Молния

      В воздухе повисла духота и еще то нестерпимое амбре, что разжигало в висках всполохи мигрени. Это озоновая свежесть, как после грозы; жидкая резина; старый подржавевший металл; овчина, жженая до дыма и угольной черноты. Строительные перчатки износились. Так износились, что просились на помойку. Рассыпаясь озорной трескотней, искры электричества прогрызали в них прорехи, а потом кое-где ошпаривали намозоленную кожу. Так что такого рода «спецзащита» — формальность и только, а никакой не гарант безопасности. Пригодятся в одном случае: если шандарахнет, чтобы смахнуть прах и пепел. А шандарахнуть могло легко.       Но при всей рискованности положения, оно ничуть не стесняло. Наоборот, Диб привык к риску. Да не просто привык, а полюбил любовью заядлого адреналинового наркомана. Натянутая струнка опасности, грозящаяся хлестнуть, заставляла разум выделывать безумные кульбиты и порождала порывы безрассудства. Это раньше, запуская руки во внутренности инопланетной машины, Диб осторожничал и боялся сломать ни то Зима, ни то себя, а теперь он смело вываливал наружу переплетенную в тугой комок проводку ПАКа, перебирая меж пальцами серебрящееся напряжением безумие из меди и микросхем.       Не оставалось сомнений: Зим — дефект. Навряд-ли механические мозги любого иркена походили на хлам, напиханный внутрь корпуса наобум. Его функционирование — феномен один на миллион, если не волшебство. И все же как-то он умудрялся и функционировать и, более того, шипеть на хирурга-самоучку и механика-самоучку в одном лице так желчно-ядовито, пусть и непонятно. Не от того, что невнятно, а от того, что не по-английски и сквозь жужжащий шум, сравнимый с шумом помех. Из продолжительной тирады Диб различил: полностью — предупреждение, что такими темпами тупоголового человека поджарит до хрустящей корочки, как цыпленка гриль; частично — поток оскорблений и угроз; а что-то осталось загадкой насовсем. В ответ он только пожимал плечами и посмеивался. С гаденькой ноткой, ведь на уме попеременно вертелись «паникер» и «истерик», но он тактично помалкивал. Утруждаться поддразниваниями — лишнее, когда орудуешь бокорезом и стриппером. Пока счищаешь изоляцию или откусываешь провода напрочь, легко неверным телодвижением сделать их обладателя контуженным.       Наконец, на железный поднос, как мертвый орган, лег испорченный переводчик, и Диб взялся устанавливать новый. Новый был, конечно, не гением иркенской технологии, а всего-то его имитацией из подручных материалов, но за бесчисленные тысячи световых лет от Империи жаловаться — грех. Главное, чтобы переговоры перестали состоять из языка жестов вперемешку с возмущенными гримасами и кодом морзе, выстукиваемым по обыкновению непосредственно на макушке собеседника.       Стоило носику паяльника потонуть в канифоли, как нестерпимое амбре перебил аромат соснового бора, словно на родной Земле. Вдох невольно вышел глубже. На миг захотелось опять шнырять между стволов, прятать капканы под лесную подстилку и всматриваться в кору деревьев в надежде приметить следы от когтей криптидов. На миг, не больше. Потому что в следующий Диб вернулся в реальность, где кончал спаивать проводники горячим расплавом свинца и олова. Некогда блекло-монотонные кабели запестрели синевой заплаток-отрезков. Обмотка получилась что надо: аккуратная, плотная, внахлест, на пять с плюсом — одним словом, загляденье для отъявленного технаря, разве что некстати, что огрызки изоленты налипли на рукава плаща и пародировали этакую праздничную бахрому.       Диб счел усилия должными. Блестящая работа впечатляла, но не сильнее, чем вещица, блестящая буквально — крохотная звезда на ладони. С острыми лучиками по краям и мучительно-ослепительной белизной там, где расположился очаг у искристого инферно. Солнечный зайчик скакнул с линзы на зрачок. Что-то вроде любопытства, а может — азарта. Диб держал последнюю распоротую жилку проводки, но почему-то вместо починки зажал ее и потер. Бровь приподнялась. Это дал знать о себе внутренний исследователь, приметивший необычное явление. Кончики пальцев закоптились и заметнее пахнуло гарью, но болью не укололо, хотя защитный слой резины там стерся начисто. Зато Зим нервно поерзал. Как если почувствовал. Так и было, не иначе: вон антенны смешно вздернулись, а на лице отразилось выражение дискомфорта.       Сложив два и два, исследователь удовлетворился и уснул, но на смену пришел он — садист и истязатель. По совместительству художник, рисующий самые зловещие улыбки. Такие, какие корректнее называть зубастым оскалом. Оголенные клыки были не то чтобы простой экспрессией, скорее полунамеком полупредупреждением, ведь сию же секунду провода коснулся влажный язык. Ток отозвался и ужалил. Вогнал в плоть тупую спицу, а потом — еще, еще, еще. Показалось, будто по артериям, помимо сбрендивших гормонов, циркулировали токсины особой смертоносности. От отравления ли под веками — фейерверк? Дискотека со светомузыкой, рябь и вспышки-взрывы. Оранжевые вспышки, лаймовые вспышки, поздней — их пестрые хвосты.       Хотелось отпрянуть. Так естественно хотелось. На фундаментальном рефлекторном уровне, вшитом вглубь подкорки. Больно — беги. Но Диб глушил позыв. Чтобы не поддаваться, вцепился в провод резцами и понадеялся укусом притупить жжение. Содрогнувшееся тельце Зима угодило в хватку, но вместо ласки «объятие» перетягивало грудную клетку вплоть до щелчка под ребрами и душило. Тыщу поклонов за подарок в виде уродских складок там, где ногти драли и стягивали ткань униформы.       Пускай электричество пробьет до горла, а то и пониже — Диб не отступит: он находил дурачество слюнявить, обсасывать и грызть проволочку под напряжением весьма забавным потому, что улавливал, как Зим сначала мертвецки похолодел, а потом наоборот разгорячился, как вскипевший и накалившийся докрасна чайник. Жаркие пятна выступили на шее, плечах, щеках. Это признак смущения, не успевший оформиться в полноценный румянец. Оно легко угадывалось и без знаний инопланетной физиологии: чем еще могли быть вкрапления столь насыщенной краски? Вокруг же хитин обесцветился, напоминая об обмороке или сердечном ударе. О бледности зеленого мела, если быть оптимистом.       Стоило Зиму согнать оторопь, как он стал пихать нахала локтями и в торс, и в живот, и в подмышки, и везде, докуда дотягивался, но тщетно. Порой из памяти вылетало, что нынешний Диб — не тот неуклюжий ребенок, к которому иркен привык, а заматеревший юноша, так что его захват — тиски, удавка, клещи и другая дюжина метафор для неумения рассчитывать силы. Вибрация аккурат во впадине между ключиц — рождавшийся изнутри крик, что никак не мог вырваться наружу. Разве что дробился на спертые хрипы и писки. Их выбивала каждая экзекуция многострадальной электроники, а кроме того — посылала тремор и вздрагивания. Незнакомо. Незнакомо, странно и непонятно. Мысли разбегались. Тело предавало. Сами собой мышцы слабли незадолго после того, как напрягались. Поэтому Зиму потребовалось непростительно много времени, чтобы превратить неловкость в злобу и сжать кулаки. Диб аж пошатнулся, когда «пленник» выкрутился и сдуру толкнул его в грудь.       — Сию же секунду требую разъяснений! Чего ты, суицидальный кретин с атрофированным инстинктом самосохранения, — коготь ткнул Диба в переносицу, — добивался? Сам пытался убиться или меня убить вдогонку вздумал? Между прочим, ты почти стал виновником короткого замыкания! Это в мгновение ока прикончило бы нас обоих!       Попытка воззвать к рациональности провалилась. Рухнула с треском и рассыпалась в пыль. Наверняка Зим подумал, будто рациональность не услышала его вовсе. Именно это предположение читалось по глазам Диба. В них невозможно было усмотреть ни проблеска вины, лишь сплошную невинную пустоту. Такой вид недоумения, присущий разве что животным. Если собаку обругать, пусть даже от макушки и до пят, она ничегошеньки не поймет. Но Диб, конечно, не животное и тем более не собака. Он актер, притом первоклассный. Косил под глуповатого, но понимал все. Ясно, как день. Просто послал свою разумную и прагматичную сторону к черту намеренно. С ней жуть как скучно, пока внутри бурлил безумный сплав эмоций. Ехидность, злорадство, шалость и, по-честному, возбуждение.       О вкусах не спорят, так ведь? У любого в закромах найдется странный фетиш. Диба вот заводило электричество. Не столько настоящее, сколько метафорическое. Как, например, наэлектризованное гневом тело Зима. Точь-в-точь молния. Или его бешено блестящие багровые глаза. Точь-в-точь искры тока. Или смешно вздыбившиеся антенны, создающие взъерошенный видок. Крик, в конце концов, ведь он — раскат грома, рубящий по перепонкам. Пожалуй, Диб не возражал убиться.       Ничуть не стыдясь собственной наглости, он подался вперед и повис на плечах Зима. Чего не сделаешь ради сконфуженной близостью лиц физиономии и безрезультатного потуга отстраниться. Рука потянулась за спину. Раз — и палец накрутил оборванный, теперь покусанный провод, словно непослушную прядь волос. Вытянул из тугого мотка. Кольнуло: на запястье останется шрамик от ожога. Диб усмехнулся:       — Ну и ну, неужели кое-кто так сильно перепугался, что вернул дар речи? Да я настоящий волшебник, не правда ли? Тебе следовало бы сказать «спасибо» моей авторской технологии, даже если ты не в состоянии понять, насколько она прорывная.       Зим сочувственно покачал головой.       — Дохлый номер. Похоже ты сварил себе мозги до состояния супа, и они с минуты на минуту выльются через уши. Позволь объяснить простыми словами: оголенные провода делают зап-зап. Провода, которые делают зап-зап, грызть нельзя! Фу, плохой человек! Плохой!       — Это вызов? — Диб сверкнул ухмылкой и натянул провод еще разок.       В качестве ответа он поймал тяжкий вздох и вдруг запаниковал: почувствовал, как опора уходит из-под ног. Вернее, из-под рук. Тех, которыми он только-только обвивал чужую шею. Дело в том, что Зим лихо спрыгнул с починочной платформы, чем здорово дезориентировал Диба: он бы наверняка впечатался в твердую сталь лбом, если бы не сумел сгруппироваться. Цоканье каблуков затихало, уходя в глубь коридоров, а следом, точно иллюзорное эхо, послышался возглас:       — Я попрошу компьютер подготовить инструменты, чтобы я смог завершить работу сам!       Запоздало стало стыдно и почему-то по-детски обидно. Не то чтобы сильно, скорее капельку. Диб, хмурый, сел на край платформы и сгорбился. Потянулся было потереть загривок, но зашипел и отдернул ладонь. Перчатки полетели прочь. Куда-то неизвестно куда, но подальше и в другой конец помещения. Под ними кожа покрылась красноватыми отметинами. И от наполовину обваренного языка рот наполнил малоразличимый горько-кисловатый привкус. Диб убеждал себя, что это сущие пустяки, никакой не изъян и вообще вранье, но мысленно нарек свою персону новоприобретенным званием — «дурак». Правда дураки на то и дураки, что не выносят уроков, а вот Диб надолго запомнит один: молнии бывают чертовски холодными.