакция или нежелание и дальше пребывать в этом кошмаре? Не всё ли равно? Куда важнее то, что после пробуждения девушка осталась посреди пустыни совершенно одна. Ни посланных наёмников, ни Асада — никого, кроме оглушающего… — Одна-а-а-а. Совсе-е-е-ем одна-а-а-а, — раздался откуда-то голос, заставивший беглянку тут же вскочить на ноги, вырываясь из возведённого ею же укрытия. В округе не было ни души. Никто не мог бы заговорить с ней, но сгустившиеся тени, имевшие уже знакомый синеватый цвет, и изуродованные силуэты, возникшие из странной дымки, намекали, что это очередная часть испытания, — умрё-ё-ё-шь! Никто и не вспо-о-омнит!       Дурные мысли против воли хозяйки заполонили её голову. «Куда мне теперь идти? Я не знаю, что мне делать, где вообще нахожусь, как защитить себя и как… Как прожить. Никто не учил меня этому! Я… Я погибну здесь! Умру от голода и жажды! От палящего солнца! Я просто… Я…»       Паника. Снова она. Накатила, захватив в удушающие объятия, не позволяя ни вырваться, ни глотнуть свободы. Будто бы невидимыми руками обхватила горло, сжимая его всё сильнее и сильнее. — Тебе коне-е-е-ец, — продолжало хрипеть нечто, которое Кирена даже разглядеть не могла, — сдаваа-а-а-айся! Позволь Дуа-а-ату тебя забра-а-а-ать! «А может и в правду? Какой смысл бороться? За что? Семья отреклась от меня, а единственный, кому я была важна, схвачен. Я не вызволю его — попросту не смогу. Мне не одолеть наёмников, а если последую за ними и сунусь в Гебту, отец тут же прикажет меня поймать. Зачем мне жить? Я желала лишь позабыть о прошлом и начать всё заново. В Мемфисе. С дядей. Так, словно не было всех этих лет. Но теперь у меня отобрали и его, и мечты, и цели… Я ни на что не способна. Мне не за чем…» — Оста-а-а-авь! У тебя-я-я-я не-е-е-ет будущего-о-о! Всё сгорело-о-о! Сгори-и-и и ты-ы-ы! — убеждал её голос.       Девушка была готова отдаться на милость судьбе. Позволить Царству Мёртвых утянуть её туда, где место всем усопшим и обречённым. Встав на колени, она горько заплакала, закрыв лицо ладонями. «Я так верила, так надеялась, что мы сможем! А в итоге? Что получилось? Это всё я… Я виновата! Надо было слушаться родителей, и тогда с дядей ничего бы не произошло! Он бы жил! Пускай и ценой моего счастья, но жил!»       Но в тот самый момент, когда Кира уже собиралась признать своё поражение, отказаться от всего, даже права на существования, в разуме её вспыхнули давно позабытые слова:

«Пока мы живы — всегда есть возможность что-то изменить. Лишь после смерти мы утрачиваем такую роскошь»

      Она вздрогнула. Тихий, немного скрипучий голос звучал в её голове, словно успокаивающая колыбель. Приятный, вызывающий улыбку и навевающий приятные воспоминания: о доме, тепле, уюте и о тех временах, когда всё было хорошо. — А ты всегда будешь рядом, да? — Конечно, Ки. Куда же я от тебя денусь? Ты — моя маленькая госпожа. Я буду охранять тебя до самого конца.       И ведь он так и поступил. Да, это была не клятва, даже не простое обещание — всего лишь шутка, но для Асада она оказалась ценнее всего остального. Мужчина не страшился отдать себя, своё тело и душу, лишь бы спасти любимую племянницу от ужасного бремени, которое хотел повесить на неё Омари. И если бы ему дали выбор: вновь пожертвовать собой или же бросить девчонку и бежать — он бы без сомнений согласился на смерть. — Нет! — крикнула Кирена, медленно открывая глаза и упираясь руками в песок. Её трясло, а тело отказываясь повиноваться, но она упорно поднималась на ноги, противостоя и собственному ужасу, и тому существу, что убеждало её сдаться, — я не погибну! Ни сегодня! Ни завтра! Ради своего дяди я должна продолжить путь! Должна продолжить сражаться! Он подарил мне шанс, и я не упущу его! Не перестану идти вперёд! Никто в этом мире не посмеет приказывать мне! Никто не заставит склониться! Ни отец, ни кто-либо ещё из людей! Только у богов есть власть над нами!       Гнев вспыхнул в ней, подобно яркому пламени, наполнив силами, о которых она даже не догадывалась. Выпрямившись и гордо вскинув подбородок, девушка взглянула на клубящуюся перед ней тьму. — Не покорюсь! Моя судьба только в моих руках! Больше я никому не позволю распоряжаться мною!       Наваждение прохрипело что-то в ответ, но постепенно, мало-помалу стало отступать, принимая проигрыш. Лишь когда оно развеялось окончательно, девушка позволила себе облегчённо выдохнуть и впервые за свою короткую, но уже крайне насыщенную жизнь, всерьёз задуматься о том, что ей делать дальше. «Дядя говорил, что здесь неподалёку есть город. Значит, мне нужно добраться до него. Оставаться в пустыне нельзя — у меня слишком мало еды и воды, чтобы протянуть…», — она скинула с плеч мешок, который носила, не снимая, последние месяцы, и заглянула в него, чтобы подсчитать припасы, — «…понятия не имею, сколько. Если есть и пить только по нужде, то, наверное, несколько дней у меня есть? С другой стороны, не голод и жажда представляют опасность, а дикие звери, люди и палящее солнце, от которого почти не найти укрытия», — закинув суму обратно, Кира двинулась к верхушке бархана, расположившегося напротив того, где сражался Асад, — «я не умею ориентироваться по звёздам и определить, где нахожусь, будучи среди песков, вряд ли удастся. Очевидно, придётся полагаться на благословение Рененутет и Великого Ра. Что ж…»       Собравшись с духом, девушка отправилась в путешествие по красным землям. Совершенно одна — без помощи, поддержки, надёжного человека рядом и без какого-либо чёткого плана. Зато у неё была решимость, горевшая в сердце жарким огнём, и непоколебимое желание во что бы то ни стало добраться до города. Даже если это займёт куда больше времени, чем она рассчитывала. Даже если это будет сложно и опасно. Даже если ей придётся туда ползти. Она должна была выжить. Другой исход даже не рассматривался.

***

      Начиная свой путь, Кирена ещё не знала, сколько раз ей предстоит бороться с собственным отчаянием и сколько наивных надежд будет разрушено до того момента, как она сумеет обрести спасение. Ей чудилось, будто бы странствие по пустыне пройдёт без лишних проблем — разумеется, это будет сложно, но ничего ужасно случиться не могло, ведь так? Всего-то надо придерживаться нескольких правил: укрываться от палящего солнца, не забывать пить воду и время от времени утолять голод. Это ведь не трудно, да?       Много лет спустя шезму поймёт, как сильно тогда заблуждалась в своих суждениях…       Первые сутки она и впрямь шла бодро и уверенно. Великий Ра, плывя по небосводу с лучезарным диском на голове, освещал свои владения, накалял воздух и песок, делая передвижение по красным землям непосильным испытанием. Но девушка стойко переносила жару, прикрывая макушку мешком и тем самым создавая себе маленькую, почти бесполезную, но всё же тень. Ступала твёрдо и уверенно, толком и не испытывая усталости — её затмевала неугасаемая решимость, которая и толкала Киру вперёд. Есть и пить ей захотелось только к вечеру, и она, взобравшись на невысокий бархан, устроила на его верхушке привал. Нарочно растягивая трапезу, девушка пристально и донельзя внимательно осматривала окрестности, стараясь отыскать среди них хоть что-то, похожее на поселение. И пускай она так и не смогла ничего разглядеть, чаяния её ещё не пошли прахом. Пока что.       Второй день давался уже не так легко. Тело путницы бунтовало против чрезмерных нагрузок — ступни ныли и болели, колени отказывались сгибаться, а руки, удерживавшие суму над головой, тряслись от натуги. Ей всё чаще требовался отдых — теперь остановки она делала каждые пару часов, когда ощущала, что просто не в состоянии идти дальше. Однако сдаваться Кирена была не намерена, продолжая упрямо шагать вперёд.       На третьи сутки девушка почувствовала первые шепотки отчаяния. К тому моменту она преодолела уже немалое расстояние, но на горизонте так и не появилось ни очертания городка, ни каких-либо домишек, говорящих о том, что поблизости и впрямь кто-то есть. Местность казалась совершенно безлюдной, и в голову беглянки стали закрадываться пугающие мысли. «А если я ошиблась с направлением? Вдруг тот город, о котором рассказывал Асад, вообще в другой стороне? И с каждым шагом я только отдаляюсь от него, а не приближаюсь?»       Тут же зародились и сомнения — а не повернуть ли назад? стоит ли и дальше идти, если в итоге она не сумеет никуда попасть? есть ли что-то там, впереди? или её ждёт только смерть?       Вопросы эти звучали в разуме всё громче и громче, наполняя душу Киры ощущением собственной обречённости. Она ведь понимала — если и впрямь неверно выбрала дорогу, то тем самым обрекла себя на гибель. Выжить в красных землях без припасов, да ещё и в одиночку невозможно. «Меня прикончат не люди…», — думала девушка, — «я просто потеряю силы и умру от голода… И недостатка воды. У меня её осталось совсем немного. Может быть, на день или того меньше. Дядя говорил, что без неё человек долго не протянет. Даже без еды можно обойтись, но… Великий Ра… Что же мне делать?»       К концу четвёртого дня сознание её начало терять свою целостность, мало-помалу окунаясь в бред. Ей то мерещились образы родителей, то внутренний дворик родного дома, то переполненные торговцами и покупателями улицы Гебту. Далёкие голоса звали её, убеждая передохнуть, остановиться, а то и вовсе бросить своё путешествие. Они рассказывали о том, как будет хорошо рядом с ними, как прекрасна жизнь без опасностей и трудностей. И она верила им, но всё равно шла. Не понимала уже, зачем ей раз за разом нужно покидать эту приятную и прохладную тень, зачем выходить под палящие лучи, зачем продолжать идти, если можно бросить глупую затею и присоединиться к близким людям. Ответа на все эти вопросы Кирена тоже не могла найти. Просто двигалась вперёд, будто бы иначе было нельзя.       Сколько минуло суток на самом деле, она не знала. В какой-то момент действительность смешалась с галлюцинациями, и отличить одно от другого стало невозможно. Девушка не следила за тем, когда наступает ночь, а когда — утро; не ощущала ни голода, ни жажды, просто потому что есть и пить ей хотелось всё время. Она не ложилась спать, предварительно отыскивая безопасное место, а заваливалась на песок, теряя сознание.       И всё равно… Шла и шла. Шаг за шагом. Медленно. Остервенело. Шла. Падала. Поднималась. А когда уже не смогла встать, почти полностью обессилив, продолжила путь ползком.       Одурманенный истощением разум очнулся сразу же, как только кожи путницы коснулся холодный камень. Глаза в первые за несколько дней распахнулись и с жадностью уставились на окружившие Кирену стены. — Дом? — прошептала она хриплым, совершенно непохожим на свой, голосом. Осмотрелась, прищуриваясь, чтобы лучше разглядеть иероглифы, выведенные на колоннах, и с удивлением для себя обнаружила, — это храм… Но чей? В честь кого он…       На алтаре, куда раньше укладывали жертвы для великого бога, лежали засохшие цветы, фрукты и уже давно сгнившие куски мяса, но сразу за ним находилась выцветшая и покрытая песчаной пылью фреска, изображавшая существо с головой трубкозуба. Одного этого было достаточно, чтобы понять, в чью обитель забрела девушка. — Это… Сет…, — она приподнялась на локтях, вертя головой так, словно бессмертное существо пряталось среди заброшенных коридоров святилища, — мама… мама рассказывала о нём… Она говорила о том, как раньше жрецы…       В душе её зародилась надежда. Трепещущий огонёк, который затушило бы любое, даже слабое дуновение ветерка. Вдруг, если обратиться к нему, он откликнется и спасёт? Вдруг, он не такой ужасный, каким его считают люди? Вдруг, он придёт на помощь?       Размышлять об этом Кира не стала. Она чувствовала, как слабеет с каждым мгновением, как подобно песку из крепко сжатой ладони ускользает сознание, норовя исчезнуть и погрузить её в чёрное, непроглядное небытие, из которого уже не будет выхода. Если и существовал хоть малейший шанс, то им надо было воспользоваться. И тогда… — Я призываю тебя, Владыка Пустыни, — с иссохших, потрескавшихся губ слетели первые слова давно никем не возносимой молитвы, — приди, о Сияющий Повелитель! Ты, кто имеет множество ликов и форм. Приди ко мне, о ты — Сила и Мощь миров! Царь и Властитель. Ты — Жизнь и Смерть, Вечность и Безвременье! — она с трудом сглотнула, проталкивая вглубь горла вставший поперёк него ком, — я призываю тебя, Знающий Истину. Приди ко мне, Прекрасный и Ужасающий Владыка Таинств! — Кира склонилась так низко, что лоб её коснулся плиты, а грязные, скомкавшиеся волосы упали на песок, — молю тебя, о Господин, ответь на мой зов…       Тело её окончательно обмякло, а сознание окончательно утратило ясность, погрузившись в манящее Небытие. Перед глазами Кирены вновь встала непроглядная чернота, конца и края которой было не найти. Чувства испарились — ни звуков, ни запахов, ни ощущений холодящего кожу камня. А затем…

***

      Длинный коридор, по которому совсем недавно шла молодая шезму в сопровождении грозного, двуголового льва, осветился ярким синеватым цветом. Он отличался от того, какой царил в главном зале дворца Анубиса, был куда более насыщенным, глубоким и оповещал владыку этого места о том, что очередное испытание подошло к концу.       Следом за тем мраморных плит коснулись босые ноги. В них не осталось прежней усталости и тяжести, однако передвигалась Кира медленно и с большим трудом. Эфемерная боль всё ещё царила в ней, пускай и не казалась такой уж сильной, как несколько мгновений назад. Пропало и истощение, мучившее её, и слабость, а в душе поселилась доселе невиданная уверенность и твёрдость.       Она шла, точно зная, куда именно ей нужно прийти — к великому Стражу, покровителю усопших, проводнику всех, кто прибывает в загробный мир. И он, как преданный своему долгу привратник, ожидал гостью, стоя около начерченного на полу рисунка. — Ты вернулась, — негромко произнесло божество, поворачивая голову к смертной, выступившей из тьмы прохода, — поздравляю тебя. Ты достойно справилась с выпавшей участью. — Это было…, — Кирена склонила голову на бок и свела брови к переносице, подбирая слово, — не так сложно, как я ожидала. Возможно, от того, что мне не пришлось переживать столько ужасов, как остальным? Или по той причине, что свой главный кошмар я познала задолго до того, как предстала перед вами.       Анубис позволил себе тихий смешок и жестом пригласил девушку приблизиться. Его отличный от людского взор подмечал мельчайшие изменения, произошедшие с ней за время испытания: осанка её стала иной, в глазах пылала стойкость и непоколебимость, а подбородок был гордо поднят, так, словно она перестала быть только черномагом, а вспомнила о власти, коей обладала по праву крови. — Тебе удалось пройти не только через трудности, но и заново ощутить теплоту и радость счастливых моментов, — произнес хозяин Царства, как только Кира остановилась подле него, — благодаря этому ты и прочувствовала уготованные муки столь ярко, — он повернулся к ней, одной рукой придерживая длинный золотой посох, а второй указывая на схему своих владений, — и, как я уже сказал, сделала это прекрасно, — к уже горевшим красному, фиолетовому и зелёному лучу добавился и ещё один — тёмно-синий, — с самого детства ты была вынуждена подчиняться. Несмотря на высокое положение, свободы познать тебе было не суждено — обстоятельства обязывали проявлять покорность и послушание. Но ты не позволила родительским стремлениям и целям затушить в тебе огонёк собственных желаний — отстаивала их, пускай и боялась отцовского гнева. Прогибалась, но не ломалась. Твой самый главный страх — это не беспомощность, не потеря воли, а невозможность контролировать собственную судьбу. Ты боишься оказаться в тени чужого влияния. Боишься, что некто может покорить тебя, сделать очередной фигурой, которую затем будет использовать в своей игре.       Шезму кивнула, подтверждая каждое сказанное слово. Она и впрямь была такой — ненавидела утрачивать контроль над ситуацией. Ужасно злилась всякий раз, когда не могла повлиять на происходящие события, как-либо изменить их. И вместе с тем явственно чувствовала пожиравшую её панику, напоминавшую о событиях прошлого. — Но, в отличие от многих, ты принимаешь это, — продолжил Страж, — ты не отвергаешь слабости и готова бороться с ними. Точно так же, как делала это в детстве и юношестве. Твоему упорству позавидовали бы многие. Но есть и куда более важные вещи, которые ты вынесла из своих тягот, верно? — Да, — девушка обвела взглядом зал так, будто бы среди колонн и мрака могла таиться подсказка, в которой она, впрочем, не нуждалась, — контроль…, — Кирена опустила голову и посмотрела на свои ладони: чистые, нежные, женственные, но в них читалась незримая сила — та, что была способна на любые свершения, — когда была маленькой, думала, если заполучу его, буду вольна поступать так, как захочу. Но, отдав себя на служение, преодолев немало опасностей, наконец поняла. Смысл не в том, чтобы владеть ситуацией, а в том, чтобы уметь действовать, даже когда всё настроено против меня. В моментах, полных неизвестностей и риска. Среди хаоса и разрухи, — она усмехнулась и подняла взор на покровителя усопших, — таков мой контроль. Контроль над собой. Чувствами, мыслями, желаниями. Окончательно я убедилась в том лишь благодаря вам, господин.       На этот раз кивнул уже Анубис, удовлетворённый ответом гостьи. Столь же сильно, как и успешное прохождение испытаний, он ценил и выводы, которые делали люди после них. Далеко не все были способны прийти к верным умозаключениям, несмотря на то, что те обычно лежали на поверхности. — Тебе удалось и кое-что вспомнить, верно? — спросил он, с любопытством разглядывая собеседницу. — Мой отец знал Саамона, — тут же ответила она, нахмурившись, — не знаю, как я сумела забыть об этом, впрочем… Судя по всему, довольно многие вещи исказились со временем в моём восприятии. — Порой, вы, смертные, сами того не замечая, избавляетесь от обрывков прошлого — тех, которые могут причинить вам боль, или же тех, что оставляют за собой слишком много вопросов, — мягко объяснил Страж. — Стало быть, есть и ещё что-то, сокрытое от меня? — черномаг приподняла бровь. — Всегда есть, — благосклонно отозвался бог, — но я вижу, что тревожит тебя не это. О чём ты хочешь узнать?       Он, как и было положено могущественному существу, стоявшему выше всех людей, всегда с невообразимой лёгкостью читал на их лицах замешательство, любопытство и все прочие эмоции. — Я о том рассуждала с Эвтидой и не раз: странно, что все мы — и я, и она, и Амен с Агнией, и Ливий, и Рэймсс — оказались в одном и том же месте в нужное время. Так или иначе, но каждый из нас как-либо связан с Хемсетом. И это наводит на мысли: а не была ли наша встреча предрешена? Не вела ли к тому вся наша жизнь, все выборы, которые мы совершали? — говоря это, она смотрела прямо на владыку подземного мира, не страшась его реакции, но и не ожидая правдивого ответа. Девушка уже успела понять — свои задумки властители мира сего предпочитали держать в секрете. — Полагаешь, что это мог быть Сет? — Анубис слегка отвернулся, всматриваясь в дальний угол зала, будто бы пытался там, среди теней, различить кого-то, но затем вернул взор к шезму, — я не исключаю того, но и сомневаюсь, что он нарочно приложил руку к переплетению ваших судеб. Впрочем, о том лучше поговорить с ним, а не со мной, — тон его голоса ясно давал понять, что беседа их подошла к концу, — насладись отдыхом, пока Дуат тебе позволяет. Впереди ещё три испытания, с которыми вам предстоит справиться.       Поклонившись, Кира мягкой поступью направилась на выход, уже выстраивая в голове дальнейший план действий. Он не был таким грандиозным, каким она хотела бы его видеть, однако основательным и чётким. «Нам так и не удалось обсудить ничего… Вернее, им-то удалось, а я в то время была несколько занята. Сейчас нужно зайти в купальни, а затем отыскать остальных. Попробуем разложить всё то, что нам уже известно о Саамоне и его участии в наших жизнях»       И сколь бы логичными и уместными её размышления ни были, одного они изменить не могли — их черёд настанет ещё очень и очень не скоро, ведь в обители Анубиса из всех смертных осталось лишь двое…