Переплетение: Гибель и Надежда

Урок психологии тянулся слишком ровно, лениво. Класс окутал привычный запах мела и старых книг, лёгкий налёт пыли, который играл в лучах пробивающихся сквозь жалюзи. На доске — аккуратные строки и графики, голос учителя негромко разносился по помещению что-то объясняя, время от времени подбивали часы на стене. Кацуки сидел, развалившись за партой, и думал про себя — формально, почти издевательски — о том, насколько вообще нужна психология в школьной программе. Казалось бы, какие там «теории личности» могут поменять привычный ход дел? Он не придавал этому значения, внутри жил привычный скепсис. Этот предмет казался ему лишним занятием для тех, кто любит разбирать на части чужие мотивации и списки качеств. Тем не менее по сторонам всё говорило об обратном: лица одноклассников были озабоченно-увлечёнными, глаза блестели интересом, кому-то казалось важным делать пометки, кто-то напротив — замирал, вслушиваясь в каждое слово. В классе словно образовалось два мира: один — тот, где педагог спокойно рассуждает о тонкостях человеческого поведения, и другой — мир Кацуки, где учёба — шум, неинтересная шторка на пути к настоящему. Однако, кажется, Деку отличался от остальных: он не выпячивал интерес и не демонстрировал отвращения — он просто был рассеян. То и дело опирал голову на ладонь, глядя в сторону окна, где проходили ленивые облака и школьный двор, наполненный двигающимися точками учеников. Казалось, он разглядывал что-то там, за стеклом, или просто позволял мыслям блуждать о чём-то неважном. Иногда губы его содрогались в улыбке, иногда он тихо зевал, и эти простые жесты делали его живым. Кацуки украдкой следил за ним — не из желания понять, а скорее потому, что отсутствие привычной вовлечённости к занятию со стороны Деку раздражало. Тот выглядел умиротворённым и немного потерянным, словно человек, который не обязан доказывать своё присутствие. И в этот лёгкий взгляд в никуда, в ту самую простую человеческую растерянность — закрадывалось что-то, что Бакуго не готов был назвать. Он стиснул пальцы на ручке, почувствовав под ладонями пластик и холод металла, отвернулся обратно к доске, в попытке вернуть себе контроль над реальностью: над уроком, над теми туманными ощущениями. Голос учителя звучал спокойно и уверенно, с той интонацией, от которой даже равнодушный шум мыслей в голове постепенно стихает. Лекция текла размеренно, пока тема не изменилась — и вдруг стала слишком личной. — Сегодня мы поговорим о том, — произнёс преподаватель, делая паузу, — как человеческая психика адаптируется к пережитому. О том, что происходит, когда человек сталкивается с сильным стрессом, потерей или травмой. — Он немного прошёлся перед доской, сцепив руки за спиной. — Иногда, чтобы выжить, мозг будто «отключает» часть чувств, вытесняет боль, заставляя нас верить, что всё в порядке. Но рана не исчезает. Просто прячется глубже. Кацуки машинально перевернул страницу тетради, хотя не писал. Эти слова прозвучали как фон — до тех пор, пока учитель не добавил, чуть тише, почти устало: — И если человек не говорит об этом, не ищет поддержки, последствия могут быть… разрушительными. Бессонница. Чувство вины, которое возвращается в самый неподходящий момент. Иногда — полное равнодушие к жизни. Кацуки не сразу понял, почему его будто ударило изнутри. В груди что-то дрогнуло, как тонкая трещина под поверхностью. Равнодушие к жизни. Перед внутренним взором вспыхнуло — коротко, но так ясно. Видео. Тот самый момент. Мидория в дыму, закованный в пепел и пламя, лицо искажено решимостью и ужасом одновременно. Его силуэт исчезает за дверью, где бушует огонь. Затем — шум, чьи-то крики, треск. И следом… он выходит наружу, таща обгоревшее тело Шигараки. Кацуки вспомнил то выражение — пустое, обессиленное, когда Мидория понял, что тот мёртв  — просто немая тишина, а затем крик, борьба. — Психика, — продолжал учитель, будто зная, куда бьёт, — часто выбирает молчание, как способ защиты. Человек может улыбаться, работать, шутить… и при этом ежедневно ломаться внутри. А окружающие и не заметят. Бакуго опустил взгляд. Его ладони сжались в кулаки под партой, ногти больно впились в кожу. Он нахмурился, пытаясь стряхнуть мысли, но голос учителя снова прорезал тишину, мягко и твёрдо: — Просить о помощи — не слабость. Это способность признать, что человек не должен быть сильным всё время. Все ломаются, если несут груз одни. Эти слова попали точно в точку. Внутри Кацуки будто что-то сдвинулось, не ломаясь — просто стало тяжелее. Он не отводил взгляда от доски, но больше не видел ни букв, ни схем. Бакуго почувствовал, как к горлу подступает неприятное тепло. Он резко вдохнул, откинулся на спинку стула и, не глядя ни на кого, стиснул зубы. Он не собирался жалеть его. Никогда. Но почему-то от этой мысли стало только больнее. — Часто, — продолжил учитель, глядя в сторону окна, будто обращаясь не к классу, а куда-то дальше, — человек, столкнувшийся с тяжёлым, старается не вспоминать. Он отгораживается от боли, от вины, страха. Убегает, неосознанно прячет её — от других, от мира, но чаще всего… от самого себя. Кажется, что всё позади. Что он справился. Но на самом деле — просто спрятал. И тогда психика начинает искать выход. Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Она напомнит. Через раздражительность, бессонницу, пустоту, через привычки, которые мы сами не замечаем. Мы можем бежать сколько угодно, но память тела и ума всё равно вернёт нас туда, где когда-то стало по-настоящему больно. Пока мы не признаем — да, это случилось. Да, это больно. И это часть меня. Эти слова эхом разнеслись по классу. Никто не шевелился. Даже обычно болтливая Мина сидела неподвижно, слушая с серьёзным лицом. Голос учителя звучал ровно, почти тихо, и с каждой фразой будто поднимал со дна что-то, что Кацуки давно и намеренно топил. «Убегает от самого себя…» Фраза кольнула. Он не сразу понял, почему, — просто внутри будто что-то дрогнуло.  «Не осознавая, психика всё равно напоминает…» — снова прозвучал голос учителя. Бакуго опустил взгляд. Он не хотел думать об этом. Но чем больше убеждал себя, тем сильнее ощущал странное давление изнутри, как будто оправдания рушились сами собой. Он попытался мысленно отмахнуться, с раздражением пододвинув тетрадь ближе. Но мысли не уходили. Учитель между тем продолжал: — Психика не враг. Она просто защищает. Но если долго притворяться, что ничего не было — она начнёт кричать громче. И именно эти слова заставили Кацуки ощутить лёгкий холод где-то под рёбрами. Он не заметил, как внутри сжалось то самое чувство, которое он привык называть злостью, хотя оно было совсем другим. Тихим, но настойчивым. Тревогой. Когда прозвенел звонок, шум в классе поднялся мгновенно. Все ожили, словно после долгого оцепенения. Учитель собрал листы со стола, не торопясь, давая ученикам уйти. Бакуго остался сидеть. Он ждал, пока поток людей схлынет, пока хлопнут двери и тишина вернётся обратно, мягкая, вязкая. Его взгляд машинально задержался на знакомой фигуре — Мидория проходил между парт, не оглядываясь. На лице всё то же спокойствие, почти безразличие. Только в его шаге была какая-то странная усталость, будто каждый из них давался через усилие. Кацуки не сводил с него глаз, пока тот не исчез в дверях. И лишь тогда поднялся сам. Учитель складывал бумаги в портфель, когда Бакуго подошёл. — Эй, — голос прозвучал тише, чем обычно, почти неуверенно. — Можно спросить? Преподаватель поднял взгляд. — Конечно, Кацуки. Что-то не ясно? Бакуго отвёл глаза, будто подбирая слова. — То, о чём вы сегодня говорили… — начал он, — если человек… ну, пережил что-то, и вроде бы уже прошло, — это может как-то вернуться? Учитель чуть улыбнулся, без удивления — с тем спокойствием, каким обладают люди, видящие за вопросами больше, чем сказано. — Может, — ответил он просто. — И чаще всего возвращается тогда, когда человек меньше всего этого ждёт. Он положил портфель на стол, опершись ладонями о край, и продолжил: — Триггером может стать всё что угодно: запах, жест, случайная сцена, даже определённое время. Иногда — просто чувство. Что-то вроде эха. Память тела — она не спрашивает, готов ли человек снова это прожить. Бакуго стоял неподвижно, глядя куда-то в пол. В голове непроизвольно всплыло — улыбка, то странное спокойствие, и то, как иногда он будто теряется в себе. Запах, действие, время… Он нахмурился, но быстро выдохнул, отгоняя мысли. — Понял, — коротко бросил, снова став привычным самим собой — собранным, хмурым, сдержанным. Учитель только кивнул. — Если интересно, можем обсудить подробнее позже. — Не нужно, — резко, но не грубо ответил Кацуки. — Просто спросил. Парень кивнул и вышел из класса. В коридоре уже почти никого не было. Воздух пах моющими средствами от вычищенного пола и лёгкой пылью от дневного солнца, застрявшего в окнах. Он шёл, сунув руки в карманы, с привычной деловитостью, будто стараясь отогнать то липкое чувство, что тянулось за ним с урока. «Нечего голову забивать. Сейчас важнее другое». У спортзала уже слышались голоса ребят — Киришима, Каминари, Серо, все оживлённо спорили, перебивая друг друга. Сегодня должны были выбрать капитана баскетбольной команды. Бакуго чуть усмехнулся. «Вот где реально стоит показать себя». Он выпрямился, шаги ускорились. Всё остальное — психология, воспоминания, Деку — отодвинулось на второй план. Высокие окна впускали в зал косые лучи заходящего солнца, и свет дробился на сотни золотых частиц, танцующих в воздухе. Где-то наверху, под потолком, лениво вращался вентилятор, тихо скрипя, будто устал от бесконечных тренировок. Команда расселась на длинной лавке вдоль стены. Киришима, как всегда, развалился свободно, руки закинул за спинку, улыбка до ушей, будто этот день — праздник. Каминари бездумно отбивал мяч ладонью, ритмично, с каждым ударом создавая размеренный пульс зала. Серо задумчиво чертил пальцем по колену, а Тодороки не спеша жевал батончик, будто происходящее вообще не касалось его мира. Бакуго опустился на край лавки. Его локти покоились на коленях, ладони сомкнуты. Он выглядел спокойно, но глаза выдали внутреннюю собранность — ту особую тишину перед действием, когда мышцы напряжены, а мысли пытаются удержать равновесие. Атмосфера была привычная — живая, чуть разгильдяйская, с запахом соревновательного азарта. Именно здесь Кацуки чувствовал себя на месте — среди звуков, энергии, движения. Но эта лёгкость мгновенно растворилась, стоило двери зала отвориться. На площадку вошёл Кейго. Тренер, будто сотканный из контрастов: расслабленные движения — и при этом взгляд, в котором не ускользало ни одно неверное движение. Его походка была лёгкой, почти плавной, как у хищника, что знает: вся территория уже принадлежит ему. Свисток болтался на шнурке, отражая блики солнца, рука небрежно лежала в кармане. Он не повышал голос, но когда говорил — в зале сразу стихал любой шум. — Ну что, — протянул он, чуть улыбнувшись, опираясь ладонью о бедро, — Живы? Надеюсь, уроки не вытравили из вас остатки мозгов. Смех пробежал по лавке. Каминари дёрнул бровью, Киришима громко хохотнул. Даже Тодороки усмехнулся краем губ. Но Кейго только приподнял подбородок и заговорил уже другим тоном — ровным, серьёзным: — Сезон будет тяжёлый. Первые товарищеские через месяц. Так что время валяться закончилось. Он прошёлся вдоль лавки, взгляд цепкий, внимательный. Каждое слово звучало с тем уверенным нажимом, от которого даже самые расслабленные выпрямляли спины. — Команда у нас сильная, — продолжил он, — но без дисциплины всё пойдёт коту под хвост. Поэтому решаем главное. — Он остановился, опустил планшет. — Капитан. По залу пробежала короткая волна тишины, будто воздух сам задержал дыхание. Кейго скользнул взглядом по ряду лиц. Киришима бросил взгляд на Бакуго, Каминари перестал отбивать мяч, а Серо выпрямился. И тогда Мидория, сидевший чуть поодаль, вдруг негромко хмыкнул, небрежно опуская подбородок, словно подчеркивая очевидность происходящего. Он сидел в своей привычной позе: спина откинута к стене, руки переплетены в локтях в замок, ноги вытянуты вперёд. Свет ложился на его лицо полосами — через жалюзи, делая выражение ещё спокойнее. Он выглядел отстранённо, как зритель, а не участник. Взгляд его был спокоен, почти равнодушен. — Думаю, выбор очевиден, — произнёс он негромко, глядя не на Кейго, а куда-то в пол. Бакуго непроизвольно сжал ладони. Внутри что-то кольнуло. Глядя, как тот спокойно сидит, будто всё это — заранее написанный сценарий, Кацуки почувствовал, как внутри поднимается странная волна, напоминающая о сделке.  Кейго тем временем облокотился на планшет, пальцем щёлкнул по экрану, пролистывая заметки. — У нас хорошая команда, — сказал он, и в его голосе появилась мягкая хрипотца. — Но сила без дисциплины — просто шум. Мне нужен тот, кто заставляет работать. Мидория первым выпрямился. Движение — будто заранее отрепетированное: лёгкое, уверенное, ни капли спешки. Он чуть развёл руки, сцепив пальцы, и заговорил спокойным, рассудительным тоном, тем самым, который звучал без лишних эмоций, но неизменно притягивал внимание. — Капитаном должен быть Бакуго, — произнёс он просто, будто это и правда очевидно. В зале сразу поднялся ропот. Киришима расплылся в широкой улыбке, Каминари тихо присвистнул, а Серо приподнял брови. Даже Тодороки чуть повернул голову, не переставая жевать батончик. Мидория продолжил, будто не замечая реакции: — Он единственный, кто способен вытянуть команду, когда всё идёт не по плану. Сильный, напористый, и — нравится это кому-то или нет — умеет заставить всех двигаться вперёд. Он бросил короткий взгляд на Кацуки, прямой, без вызова, но в нём скользнула та самая едва уловимая искра — словно напоминал: мы же договаривались. Бакуго, сидевший с краю, не шелохнулся. Только челюсть слегка напряглась. «Вот чёрт... неужели он и вправду собирается это провернуть прямо при всех?» — мелькнуло у него. Он отвёл взгляд, делая вид, что ему безразлично. Но внутри всё сжалось от непрошеного жара — от того, что Мидория снова вывел его на середину сцены, будто под прожектор. — Интересный выбор. Если бы я не был свидетелем ваших жарких сцен, подумал бы, что вы неплохо спелись, — хмыкнул Кейго, бросив взгляд на Мидорию и Кацуки поверх планшета, между которыми тянулась невидимая, напряжная нить взглядов. Каминари усмехнулся, Киришима хлопнул Бакуго по плечу, получив в ответ раздражённое рычание. — Ладно. Кто-то хочет предложить альтернативу? — Я, — поднял руку Монома, сидевший чуть дальше. Он выпрямился, улыбаясь своей уверенной, почти показной улыбкой.  — Думаю, я подошёл бы не хуже. У меня есть опыт ведения группы, и, в отличие от некоторых, я умею слушать команду, а не просто кричать на неё. Серо тихо прыснул, прикрыв рот ладонью. Киришима нахмурился, а Каминари, наоборот, оживился, ожидая ответа. Мидория посмотрел на Моному чуть вбок, прищурившись. — Слушать? — повторил он, — Это здорово, конечно. Вот только капитан не психотерапевт, Монома. Он должен вести, а не утешать. Нейто прищурился, губы дёрнулись. — Ну я хотя бы не кидаюсь на своих, если что-то идёт не по плану, — усмехнулся он, явно пытаясь уколоть. Мидория даже не моргнул. — Нет, — произнёс он тихо, с лёгкой усмешкой, — Ты просто прячешься за спинами тех, кто делает работу за тебя. Голос звучал вкрадчиво, почти мягко — от этого слова ударили ещё больнее. Воздух в зале будто сгустился. Каминари хмыкнул, Киришима перестал улыбаться, а Серо глянул на Тодороки, который невозмутимо откусил батончик, словно наблюдая за сериалом. Даже Кейго, привыкший к их перепалкам, слегка приподнял брови. Затем усмехнулся, щёлкнув пальцем по планшету. — Не ожидал, что обсуждение капитана превратится в дуэль. Кейго встал чуть в стороне, опёршись плечом о стену, наблюдая за ними с прищуром, решаясь не вмешиваться и просто дождаться окончательного решения. Мидория поднялся с лавки. Его движение было спокойным, но в этом спокойствии ощущалось что-то упрямое. Он стоял ровно, чуть опёршись на одну ногу, руки — в привычном замке у груди. — Давайте просто проголосуем. Кто за то, чтобы капитаном стал Бакуго? Пару секунд стояла тишина — та самая, короткая и вязкая, когда каждый ждёт, кто поднимет руку первым. Киришима не выдержал: — Конечно, за Бакуго! — сказал он, с широкой, искренней улыбкой, поднимая ладонь. За ним тут же последовали Каминари, Серо, Тодороки. Шинсо приподнял бровь, потом тихо выдохнул и тоже поднял руку. Даже Мидория, после короткой паузы, поднял руку, чуть усмехнувшись — спокойно, будто подтверждая то, что и так было решено. На другом конце лавки трое оставались неподвижны — Монома, Хирю и Сэн. Нейто скрестил руки на груди, глядя в пол, с тем видом, будто голосование — фарс. Хирю отводил взгляд, не желая ввязываться. Сэн, наоборот, сидел прямо, но выражение лица у него было задумчивое, без враждебности — просто холодная оценка. Кейго, наблюдая за ними, криво усмехнулся. — Ну, похоже, демократия победила, — заметил он. Мидория перевёл взгляд на Шинсо. Тот опустил руку, лениво почесав затылок, и заговорил: — Если по делу, — произнёс он ровно, без пафоса, — то Бакуго — оптимальный выбор, — он слегка повернул голову к Кацуки, — У него характер сложный, однако тянет за собой. Даже если кто-то выдохнется — не даст сдаться.  В его голосе не было ни подколки, ни насмешки. Просто факт, произнесённый без эмоций. Повисла тишина, и Бакуго ощутил, как взгляд нескольких человек упёрся в него. Но самыми цепкими, пожалуй, оказались зелёные глаза, владелец которых стоял напротив. — Вот и отлично, — произнёс он. — Значит, решено. Кейго хмыкнул, оттолкнувшись от стены, посмотрел прямо на Кацуки. Тот встретил взгляд, не моргнув. Между ними на долю секунды повисло молчание — как электрический разряд, короткий и точный. Кейго чуть усмехнулся уголком губ. — Выбор сделан.  По залу прокатился лёгкий гул одобрения. Киришима хлопнул ладонью по колену, Каминари что-то шепнул улыбаясь. А Мидория — лишь чуть сильнее скрестил руки, взгляд его остался тем же: спокойным, отрешённым, как будто всё шло по плану. Бакуго поднялся. Его плечи расправились, спина прямая, выражение лица — собранное. Он не сказал ничего. Только коротко кивнул. Внутри Кацуки всё будто стало на место. Мир вновь стал понятным — без подводных смыслов. Только цель, команда и результат. Кейго тем временем уже выпрямился, щёлкнул пальцами. — Ладно, разминка. Покажите мне, что я не зря трачу на вас время. И, Бакуго, — он бросил взгляд через плечо, — капитан — это не громкость. Это тот, кто держит остальных, даже если сам падает. Эта фраза прозвучала как вызов, Кацуки кивнул. Зал гудел от звуков — сухие удары мяча о паркет, скрип кроссовок, короткие выкрики. Воздух был будто нагретый дыханием десятков тел и шумом движения. Сквозь приоткрытые окна врывался прохладный ветер, но даже он не успевал разогнать эту вязкую жару, в которой всё смешивалось. Бакуго выдохнул, чувствуя, как футболка прилипает к спине. Пот стекал по шее, капал на ворот. Ладони — влажные, тяжёлые от усталости. Он поймал мяч, резко развернулся, пробивая сквозь двух соперников. Резкий толчок — плечом в плечо, тело отвечает автоматически. Всё в нём работало, как хорошо настроенный механизм: шаг, рывок, прыжок. Мяч с хлопком вошёл в кольцо. — Хорош! — выкрикнул Киришима где-то сбоку. Бакуго не ответил. Он просто выдохнул — коротко, и побежал обратно в защиту. На другом конце площадки Мидория вёл мяч с привычной, выверенной лёгкостью. Его движения были плавными, точными — почти академичными. Он не суетился, не напрягался, будто всё происходящее было под его контролем. Или же так только казалось. На долю секунды их взгляды пересеклись. Бакуго почувствовал, как сердце, и без того стучавшее быстро, сделало лишний удар. — Деку! — выкрикнул он, подбегая. Мидория не ответил — только мягко сменил траекторию, обведя его и сбросив мяч в сторону Тодороки. «Уверенный, чёрт бы тебя побрал». Тренер Кейго стоял сбоку, наблюдая, лениво перекатывая свисток между пальцами. — Движение без темпа — мёртвое движение! — напомнил он, не повышая голоса, но в нём было достаточно стали, чтобы заставить всех ускориться. Темп подскочил. Теперь игра больше напоминала бой. Каждое касание мяча — удар. Каждый рывок — через сопротивление. Серо бросался на передачу, Каминари вечно оказывался не там, где нужно, Монома с раздражением выкрикивал что-то с линии, пытаясь перехватить. Мидория координировал без слов — короткий взгляд, жест рукой, поворот корпуса. Он будто чувствовал ритм игры как дыхание. Бакуго — напротив. Он шёл грубо, мощно, давил скоростью и яростью. В каждом броске было не просто стремление выиграть, а желание доказать. Каждое его движение гремело по залу как вспышка. Плечи горели, дыхание сбивалось, но он не останавливался. — Быстрее, Бакуго! — выкрикнул Кейго.  Эта фраза будто вогнала в него новый заряд. Кацуки стиснул зубы и рванул вперёд. Пас — удар — рикошет. Киришима успевает подхватить, отбрасывает обратно. Бакуго ловит — прыжок, мяч вылетает из рук и ударяется о кольцо. Секунда задержки — и звук попадания. — Есть! — выкрикнул Серо. Но радость была короткой. Кейго тут же свистнул, сдерживая улыбку: — Хорошо. Но вы не машина, вы команда. Учитесь работать, а не полагаться на одного игрока. Слова задели. Кацуки тяжело выдохнул, стянул повязку с запястья, чувствуя, как гул крови в ушах заглушает шум. Вокруг слышались шаги, разговоры, дыхание. Кто-то пил воду, кто-то падал на лавку. Мидория стоял у стены, опёршись спиной, пот лоснился на висках, дыхание ровное. Он выглядел собранным, но лишь на первый взгляд. Поймав глаза Кацуки, он усмехнулся едва заметно: — Привыкай. Капитан должен дышать дольше всех. — Заткнись, — выдохнул Бакуго, проходя мимо. Но в его голосе не было злости — только усталость. Кейго свистнул — коротко, плотным звуком, который тут же заглушил удары мяча и шорохи. Все, будто по команде, остановились; кто-то опёрся о колени, кто-то присел на пол, тяжело выдохнул и просто замер. Тренировка подошла к концу, будто иссякла последняя искра в дыхании. Ладони дрожали от перенапряжения, ноги гудели, будто вросли в пол. Даже дыхание, общее и тяжёлое, звучало как часть ритма тренировки, что всё ещё жила в стенах. Кейго обвёл их взглядом, неторопливо проходясь вдоль. В его походке было спокойствие охотника, а в тоне — уверенная мягкость: — Хорошо поработали, — сказал он, откидывая планшет на бедро. — Пора проверить, чего вы стоите. Он чуть прищурился, взгляд скользнул по лицам — от уставших до довольных. — Первая товарищеская игра — со школой Осако. Их команда «Волки» крепкая, быстрая, играет на дисциплине. Идеальный вариант, чтобы размяться перед региональными. На мгновение воздух будто дрогнул. В толпе прошёл шорох. Даже Тодороки поднял взгляд, словно просыпаясь из своих мыслей. Но Бакуго стоял неподвижно. В одно мгновение слова “школа Осако” ударили в память холодным, ясным эхом. Перед глазами вспыхнули знакомые картинки. Их последняя вылазка с Деку — туда, к Нао. И ещё — вторая тень, что была связана со смертью Шигараки. Он не сразу понял, как крепко сжал кулаки. Плечи будто налились камнем. Мысли рванулись, столкнулись и застыли в тихом, колючем беспорядке.  Он поднял взгляд — и снова увидел Деку. Мидория стоял чуть поодаль. Пот медленно скатывался по шее, пряди прилипли к вискам, дыхание было ровным… слишком ровным, слишком контролируемым. Но в этой ровности было что-то неестественное — натянутое, как тетива перед выстрелом. На лице — ни тени эмоций. Только усталость, та самая привычная маска спокойствия, которой он давно научился прикрываться. Но глаза не слушались. В них мелькнуло что-то — быстрая вспышка узнавания, тревоги. И хотя уже в следующее мгновение Изуку вновь опустил голову, будто ничего не произошло, Бакуго успел это заметить. — На сегодня всё, — голос Кейго прозвучал спокойно, но уверенно, с тем знакомым оттенком, от которого даже самые расслабленные невольно выпрямлялись. Но не успели ребята как следует выдохнуть, как тренер добавил: — Бакуго, Мидория. Останьтесь. Фраза, как камень в воду, опустила лёгкий шум разговора. Кацуки лишь коротко цокнул языком, не скрывая раздражения, смахнул пот с лица и бросил взгляд на Изуку. Тот молча кивнул, будто уже привык.  Когда остальные начали расходиться, звук шагов, смех и шорох одежды постепенно стихли. Зал опустел, остались только трое — Кейго, стоявший у выхода, и двое, чьи взгляды то и дело пересекались, будто невольно. — Что на сегодня? Даст швабры в руки? — пробурчал блондин, хватая бутылку с водой. Мидория усмехнулся, проводя полотенцем по шее: — Может, на этот раз доверит тебе ответственное задание. Типа рассортировать мячи. Тренер, будто не обращая внимания на их разговор, откинул на плечо свисток и коротко махнул рукой: — В кабинет. Тон не допускал возражений. Бакуго скривился, но послушно пошёл следом. Мидория — чуть позади, с той привычной невозмутимостью, за которой пряталась настороженность. Кейго шёл неторопливо, с ленивой лёгкостью, которая обманчиво скрывала внимательность. Время от времени он бросал короткие взгляды через плечо — оценивающие, но не строгие. Он открыл дверь в свой кабинет, пригласив их жестом. Комната встретила полумраком и запахом кофе. На стене висела доска с планами тренировок, на столе — беспорядок из бумаг, свистков и ноутбука. На спинке кресла висела спортивная куртка с эмблемой школы. Таками не садился сразу. Он прошёл к окну, распахнул его, впуская в комнату воздух. Потом обернулся, опёршись ладонью о подоконник. — Расслабьтесь, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Не заставлю вас шваброй махать. Бакуго фыркнул, но чуть разжал плечи. Мидория только хмыкнул. — Тогда зачем мы здесь? — спросил Кацуки, не скрывая нетерпения. Кейго не ответил сразу — вместо этого он медленно подошёл к телевизору, стоявшему на низкой тумбе у стены. Щёлкнул пультом. Экран вспыхнул мягким светом, залив комнату голубоватым оттенком. — Садитесь, — коротко бросил он, кивнув на диван у стены. Бакуго нахмурился. — Это ещё зачем? Фильм про баскетбол? Или учебка для новичков? — Молчи и садись, — лениво ответил тренер, не отводя взгляда от экрана. Изуку уселся первым, привычно закинув руки за голову, как будто просто решил отдохнуть. Бакуго плюхнулся рядом, скрестив руки на груди, с видом человека, которого притащили сюда против его воли. — Ну? — бросил он с раздражением. Кейго сделал шаг к телевизору, и голос его стал чуть тише, но твёрже: — Это игра школы Осако. Тех самых «Волков», с которыми вы встретитесь через месяц. Хочу, чтобы посмотрели. Бакуго на миг перестал ёрзать, а Мидория чуть выпрямился, взгляд стал внимательнее. — Серьёзно? — выдохнул Кацуки, бросив короткий взгляд на экран. — Прямо сейчас? — Да. И желательно — с головой, — ответил тренер и откинулся на край стола. — Смотрите внимательно. Не просто глазами — головой. Он нажал “пуск”. Экран ожил. Быстрая съёмка, звук мяча, комментатор на фоне. На площадке мелькали тени игроков в чёрно-серой форме с эмблемой волчьей пасти. Игра шла в бешеном ритме: плотная защита, агрессивные прорывы, чёткая координация. Удары, прыжки, выкрики. Бакуго машинально подался вперёд, опёршись локтями о колени.  — Хм… быстрые. Но много хаоса. Мидория тихо кивнул, взгляд не отрывался от экрана. В какой-то момент Кацуки застыл, брови медленно сошлись к переносице. На экране мелькнуло знакомое лицо — высокий парень, широкоплечий блондин, с сосредоточенным взглядом и лёгкой усмешкой на губах. Бакуго почувствовал, как что-то внутри сжимается. Он видел этого типа раньше — на школьном дворе, рядом с Нао. Тогда, даже не зная его, ощутил странное, почти физическое отторжение. А теперь — тот же холод, только глубже. Он боковым зрением заметил, как напрягся Мидория: пальцы чуть сильнее сжали замок, плечи застыли. Тот не отвёл взгляда от экрана, но по тому, как едва дрогнули его губы, Бакуго всё понял. — У них хорошая защита на периметре, но слишком полагаются на второго номера. Стоит выбить его из темпа — развалятся, — заговорил Мидория, с явным отторжением, указывая на объект неприязни. Кейго ничего не сказал. Только наблюдал за обоими, скрестив руки. — Центровой слаб, — продолжил Бакуго, не отрываясь. — Не тянет против напора. На подборе медлит. — И ещё у них нет баланса при смене темпа, — добавил Мидория. — Если ускорить начало — теряются. Они не умеют адаптироваться на лету. Когда видео закончилось, экран погас, оставив их в мягком полумраке. Несколько секунд стояла тишина, только тихо тикали часы над дверью. Кейго наконец отложил пульт и обернулся к ним. — Вот именно поэтому вы и здесь, — сказал он спокойно. — Вы двое видите то, что другие не замечают. Бакуго поднял на него взгляд. — И? Кейго усмехнулся, скрестив руки. — И я хочу, чтобы вы оба помогали мне с планированием тактики. Не только на «Волков», но и дальше. Мидория приподнял бровь. — То есть… вместе? — Вместе, — подтвердил тренер. — Потому что, хочешь ты того или нет, Бакуго, теперь ты — капитан. Бакуго резко выпрямился, будто получил удар током. Таками перевёл взгляд на него, глаза прищурены, но губы растянуты в лёгкой усмешке. — Ты давишь, ведёшь, заставляешь работать. Команде нужен человек, который не позволит сдуться. Он перевёл взгляд на Мидорию: — А ты — его вице-капитан, уравновешиваешь. Видишь стратегию, читаешь поле. Если он — огонь, то ты — тот, кто направляет пламя, чтобы не сжечь всё к чёрту. На секунду комната будто застыла. Даже воздух перестал двигаться. — Чего?! — почти одновременно выдохнули оба, но с разными интонациями: возмущённой — у Кацуки, и тихо-удивлённой — у Изуку. Кейго рассмеялся, вставая и проходя мимо, хлопнув обоих по плечам. — Один думает, другой орёт — идеальный баланс, — после недолгой паузы тренер продолжил, — И если уж вы нашли общий язык, не разрушайте это. Мне такие дуэты нужны на площадке, не в мусорке. Мидория перевёл взгляд на Бакуго, и угол его губ чуть дрогнул, будто в насмешке. Бакуго только фыркнул, откинувшись на спинку дивана, но глаза всё ещё выдавали: внутри него буря — не только от назначения, но и от того, что он увидел на экране. Старший обошёл их, встав напротив телевизора, и добавил уже серьёзнее: — Привыкайте. С этого дня вы не просто игроки. Вы — основа команды. Всё пойдёт через вас. Бакуго встретился взглядом с Мидорией. Ни слова, но в воздухе проскочила искра — смесь вызова и чего-то вроде одобрения. Кейго усмехнулся, глядя на них обоих: — Ну, капитан. Вице-капитан. Добро пожаловать в региональные.

***

На улице уже темнело. Мир будто выдохнул после долгого дня — небо затянулось лёгкой дымкой. Воздух был прохладным, чуть влажным — запах мокрого асфальта и листвы смешивался с тёплым паром от дыхания. Под фонарями асфальт переливался янтарным светом, отражая шаги редких прохожих и лёгкие блики в лужах. Бакуго шёл чуть впереди, руки глубоко в карманах, плечи напряжены. Каждый шаг отдавался в теле тяжестью после тренировки, но больше изматывала не усталость — мысли. Они клубились, как тот же пар, что вырывался изо рта при выдохе. О тренировке, капитанстве, о Кейго, предстоящей игре. И — о Деку. Опять. Слишком часто в последнее время он ловил себя на том, что думает о нём. Слишком. О каждом слове, взгляде, интонации. О том, как тот смотрел — прямо, спокойно, будто видел сквозь. Как говорил, не повышая голоса, но заставляя слушать. Как будто всегда знал, что делает. Как будто ничего не могло выбить его из равновесия. Эта выдержка раздражала. До дрожи, до тихого, внутреннего злого кипения. И всё же где-то глубоко внутри — не только раздражала. Бакуго мотнул головой, словно хотел вытряхнуть мысли, и тихо цокнул. Хватит. Он уже решил. Держаться на расстоянии. Говорить только по делу — в команде, на тренировке, когда это действительно нужно. Без этих молчаливых взглядов, без ненужных разговоров, без этого странного, глухого напряжения между ними, которое будто никуда не исчезало. И, судя по всему, Деку не возражал. Он никогда не навязывался. Все разговоры — короткие, лаконичные, по существу. Редкие подколки, мимолётные фразы, взгляд, скользящий без эмоций. Они шли молча. Фонари отбрасывали длинные тени, ветер шевелил верхушки деревьев, заставляя листья тихо шелестеть. Один из них пролетел между ними, и Кацуки невольно посмотрел в сторону — коротко, почти машинально. Всё так же ровное выражение лица у Мидории. Всё та же невозмутимость. И всё же в этой ровности было что-то, что хотелось разрушить. Когда они дошли до ворот, воздух стал чуть прохладнее. Город жил своей жизнью — где-то гудел транспорт, вдалеке слышался лай, а в окнах домов мерцали телевизоры. Мидория вдруг остановился. Шаги Бакуго замерли на полушаге, он обернулся с лёгким раздражением. — Эй, — позвал Изуку негромко, голос ровный, но цепкий, будто проверяющий реакцию. Кацуки нахмурился. — Чего тебе? — Ты занят сегодня? — спросил Мидория, глядя прямо, не моргая. Голос звучал спокойно, почти равнодушно, но в этом спокойствии пряталась скрытая цель. Бакуго вскинул бровь, скривив губы в знакомой усмешке. — С чего бы вдруг? — протянул он, в голосе отозвался сарказм. — Решил записаться в фанаты капитана и взять автограф? Мидория чуть дернул уголком губ, не отводя взгляда. — Не совсем, — ответил он спокойно. — Но, возможно, покажу кое-что интереснее. Кацуки молча выдохнул сквозь зубы, наблюдая, как пар растворяется в воздухе. И всё же что-то в голосе Деку заставило его насторожиться. Этот тон — не шутливый, не учебный. Он знал: когда Мидория говорил так, это всегда означало одно — он снова что-то задумал. Его силуэт в свете фонаря казался чуть размытым — ветер трепал волосы, отбрасывая короткие тени на лицо. — Помнишь дневник Шигараки? — произнёс он наконец. Голос звучал тихо, без нажима. Бакуго молча скрестил руки на груди, нахмурившись. — Ещё бы, — ответил он, чуть грубее, чем хотел. — Не так просто забыть то, что там было. — Пора тебе узнать, кто стал второй причиной, — Мидория коротко кивнул. Воздух между ними будто стал гуще. Фонарь над головой потрескивал, мерцая, будто сам не решался оставаться свидетелем этого разговора. Он сделал шаг ближе — достаточно, чтобы между ними остался всего метр. Его взгляд стал серьёзнее, почти холодным, когда он произнёс: — Именно с ним нам предстоит встретиться через месяц. На площадке. На короткое мгновение внутри Бакуго будто что-то щёлкнуло. Он даже не понял, как его пальцы сжались в кулаки. Тёплый воздух внезапно стал холодным, неприятно липким. — Мисато Танака. Не будет так просто, как в прошлый раз. Нао был человеком, чья уязвимость была очевидна: он зависел от окружения, от тех, кто его толкал. С Мисато иначе — у него репутация, связи и умение держать себя. Он всегда был в центре внимания и ни перед чем не останавливался. Слова упали между ними тяжело как металл. Бакуго отвёл взгляд, будто пытаясь осмыслить услышанное, но мысли скользили, не даваясь в руки. Он чувствовал, как в груди нарастает странное чувство — смесь раздражения, тревоги и какой-то тянущей, почти болезненной настороженности. Он не хотел показывать этого. — Прекрасно, — хмыкнул он, делая шаг вперёд. — Значит, будет весело. Мидория вскинул бровь, но уголок губ чуть дрогнул — не то усмешка, не то признание. — Рад, что воспринимаешь с энтузиазмом, капитан. Бакуго скосил на него взгляд, фыркнув: — Заткнись, Деку. Веди уже, если решил втянуть меня в очередную свою гениальную затею.

***

Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, будто отрезав уличный воздух и остатки дневного шума. Внутри дома стояла звенящая тишина — та самая, что не просто заполняет пространство, а давит, оседая на плечах. Бакуго машинально скользнул взглядом по прихожей. Всё здесь было таким же, как в прошлый раз. Ни запаха ужина, ни звука телевизора, ни следа жизни. Лишь приглушённый свет лампы, падающий на пол, и холод стен, отдающих пустотой. Он нахмурился. Этот дом будто не принадлежал живому человеку. Скорее — укрытию, где кто-то живёт лишь телом, но не душой. Мидория прошёл вперёд, привычно разувшись и жестом показав следовать за ним. Шаги по коридору отдавались тихим эхом, как в пустом зале. За окном тянуло сыростью — пасмурное небо ещё не решилось разразиться дождём, но воздух был пропитан им до краёв. От редких машин проезжающих вдали по потолку пробегали блеклые блики фар, будто вспышки воспоминаний. Когда они вошли в комнату, Кацуки почувствовал то же, что и тогда: будто воздух стал гуще. Комната Мидории почти не изменилась — всё было на своих местах. Кровать у стены с идеально заправленным тёмным покрывалом, рабочий стол с ровно сложенными тетрадями, открытая полка с книгами и папками. И всё же — сейчас казалось, что стало холоднее. Может, из-за серого неба, или из-за того, что они знали, о чём пришли говорить. — Садись, — коротко бросил Изуку, проходя мимо и легко опускаясь на кровать. Он вытянулся, закинув руки за голову, глядя в потолок. Движения — спокойные, как будто не было ни усталости, ни напряжения. Только глаза выдавали усталое сосредоточение. Бакуго, не комментируя, опустился на тот же стул, что и в прошлый раз. Материал под ним тихо скрипнуло — будто тоже узнал его. Он чуть наклонился вперёд, опёршись локтями о колени, и следил за тем, как Деку вытянул руку к ящику стола. Движение — привычное, уверенное, будто отрепетированное сотни раз. Из ящика показалась знакомая тетрадь — тот самый дневник Шигараки.  Потёртая обложка, края страниц пожелтели от времени и прикосновений. Мидория, не вставая, протянул её Бакуго, взгляд его был спокойным, но в нём чувствовалось что-то настороженное, будто он передавал не просто вещь — а нечто, требующее осторожности. — Здесь его вторая часть, — произнёс он, тихо, почти равнодушно, но с оттенком усталого веса в голосе. — Тот самый отрывок, где он пишет о Мисато. Кацуки молча взял дневник. Мидория лежал спокойно, глаза его скользнули к окну — там, где за стеклом моросил мелкий дождь, и редкие капли оставляли на стекле извилистые дорожки. Он не смотрел на Бакуго, не торопил, не комментировал. Только тень лёгкой улыбки мелькнула у него на губах — усталой, тихой, он уже знал, что тот найдёт в этих страницах. А Бакуго, сидя на стуле в этом гулком, почти безжизненном пространстве, чувствовал, как воздух словно пропитан чужими словами — теми, что ещё не прочитаны, но уже чувствуются кожей. «Прошёл месяц с последней записи. Я долго не знал, о чём писать. Казалось, любое слово было бы лишним. Вряд ли тебе интересно, чем я завтракал или по каким предметам меня снова завалили, всё это какая-то пыль, оседающая на днях, которые ничем не отличаются друг от друга. Жизнь стала однообразной, бесцветной, безвкусной. Я не скажу, что это плохо, просто… слишком тихо. Слишком спокойно. Так спокойно, что от этого делается не по себе. Будто чего-то не хватает. Помимо тебя. Из всего, что хоть немного выбивается из этой монотонности — разве что история с Даби. Он, несмотря на то, что скоро уедет, вытащил все наши инструменты и перетащил в свой гараж. Сказал, что там мы сможем репетировать без проблем, без лишних глаз и ушей.  Конечно, это стоило ему очередной ссоры с отцом — тот, как всегда, в ярости. Но Тойя выкрутился. Пообещал, что взамен пойдёт на свидание с дочкой его друга. И что ты думаешь? Он даже не возмутился. Только усмехнулся и сказал, что первое свидание ни к чему не обязывает. Наверное, только он может так просто говорить о вещах, которые для других стали бы катастрофой. Так что можешь радоваться — теперь твой отец не доберётся до «детки» и не расколет твою очередную гитару о стену. Стоило видеть, как мы вламывались к тебе домой, через второй этаж и залезали в окно. Повезло, что отца не было дома, потому что мы, в попытках перелезть, разбили горшок с каким-то цветком и нам пришлось заметать следы пребывания. Заранее просим прощения. Как вернешься, подарим другой». Бакуго медленно поднял голову и глянул на Мидорию. Тот всё так же лежал, руки за головой, лицо ровное. Кацуки не сказал ни слова. Его губы сжались в тонкую линию, дыхание чуть сбилось. Это не просто факт из чужой жизни — это часть человека, с которым он всё чаще пересекается. Отношения с отцом. Сложные, напряжённые, многослойные. Ему хотелось сказать что-то едкое, чтобы вернуть привычную дистанцию, накрыть это знание и убрать его прочь. Но слова слиплись в горле. Он рассматривал Мидорию — тот профиль под лампой, тёмные ресницы, линия челюсти, пальцы, лениво сцепленные за головой. А затем, снова вернулся к строкам: «То, о чём я сейчас напишу, тебе, возможно, не понравится. Химико — связалась с Мисато.  Надеюсь, к тому времени, как ты приедешь, её интрижка подойдет к концу, иначе, этому парню будет несдобровать.  Я пытался вразумить Тогу, открыть ей глаза насколько этот парень скользкий тип. Но ты её знаешь, у неё всегда был плохой вкус на подобное.  Аргументы, по типу, что он меняет девушек как перчатки и просто пользуется тобой, не сработали, скорее, послужили причиной ссоры, поэтому я решил оставить эту затею, просто понаблюдать за ним и в случае чего, предпринять меры. Хотя, я уверен, будь ты на моем месте, уже давно бы вмешался и, возможно, набил морду, учитывая нашу к нему неприязнь, после осеннего бала». Бакуго поднял взгляд от тетради, не сразу сообразив, что именно его задело в прочитанном. Он перечитал, провёл пальцем по неровным буквам — будто пытаясь ощутить, что именно хотел сказать Шигараки. А потом взгляд резко метнулся к Изуку. — Постой, — хрипло выдохнул он, нахмурившись. — Тут сказано, что Тога… встречалась с Мисато? Он произнёс это с лёгким недоверием, словно проверяя. — Я-то думал, ей нравятся девушки. Или я чего-то не понял? Мидория, лежавший на кровати, не торопился отвечать. Он чуть повернул голову, опёрся на локоть и глянул на Кацуки с тем спокойным прищуром, который всегда выбивал Бакуго из равновесия. В уголках губ мелькнула знакомая, почти лениво-хищная усмешка. — А кто сказал, что только девушки? — произнёс он спокойно, тоном, будто обсуждал погоду, — У Химико… широкий вкус, — добавил, чуть насмешливо протянув последнее слово, он чуть приподнял бровь, наблюдая за реакцией Бакуго, — Удивлён? — Когда дело касается вас, психов, уже перестаёшь удивляться, — отмахнулся Бакуго, резко откинувшись на спинку стула. Он фыркнул, пытаясь скрыть раздражение, но в голосе всё равно проскользнула грубая насмешка. Он постучал пальцем по странице, а затем продолжил: — Что за хрень случилась на осеннем балу? Мидория приподнял бровь, чуть потянулся, потом сел ровнее. Его взгляд на секунду ушёл куда-то в сторону, будто он мысленно возвращался к тому вечеру. — Осенний бал, — повторил он тихо, задумчиво. — Мда… весёлое было время. — Он чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего тёплого — только горечь и лёгкий привкус ностальгии, — Тогда мы были в одной команде, с Мисато, — начал он, проводя рукой по волосам. — И, мягко говоря, не ладили. Он всегда действовал грязно. На площадке и в жизни… — Мидория криво усмехнулся. — Скользкий, самодовольный тип. Он сделал короткую паузу, взгляд опустился вниз, к дневнику. — Мы с Шигараки его терпеть не могли. Но тогда на балу всё вышло из-под контроля. Бакуго молча наблюдал, как у Деку в глазах мелькнуло что-то хищное — не злость, нет, скорее напряжённое воспоминание, которое всё ещё отзывалось в нём тяжестью. — Тот вечер… он перебрал, — продолжил Изуку. — Сначала просто нёс чушь. Потом начал приплетать мою семью. Шигараки не выдержал — ударил первым. Всё закрутилось мгновенно. Он — ему, затем подключились дружки Мисато, и понеслось. Повезло, что всё это происходило на улице, а не в зале — иначе бы нас всех к чёрту исключили. Он хмыкнул, откинувшись обратно на кровать. — А потом, как обычно, всё быстро затихло. Остались только синяки… и, видимо, эта строчка в дневнике. Химико, должно быть, до сих пор не в курсе тех событий, поэтому и не понимала, почему Томура так реагировал. Бакуго какое-то время молчал. Локти на коленях, ладони сцеплены в замок. Парень не решился отвечать, может, просто не знал, что сказать или же не хотел углубляться в подробности, ведь тогда, как ему кажется, он переступит ту черту, которую начертил между ним и Деку.  «Прошла неделя. Всё завертелось само собой, словно кто-то невидимый раскрутил водоворот и оставил меня смотреть, как в него втягивает всех по очереди. Я пытался держаться в стороне — ни вмешиваться, ни судить, просто довериться выбору Химико. Но всё изменилось несколько дней назад. Я стал свидетелем разговора Танаки с ребятами из его класса — за школой. Они смеялись, а он… рассказывал. Грязно, мерзко, будто гордился каждым словом. Описывал Химико, её смех, её тело, каждую деталь, словно это была не она — а вещь, игрушка, добыча, которой можно хвастаться. В тот момент внутри меня что-то щёлкнуло. Не помню, как это произошло. Всё будто поглотил туман — и я уже стою над ним. Кулаки в крови, лицо Мисато размазано. Я чувствую запах железа, крики — кто-то орёт, кто-то тянет меня за плечи, собственное дыхания глубокое, рваное. Будто я выдохнул всё, что во мне было. За моими действиями последовало наказание. Меня исключили из команды на месяц и следующий матч со школой Исаки я пропускаю». На мгновение Кацуки замер. Пальцы, сжимавшие края тетради, чуть побелели, когда взгляд вновь вернулся к последней строчке. «Исаки» — его средняя школа. Он перечитал слово снова, будто не веря глазам. И вдруг всё словно щёлкнуло в голове. Пазл сложился. Тот самый матч. Тот день, который он, казалось, давно оставил позади — выжженный, стёртый из памяти. Бакуго резко моргнул, будто перед глазами вспыхнуло прошлое. Паркет, блеск прожекторов, стук мяча, крики с трибун. Он помнил, как пот струился по вискам, как гул арены будто выдавливал воздух из груди. Мяч летит, будто в замедленном кадре, — через их защиту, через сетку кольца. Глухой удар о паркет. И звенящая тишина после свистка судьи. Поражение. Теперь всё становилось на свои места. Вот почему, когда он увидел этого парня во дворе школы, его будто кольнуло изнутри — смутное, неприятное узнавание. Лицо, манера, взгляд — всё вызывало отторжение, но тогда Кацуки не смог понять почему. А теперь понял. Это был тот самый Мисато Танака. Парень, из-за которого его команда проиграла.  — Вот почему я не видел Шигараки раньше, — тихо произнёс Кацуки, не отрывая взгляда от страницы. Голос прозвучал глухо, будто сказанное тянуло за собой что-то тяжёлое, застарелое. Мидория едва повёл взглядом. — Так значит, ты уже дошёл, — отозвался он спокойно, даже слишком. Тон был ровный, без намёка на эмоции, но Кацуки видел — уголок губ дрогнул, пальцы, лежавшие на одеяле, чуть напряглись. Он держал лицо. Как всегда. Бакуго хотел что-то сказать — может, колко, может, в ответ, — но лишь шумно выдохнул, опуская глаза обратно в дневник. Он снова углубился в строчки. «Я знаю, мы никогда не любили баскетбол, не были фанатиками, но мне нравилось ощущение, которое приносила игра, те мгновения, которые ни с чем не сравнятся, когда ты выкладываешься на максимум, забываешься на площадке, идешь к одной цели с командой, плечом к плечу. Поэтому, в тот момент мне стало по-настоящему одиноко, это чувство пробрало всё моё тело, с головы до пят, а вишенкой на торте стал взгляд Мисато. Он был доволен, его мерзкая ухмылка требовала добавки, но я не мог этого позволить. Позже, я узнал, что новым капитаном стал этот придурок. Будто бы всё складывалось в его пользу, будто бы он хотел, чтобы так произошло, искал лишь повод сместить и лишить меня моей команды». Бакуго перевернул страницу, с характерным шелестом, следующие строчки, как он успел заметить, были написаны через какой-то промежуток времени. «Я снова забил на дневник, потому что, действительно не знал о чем писать, не знал, чем заняться. Раньше баскетбол занимал значительную часть моего времени, ты занимал часть моего времени, музыка тоже занимала. А сейчас, я лишился всего того, что делало жизнь чуть лучше, чем она была.  Химико поддерживала, была рядом, пока я ждал момента возвращения. Но, когда он наступил, ребята уже были не те. Отдалились, больше чем после инцидента с Нао. Теперь всем заправлял Мисато, команда следовала за ним, а я лишь стал фоном, который чаще сидел на лавке запасных, чем выходил на площадку.  Конечно, этот мудак, не упускал возможности отомстить. Прятал мои вещи пока был в душе, запирал в раздевалке, черт, даже подговаривал ребят, чтобы те не давали мне пас, будто бы на меня нельзя положиться. Звучит смешно, да? Те люди, которые были близки, так просто отказались. Скажи мне кто-то пол года назад, что все будет именно так, я бы не поверил. Неужели, они забыли через, что нам пришлось всем вместе пройти?  Одним словом, нахождение в команде, стало невыносимым и я забил. Просто перестал стараться, перестал выкладываться. Завтра, у нас вечеринка, по случаю победы. Все идут к Мэй Ямамото. Я знаю, что ты скажешь, она же психованная, как и её отбитые вечеринки. Я отвечу, так и есть. Но, знаешь, мне хочется хоть что-то испытать, чтобы понять, что я еще живу, а не существую. Поэтому после, я обязательно напишу о своих впечатлениях». Бакуго медленно оторвался от страниц, возвращаясь из чужой жизни, в которой только что побывал слишком глубоко. Слова, выведенные небрежным, но уверенным почерком не просто читались — чувствовались. Он не ожидал, что записи Шигараки смогут задеть. Но они задели — сильно, неприятно. Каждая строчка звучала, как крик, застрявший между словами. То, как Томура писал о команде, о чувстве утраты, о том, как его вытеснили — это было не просто воспоминание. Это было чужое одиночество. Он казался ему теперь не просто чужим парнем из дневника. Шигараки был живым — со своими ошибками, вспышками, срывами, с этим отчаянным желанием почувствовать хоть что-то, когда внутри всё давно выжжено. И именно это чувство — потерянности, которое пробивалось сквозь строки, — задело сильнее всего. Бакуго провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себя тяжесть. Кацуки перевернул страницу — и заметил неровный край, словно кто-то вырвал лист в спешке. Бумага была порвана неаккуратно, по краю остались тонкие волокна, будто царапины. Он на мгновение задержал взгляд на этом месте. Парень не знал почему, но инстинкт подсказывал: на том листе было что-то важное. Что-то, что Шигараки не хотел оставить. Он пролистнул дальше — и наткнулся на продолжение. Почерк дрожал, буквы плясали, будто их писал человек, которому трудно было держать ручку в руках. Чернила где-то расплылись, где-то буквы перетекали одна в другую. Строки выглядели… больными. «После вечеринки всё пошло к черту. Не надо было идти. Не надо было слушать Мисато. Я идиот, идиот, идиот, идиот, идиот, идиот, идиот, идиот. Жалкий, слабый идиот. Хочется, чтобы просто… перестало. Чтобы тишина. Чтобы в голове не шумело, не горело. Чтобы я не чувствовал себя таким пустым. Я же просто хотел забыться, Изуку. Хотел, чтобы хоть на миг всё ушло.  Кажется, теперь я тебя понимаю. Ты чувствовал тоже самое? Ответь…  Но ты не ответишь мне, да? Хочу, чтобы всё прекратилось. Чтобы перестать думать. Чтобы не помнить. Чтобы просто — не быть. Ты ведь чувствовал это, да, Изуку? Когда принимал. Это ощущение — будто мир становится далеким, а внутри остаётся только тишина. Одна лишь мысль об этом — заставляет тянуться снова. Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости…» Буквы плыли, будто в них пропиталась чужая боль. Каждая строчка била по нервам — неровная, надломленная, пропитанная отчаянием. Он выдохнул, но воздух словно застрял в лёгких. Внутри стало холодно, как будто кто-то сжал его сердце ледяной рукой. Слова «идиот, идиот, идиот…» — повторялись перед глазами, как гулкое эхо и сам Шигараки до хрипа шептал это себе в пустоте. Бакуго почувствовал, как мурашки прошлись по спине, медленно, словно капли воды скатывались по коже. Каждое «прости» выглядело всё слабее, слова теряли смысл, рассыпались на пыль. Комната, шум с улицы — всё ушло на задний план. Остались только эти строчки и гул в висках. Он не мог отвести взгляд. Фраза «Ты ведь чувствовал это, да, Изуку?» прожгла изнутри. Она звучала слишком живо, Шигараки шептал прямо в ухо, дрожащим, сорванным голосом. И от этого у Кацуки внутри всё перевернулось. Мурашки ползли вверх по шее, по рукам, и где-то внутри зарождалось чувство, которое он не мог ни назвать, ни вытолкнуть. Это не была просто жалость. Это было — ужасное, липкое осознание, что человек, которого он знал только через обрывки чужих слов, кричал, но никто не услышал. Бакуго закрыл дневник, но пальцы не сразу отпустили обложку. Он сидел уставившись в пол, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, а в голове звенит последняя строчка — «Прости, прости, прости, прости…» И чем дольше он её слышал, тем сильнее хотелось просто заткнуть этот голос, потому что в нём было что-то слишком живое. Слишком человеческое. Мидория не издавал ни звука — просто встал рядом, прислонившись к подоконнику. Казалось, он не читал, но знал. Знал, что там написано, что сейчас чувствует Кацуки, что именно пронзает его изнутри. — Ты… — тихо произнёс Изуку, и его голос прозвучал ровно, почти спокойно, но под этим спокойствием что-то дрогнуло, — видимо, дочитал. Кацуки медленно поднял взгляд. Мидория смотрел в окно, словно говорил не ему. Его лицо было безэмоциональным, губы чуть поджаты, но глаза… Бакуго заметил, как уголки ресниц дрогнули — еле заметно, почти неуловимо. — Ага, — блондин вздохнул, едва заставив себя произнести хоть что-то. Пальцы, покоящиеся на подоконнике, чуть дрогнули — словно от слабого ветра. Затем он выдохнул коротко, как будто этот воздух был ему в тягость. — Почему он… — Бакуго на секунду запнулся, собираясь с мыслями, — Почему не попросил о помощи, почему всё, что он делал, это лишь писал? — Иногда… люди не дают себя спасти, —  Мидория опустил взгляд, — Никто не знал, что творилось у него в голове. Эта фраза ударила сильнее, чем всё, что было написано в дневнике. Кацуки почувствовал, как внутри всё снова сжалось, а в груди будто что-то оборвалось. Мидория отвёл взгляд. — Шигараки просто хотел, чтобы кто-то понял, — сказал он почти шёпотом. — Но, видимо, я понял слишком поздно. После этих слов повисла тишина. Такая тишина, в которой слышно, как тикают настенные часы, и как Бакуго невольно сглатывает воздух, будто возвращаясь в реальность. — Ты не мог знать, — сказал он неожиданно тихо, почти глухо, но в этой тишине каждое слово будто прорезало воздух, — Сам же сказал. Бакуго даже не сразу понял, что это произнёс именно он. Голос был чужим — непривычно ровным, без злости, без привычной колкости. — Не вини себя, Деку. Мидория резко поднял голову. На лице мелькнуло удивление — настоящее, живое. Он не ожидал. Губы чуть приоткрылись, будто хотел что-то сказать, но не смог. Секунду просто смотрел на Кацуки, не веря. А потом в его взгляде появилось что-то мягкое, непривычное. Ни усмешки, ни язвительности — просто тёплое, тоскливое понимание. Он отвёл взгляд, тихо фыркнул, как будто хотел вернуть себе привычный тон: — Я тебя не узнаю. — Не зазнавайся, — буркнул Кацуки, нахмурившись, но угол его губ чуть дрогнул. Мидория тихо усмехнулся — беззвучно, но от этой усмешки напряжение в комнате немного спало. Взгляд Бакуго вновь вернулся к дневнику — к вырванному краю страницы. — Тут была ещё запись, — произнёс он, нахмурившись. — Лист выдрали. Он провёл пальцем по неровному краю бумаги, будто надеясь, что слова каким-то чудом проступят на следующей. — Что бы там ни было, это случилось после вечеринки, — его голос стал ниже, — Что-то пошло не так. Мидория нахмурился, на мгновение задумавшись. Оторвался от подоконника, подошёл ближе, заглянул в дневник через плечо Бакуго. — Единственный способ понять, что именно произошло и отомстить Мисато — это… — …заглянуть на следующую вечеринку Мэй, — мрачно закончил за него Кацуки. Их взгляды встретились. В этом взгляде было всё — настороженность, раздражение, и что-то вроде взаимного согласия, будто оба понимали, во что собираются влезть. Мидория чуть наклонил голову, уголки губ дрогнули в слабой усмешке: — Отлично. Значит, идём на вечеринку. Бакуго усмехнулся, коротко, без радости: — Прекрасно. Опять ты втягиваешь меня в дерьмо.

***

Утро выдалось на удивление хорошим — тем редким весенним теплом, когда солнце будто обнимает, но ещё не жжёт, а воздух прозрачен и пахнет чем-то свежим, новым, как будто город только что проснулся. Бакуго шёл по улице, засунув руки в карманы, и ритмично покачивал плечом в такт музыке из наушников.  Life Is a Highway — Rascal Flatts Бас пробивался сквозь шум ветра, перемешиваясь с далёкими звуками проезжающих машин и перекличкой птиц, что садились на провода вдоль дороги. Асфальт усыпан бледно-розовыми лепестками сакуры, на небе лёгкие облака, а стоит опустить голову чуть ниже ветви деревьев. Ветер то и дело подхватывал их, и лепестки кружились в воздухе, цепляясь за волосы, одежду, — и на мгновение казалось, будто весь мир замедлил шаг. Кацуки фыркнул, убрав одну руку из кармана, чтобы сбросить с плеча прилипший лепесток. «Весна, мать её…» — пробормотал он, но в уголках губ всё же мелькнула тень улыбки. Пусть и не признаёт, но день был чертовски хорош. Слишком хороший для тех мыслей, что всё ещё не отпускали после вчерашнего. Он свернул за угол, прошёл мимо живой изгороди, из-за которой виднелась аккуратная крыша дома Тодороки. Уже издалека слышались приглушённые голоса — кто-то смеялся, кто-то возился у крыльца. Музыка в наушниках стихла, когда он вытащил один наушник и подошёл ближе. На звонок дверь открылась почти сразу. На пороге стоял Шото. — О, Бакуго, — слегка удивлено начал хозяин дома, — Рад, что пришёл. — У меня не было выбора, — буркнул парень и прошёл мимо, даже не глядя в его сторону. Дом был наполнен приглушённым шумом — гулом разговоров, музыкой где-то из глубины гостиной. Все уже были здесь — привычная компания, расслабленная. Бакуго на мгновение замер в дверях, чувствуя, как на него оборачиваются взгляды. — Эй, — первой подала голос Джиро, поднимая бровь, — ты что, сегодня без Мидории? — Странно, — подхватила Мина, — обычно вы же вместе. Бакуго цокнул языком, сунул руки в карманы и отрезал хрипло, с привычной раздражённой интонацией: — А он что, мой поводырь, по-вашему? Не ходим мы вместе, — кинул парень проходя дальше, будто разговор его совершенно не касался. Но, бросив взгляд в окно, он всё же отметил про себя — небо и правда стало ярче, воздух теплее, а внутри дома пахло чем-то тёплым, почти уютным. Впервые за долгое время, это утро не казалось тяжёлым. Даже если Деку опять явится в последний момент, как и всегда. Бакуго прошёл по коридору, ведущему к кухне, и остановился у двери, откуда доносился лёгкий гул голосов и шуршание упаковок. Запах снеков и лимонада висел в воздухе, вперемешку с чем-то домашним — неуловимым уютом. Когда он вошёл, его взгляд поймал знакомую чёрно-жёлтую макушку. Денки стоял у стола, с серьёзным видом насыпая чипсы в миски, как будто готовился к экзамену. Но внимание Бакуго сразу же привлекло не это — а фигура рядом. Тонкие пальцы с чёрным лаком ловко пересыпали снэки, и едва она подняла голову, светлые глаза с прищуром сверкнули — Химико. Он замер на мгновение, а потом, нахмурившись, процедил: — А она тут какого чёрта делает? Денки дёрнулся, чуть не рассыпав всё, что держал, а Химико лишь лениво обернулась. Уголок её губ приподнялся, как будто она ожидала именно такой реакции. — Тебе тоже привет, — протянула она, голосом мягким, почти певучим, будто нарочно. — Расслабься, я здесь не ради тебя. Поставив на стол очередную миску, она добавила спокойно, даже с ноткой скуки: — Меня пригласили Тодороки и Изуку. Бакуго закатил глаза, цокнув языком. Он прошёл к холодильнику, достал бутылку воды и глотнул прямо из горла. Химико хмыкнула, заметив его раздражение, но ничего не сказала. Денки, видимо, решив спасти ситуацию, улыбнулся как можно доброжелательнее: — Эй, чувак, а Мидория вообще где? Должен же был с тобой прийти. Кацуки приподнял голову, и взгляд его стал опасно холодным. — Нет, не должен. Кухня замерла. Только звук хрустящей упаковки нарушал паузу, пока из гостиной не донёсся голос Киришимы: — Чего, серьёзно? А я думал, вы, как обычно, вместе. Бакуго резко обернулся к проёму, где тот стоял, облокотившись на косяк, и взорвался: — Почему, мать его, все думают, что мы ходим, как сиамские близнецы?! Киришима поднял руки в жесте примирения, усмехнувшись: — Эй, я просто спросил! Химико при этом не удержалась от усмешки, склонив голову набок. — Может, потому что вы ведёте себя, будто на семейных правах? — сказала она нарочито невинно. Кацуки сверкнул на неё глазами. — Смотри, чтобы я не показал тебе, какие у меня «права». — Угрожаешь девушке? — с фальшивым возмущением протянула она, прижимая ладонь к груди. — Нехорошо, Бакуго. Особенно той, что пришла поддержать друзей. Он фыркнул. — Это классное мероприятие, а ты, если память мне не изменяет, не из нашего. — А разве для поддержки нужны формальности? Денки прыснул от смеха, спешно отворачиваясь, делая вид, что увлечён нарезкой лайма. Но Химико, довольная произведённым эффектом, только усмехнулась, бросив ему взгляд из-под ресниц. — Знаешь, тебе не идёт злость, особенно когда она на самом деле от неловкости. Он молча открыл шкаф, достал ещё одну миску и поставил её перед ней чуть громче, чем следовало. — Просто делай, что пришла делать, — пробурчал он, — и не лезь под руку. — Слушаюсь, капитан, — тихо усмехнулась она, вытряхивая очередной пакет чипсов. Аромат соли и приправы наполнил кухню, и, несмотря на обмен репликами, всё постепенно перешло в привычный ритм подготовки — лёгкий шум, смех из гостиной, солнце, заливающее комнату золотом. Но где-то под этой внешней спокойной оболочкой у каждого пряталось своё — раздражение, интерес, лёгкое напряжение. Химико собрала с кухонного стола последние миски, ловко расставляя их в руки. Она вышла легко, почти бесшумно — только звон посуды и запах приправ остался после неё. Дверь за ней мягко закрылась, и в кухне повисла тишина. Солнечный луч пробился сквозь штору, ложась полосой на пол между ними, и в этом странном спокойствии вдруг стало слышно, как капает что-то из-под крана. Денки прислонился к столешнице, доставая из ящика салфетки, а Бакуго молча наблюдал за ним из-под лба. Он не знал, с чего начать, но мысль, застрявшая в голове с самого разговора во дворе школы, не давала покоя. И теперь, глядя, как тот вроде бы беззаботно раскладывает стаканчики, он снова почувствовал то колкое беспокойство, которое не отпускало. — Эй, — выдохнул он наконец, чуть глуше, чем обычно, Денки поднял голову. — Ты... — Бакуго чуть помедлил, словно слова были лишними, — ...как там? С родителями. Всё норм? Денки на мгновение замер, будто не ожидал вопроса. Потом улыбнулся. Не натянуто — по-настоящему. — Всё хорошо, чувак. Правда, — Бакуго чуть нахмурился, не совсем удовлетворённый простотой ответа, — Серьезно, — спокойно ответил Каминари, поставив миску в сторону. Он повернулся к нему лицом, облокотившись спиной о стол. Свет от окна упал ему на волосы, делая их почти белыми. — Мы недавно с отцом разговаривали. Нормально всё. Мама вроде даже... улыбается чаще. Бакуго молча посмотрел на него. Глаза Денки были спокойными, открытыми. Он кивнул, коротко, сдержанно. — Ладно. Если что — не тупи, ясно? Снаружи донёсся смех — видимо, Химико уже что-то успела отпустить в адрес Тодороки, и тот непринужденно отвечал. Звук шагов, лёгкий гул голосов — жизнь снова вернулась в комнату. Денки взял последнюю миску со стола. — Пошли? — Ага, — кивнул Бакуго, всё ещё немного задумчивый. Воздух в гостиной показался Кацуки немного другим — тёплым, будто пропитанным чем-то живым. Здесь уже вовсю царила своя атмосфера: Джиро, развалившись на диване, смеялась до слёз, закрыв лицо ладонью; рядом с ней Серо пытался сохранить серьёзность, но тоже сдался и тихо хмыкал. В окружении закусок, стояла Химико, делая что-то руками, а напротив неё — Тодороки с тем самым выражением лица, которое могло означать всё что угодно: от полного недоумения до философского осмысления происходящего. — Я же просто сказал, что ананас на пицце — это нормально, — произнёс он с абсолютной серьёзностью. — Нормально!? — воскликнула Химико, возмущённо размахивая руками. — Это кулинарное преступление, Шото! Джиро захохотала громче, а Киришима, стоявший у окна, хлопнул Тодороки по плечу: — Просто прими поражение. Это не та битва, которую ты можешь выиграть. И в этот момент Бакуго поймал себя на том, что улыбается. Не нарочито, не привычно сдержанно — просто уголки губ дрогнули сами собой. В проёме двери внезапно появилась знакомая фигура. Деку.  Кажется, Бакуго заметил его первым — ещё до того, как кто-то из остальных успел обернуться. Будто почувствовал, прежде чем увидел. Звуки вокруг слегка притихли, а свет, пробивавшийся из окна, словно чуть дрогнул. Это длилось несколько секунд, но даже за такой короткий промежуток времени, когда их глаза пересеклись, он ощутил давление в груди, то колкое ощущение, которое преследует его с начала их первой встречи.  Изуку стоял, чуть наклонившись в бок, опершись плечом о дверной косяк, словно даже само его появление было случайным. В полутени, под мягким светом, его лицо казалось спокойным, почти безмятежным, но в уголках губ пряталась привычная насмешливая улыбка. — Начали без меня веселиться? — протянул он лениво, махнув рукой так, будто просто проходил мимо. Голос прозвучал легко, даже игриво. На секунду в комнате повисла тишина, будто само время на миг остановилось. А потом — одновременно, с разными интонациями, как отголосок долгожданного звука: — Мидория! — Как обычно опоздал! Изуку усмехнулся, потёр шею, будто смущён, но на самом деле — просто играя привычную роль. — Я уж думала, ты не появишься, — фыркнула Химико, скрестив руки. Он перевёл на неё взгляд, и на мгновение их глаза встретились. Улыбка Изуку стала чуть мягче, а в её лице мелькнуло что-то другое — не раздражение и не лёгкая насмешка, а… задумчивость. Словно слова, которые она не сказала, застряли где-то глубже, между воспоминанием и сомнением. Этот взгляд длился всего секунду, но Кацуки его заметил. Он видел, как на миг её зрачки сузились, как пальцы, державшие миску, чуть дрогнули. И в груди у него что-то неприятно кольнуло. — Ну, я хоть раз не приходил? Изуку между тем подошёл ближе, неторопливо, с тем самым шагом, который всегда раздражал Бакуго — будто он никуда не спешит, хотя приходит в самый последний момент. Он молча протянул руку и забрал у него одну из мисок с закусками. — Каччан, — произнёс он с едва заметной усмешкой, — ты как всегда берёшь больше, чем можешь унести. Кацуки коротко фыркнул, прищурился. — Самому-то не стыдно заявляться в последний момент? — Зато эффектно, — спокойно парировал тот, чуть наклоняя голову. — Эффектно раздражающе, — пробормотал Бакуго, отворачиваясь. Но в его голосе не было злости — лишь привычная колкость. Изуку усмехнулся, глядя на него искоса, и на мгновение между ними снова возникло то хрупкое равновесие. Химико, стоявшая в стороне, не сводила взгляда с Мидории. То, как она смотрела на него — не просто с интересом, а с тревогой, тихой и непрошеной, будто в этом парне она видела что-то, чего остальные не замечали. В её глазах мелькало беспокойство, то самое, которое не выражается словами, а выдает себя мелочами — чуть поджатые губы, застывшие пальцы, неловкий вздох. Бакуго поймал это движение боковым зрением. На миг задержал взгляд на ней, но почти сразу отстранился мысленно. «Чёрт с ними обоими». Он не собирался снова лезть туда, где начинались чужие тайны. Хватит. Они все направились в гараж, пройдя через гостиную. Воздух был наполнен тихим гулом разговоров, редким смехом и звоном стекла со стола, где остались стаканы и бутылки. Дверь в гараж вела через узкий коридор — прохладный, пахнущий металлом и пылью, но стоило им войти внутрь, как всё переменилось. Гараж оказался просторным и удивительно уютным. Около стены — ряды музыкальных инструментов: барабаны, гитары, пара микрофонов, усилители, даже старый синтезатор с обшарпанными клавишами. Провода тянулись по полу, словно живые, соединяя всё воедино — будто внутри этой комнаты жил свой пульс. Всё уже было подключено, готово к жизни, к звуку. Перед ними стоял длинный диван, потёртый, но удобный, а рядом низкий столик, на который Мидория и Химико аккуратно поставили миски с едой. Здесь было своё настроение — смесь воспоминаний, свободы и чего-то подростково-честного, когда всё просто, но от этого особенно живо. Пахло деревом, пылью и чем-то ещё — как солнцем, застывшим на металле. — Ладно, народ, — Джиро хлопнула в ладони, звонко, уверенно, и в её голосе сразу появилась энергия. — Все по местам! Она сама заняла позицию у микрофона, взяв в руки акустическую гитару. Каминари уже привычно подцепил ремень бас-гитары и пару раз щёлкнул струнами, проверяя звук. Тодороки молча встал у синтезатора, его пальцы уверенно скользнули по клавишам — короткий аккорд мягко отозвался в стенах. Бакуго опустился за барабаны, чувствуя, как под пальцами отзывается кожа — будто дышит. На диване разместились остальные — Мина, Киришима, Серо, Химико и Мидория. Тога сидела на краю, склонившись вперёд, её взгляд по-прежнему скользил в сторону Изуку — теперь уже настороженно, сдержанно, но всё ещё с тем самым беспокойством. Даже с расстояния Бакуго видел, как напряглись плечи Деку, как грудь поднималась чаще, чем обычно. Он не дрожал, не выдавал себя — лицо было непроницаемым, собранным, почти лениво-спокойным, но глаза… В них мелькало что-то — как тонкая трещина под поверхностью стекла. В этот момент внутри что-то сдвинулось, неприятное, липкое ощущение, как будто сердце сжали чьей-то холодной рукой. Он глубоко вдохнул, но от этого только сильнее почувствовал, как тяжелеет воздух. Что-то было не так. Он не мог объяснить, не мог даже сформулировать. Просто ощущал: в этой тихой, почти уютной обстановке пряталось что-то вязкое, тревожное, невидимое, но ощутимое, как трещина, что медленно ползёт под краской стены. Опустил глаза на барабаны, на свои руки, сжимавшие палочки. «Что за чушь?» — мысленно бросил он, морщась. Он не знал, что именно ломается. Не понимал, в чём дело. И от этого стало не по себе. Парень поднял взгляд — и встретился с глазами Мидории. Тот посмотрел прямо на него, чуть прищурился, едва заметно улыбнулся уголками губ — привычно, спокойно, почти беззаботно. Но в этой улыбке было что-то… другое. В груди Бакуго щёлкнуло тонкое, неуловимое. Он отвёл взгляд, будто обжёгся. Джиро зацепила ремень гитары, посмотрела на каждого из них по очереди — и, встретившись взглядом с Бакуго, кивнула. — Как договаривались Starlight — Muse. Готовы? Первый аккорд раздался, как мягкий вздох — струны Джиро дрогнули, по комнате прошёл лёгкий ток. Бас Каминари отозвался глухо и глубоко, будто пульс, что бился под кожей у всех, кто находился здесь. Тодороки вплёл в эту ритмику холодные, чистые ноты синтезатора — и комната наполнилась эхом, которое казалось живым. Бакуго ударил по барабанам — чётко, точно, сдержанно. Каждый его удар был тяжёлый, уверенный, ровный. Всё звучало в такт, всё слилось в единое целое. И вот Джиро, стиснув гитару, подалась к микрофону. Её голос разнёсся по гаражу — чистый, хрипловато-пронзительный, с той особенной интонацией, в которой была нежность, и нечто неуловимо грустное. Она пела так, будто в каждой строчке пряталась история. И музыка будто обвила всех невидимой нитью. Сердце Мидории споткнулось, сбилось с ритма. Слова били прямо в него — строчка за строчкой, нота за нотой. Он вздохнул, но воздух застрял в груди. Каждый вдох обжигал лёгкие. Изуку не может дышать. Грудная клетка двигалась неровно, больно, отзываясь где-то под рёбрами тяжёлым ударом, слишком быстро.  Far away from the memories Далеко от воспоминаний, Of the people who care if I live or die От людей, которые волнуются, жив я или умер.... Тепло от света ламп и дыхания других казалось удушающим. Он моргнул, хотел выдохнуть, но вместо этого — услышал другой голос. Тот, что жил в памяти. «Ты ведь не забудешь, да? Если я исчезну...» Всё вокруг завернули в плотную вату. Мир стал слишком тесным. С каждым словом что-то трескалось внутри. Виски заломило, дыхание сбилось. Он опустил голову, глядя в пол. Очертания расплылись, будто в жарком мареве. Снова поднял глаза, видя перед собой лишь друга, что когда-то стоял на этом месте. С тем же взглядом — усталым, понимающим, сожалеющим, но тёплым, с теми же пальцами, чуть дрожащими, как будто он снова хотел дотронуться. На мгновение Изуку даже почувствовал — запах того вечера, сухой воздух, шум на фоне, голоса… Мидория резко моргнул. Еще раз и еще. Голос Джиро продолжал — громче, выше. But I'll never let you go Но я никогда не позволю тебе уйти, If you promised not to fade away Если ты обещал не исчезать, Сознание упрямо рисовало другое. Тени на лице, тот же наклон головы. И чем сильнее он пытался отогнать образ, тем отчётливее тот становился. Пальцы дрожат, холодный пот стекал по шее, лип к воротнику. Всё вокруг будто закружилось. Мир начал сжиматься — потолок, стены, воздух — всё давило на грудь. Never fade away Никогда не исчезать... Он сжал ладони, прижал к груди, стараясь удержать себя здесь, в реальности. Хотел вдохнуть, но лёгкие не слушались. Воздух казался густым, как смола. Каждое биение сердца — будто удар изнутри. Ногти врезались, впились в ткань футболки, прорезая тонкую нить под кожей. Царапал себя, неосознанно — в попытке зацепиться за реальность, ухватиться за что-то твёрдое, ощутимое. Чувствуя резкую боль — маленькую, но настоящую, ту, что возвращала на секунду. Не сейчас. Не здесь. Пожалуйста… Пожалуйста… пусть это прекратиться… Мидория зажмурился, тяжело выдохнул, вцепившись пальцами еще сильнее. Он не мог поднять взгляд, но ощущал, как внутри всё рушится — будто хрупкое стекло под натиском воспоминаний. А затем просто и резко, снова осмотрелся, его взгляд метался, ловя образы настоящего, очертания лиц, что находились рядом. Боль — горячая, липкая. Резкий стук барабана, слишком громкий, отрезвляющий, он тащит наружу, маяк указывает дорогу назад.  Мидория почувствовал на себе взгляд. Сильный, пронизывающий, уже такой привычный и в тоже время совсем иной. Парень поднял глаза машинально, словно кто-то сделал это за него. Изуку уже знал кому он принадлежит и не ошибся — Бакуго. Кацуки смотрел прямо на него, внимательно. Во взгляде не было слов и в тоже время в нем было всё: непонимание, тревога, страх, непрошеное, но неизбежное волнение. Мидория понял мгновенно: тот всё видел, видел что он не здесь, а где-то далеко. Замечает как дрожат его пальцы, как по щеке скользнула тонкая капля пота, как он сидит, сжавшись, будто пытаясь удержать себя от распада. Взгляд Кацуки, как удар — резкий, отрезвляющий. Мидория опустил дрогнувшие глаза, стиснул зубы. Пальцы побелели, ногти почти впились в кожу. Всё вокруг качалось волнами. Последние слова песни растаяли, голос Джиро дрогнул, аккорд затих. И на мгновение — тишина, в которой парень слышал только одно — собственное сердце. Больное, неровное, вот-вот сорвётся. Раздалось дыхание своё, чужое, сплетённое в одно. Кацуки поднялся, готовый встать, подойти, сказать хоть что-то. Руки дрогнули, мышцы напряглись. Дверь гаража скрипнула, медленно открываясь. Поток холодного воздуха влетел внутрь, сметая остатки звуков. Все головы повернулись к проёму. Тень в дверях. И Кацуки, не отрывая взгляда от Мидории затаил дыхание. Изуку моргнул и только тогда понял, что руки все еще тяжело дрожат, почувствовал, как в груди — то самое чувство тревоги, теперь сильнее, чем прежде. В тот же миг его тело будто само по себе обернулось. Шум голосов, тихий треск усилителей, лёгкий скрип пола — всё исчезло, мир стал вязким.  Его глаза мгновенно расширились. В проёме стояла высокая фигура, бледная кожа со взглядом, в котором всегда горело что-то игривое, слишком знакомое — Даби. Гость вошёл неторопливо, будто просто заглянул. Первым делом он расплылся в дружелюбной улыбке, глядя на Химико, когда та ринулась к нему на встречу. Он обнял, крепко, всем телом. Девушка из-за существенной разницы в росте обхватила того руками за талию. — Ну, привет, — хрипло бросил он, отдаляясь, но по-прежнему держа за плечи подругу, — Я хотел вам устроить сюрприз, но когда услышал звуки музыки, не удержался и заглянул. — Тойя, я думала ты только на летних каникулах приедешь, — Химико не скрывала радости, её глаза сияли так, будто перед ней стоял не старый друг, а человек, которого она ждала долгие годы. — Ага, — хрипло усмехнулся Даби, отмахиваясь, но с лёгкой теплотой в голосе, — Просто рашил не упускать возможность, — подмигнул он, и Химико рассмеялась, легко ткнув его кулаком в грудь. Парень повернулся к Шото, ненадолго застыв, а затем прервал молчание, которое тянулось дольше обычного. — Эй, смотри-ка… ты опять подрос? — в его голосе послышалось что-то мягкое, почти братское. Он подошёл, легко потрепал Тодороки, что пошел навстречу, по голове, нарочно растрепав аккуратные волосы, — Хотя до меня тебе еще далеко. — Учитывая, что я еще росту, а ты нет, думаю это произойдет раньше чем ты представляешь, — спокойно ответил он, и это вызвало короткий смешок у остальных. Даби тихо рассмеялся, качнув головой: — Всё такой же ледышка. Рад, что не растаял за это время. Тодороки фыркнул, отвернувшись, но не смог скрыть, как глаза на секунду потеплели. — Ладно, а вы, похоже, тут целый оркестр собрали, — Даби, отстранившись от брата, обвёл мимолетным взглядом комнату, в которой инструменты отражали мягкий свет ламп. Он произнёс это с той самой смесью насмешки и любопытства, которая всегда заставляла людей невольно улыбаться. — Ах да, — спохватился он, чуть приподняв подбородок, — Я-то пришёл без приглашения. Меня зовут Тойя, — сказал он, с лёгкой полуулыбкой. — А, так это и есть твой брат! — воскликнул Киришима, — слышал про тебя кучу историй! — Надеюсь, только хорошие, — с ленивой усмешкой отозвался Даби, обводя остальных взглядом. А затем невольно оглядывая помещение более внимательно, скользнув к дивану, он наткнулся на знакомый цвет волос, зеленый, не такой яркий как прежде. Секунда. Долгая, режущая, как рвущаяся струна. Улыбка сползла с лица Даби. Глаза, обычно лениво-насмешливые, замерли — стеклянные, неподвижные. И в тот момент, когда встретились с чужими — вся лёгкость, вся игра в “старых друзей” рассыпалась, будто кто-то выключил свет. Изуку поднялся с дивана, будто его вытолкнуло изнутри. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как дрожит дыхание. Сердце бешено колотилось в груди — рвалось наружу, чтобы не чувствовать. Он хотел сказать хоть что-то — но горло перехватило. Всё внутри него кричало: не сейчас, не здесь, не он. Он не ожидал, не был готов. Ощущение, будто земля под ногами качнулась, а воздух стал слишком плотным, чтобы дышать. Всё вокруг потеряло контуры. Лица друзей размылись, краски стали тусклыми. Только взгляд Даби — узнающий, неверящий, растерянный — стоял перед глазами, как ожог, возвращая Изуку туда, откуда он всеми силами пытался выбраться. Он не хотел этого — не хотел снова помнить, не хотел снова чувствовать. Но тело не слушалось. Бакуго наблюдал за ним, не сводя взгляда. Ещё до того, как Мидория поднялся, Кацуки почувствовал, что с ним что-то не так — тот странный, почти неуловимый зов тревоги. Когда взгляд Изуку встретился со взглядом Даби — Кацуки понял. Понял по тому, как дрогнули пальцы, по тому, как в лице не осталось ни капли цвета. Даби осторожно шагнул ближе, будто не веря, что действительно видит его. — Изуку?.. — тихо произнёс он, хрипло, непривычно мягко. Этого звука хватило, чтобы в Мидории всё оборвалось. Он не ответил, просто стоял, едва удерживая равновесие. Все обернулись, устремив взор. Бакуго не выдержал. Он резко поднялся, стул с глухим звуком отодвинулся назад. Одним движением оказался рядом с Деку, крепко схватил его за запястье. Тепло. Резкое, почти горячее. Ладонь обхватила его запястье — твёрдо, уверенно. Мир, дрогнув, словно поймал фокус. — Пошли, — низкий, знакомый голос разрезал шум, он говорил тихо, так чтобы слышно было лишь ему, — нужно выйти. Всё, что чувствовал Мидория — это жар пальцев на коже, стук собственного сердца, что вдруг стал чуть ровнее, чуть реальнее. Его вывели из оцепенения — не словами, не силой, а самим фактом присутствия. Пальцы Кацуки крепко держали, не больно — просто надёжно, не позволяли упасть туда, в темноту, что уже тянулась изнутри. — Нам нужно ненадолго отлучиться, — бросил он остальным, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Изуку дёрнулся, но не сопротивлялся — взгляд всё ещё был прикован к Даби, в котором смешались страх, боль. Мидория позволил вести себя — как будто всё тело само выбрало движение. Старший Тодороки сделал шаг вперёд, собирался что-то сказать, но Кацуки метнул на него взгляд — короткий, хищный, предупреждающий. Тот замер. Под ошарашенные глаза друзей — Джиро с приоткрытым ртом, Химико, будто застыла, Киришима и Мина переглянулись — Бакуго почти силой вел Мидорию. Они прошли мимо дивана, мимо лиц, мимо Тойи, теперь потухшим, почти растерянным. Шаг за шагом, он ощущал, как напряжение внутри понемногу отпускает, как дыхание становится чуть глубже. Дверь гаража за ними тихо закрылась, оставив остальных в неловкой, звенящей тишине. В коридоре, где свет падал мягче, а воздух казался чище, всё вокруг снова стало осязаемым. Звук их шагов, тихое потрескивание лампы, шершавость пола под ногами. Только рука Бакуго по-прежнему держала его, и это странное, тёплое ощущение будто тянуло обратно к жизни. А внутри Кацуки пульсировал один-единственный звук — стук сердца Изуку, который он всё ещё ощущал под своей ладонью. И глухое, грызущие предчувствие, что это — только начало. Он не отдёрнул руку. Даже когда они уже вышли за дверь и остановились в конце узкого коридора, где свет из гостиной уже не доставал.  Бакуго стоял вплотную, не отпуская его запястье. Его пальцы по-прежнему сжимали кожу — не с силой, а так, словно он сам не замечал, что продолжает держать. Дыхание сбивалось — не от усталости, а от какой-то необъяснимой тревоги, нарастающей изнутри, как давка в груди. — Что за хрень сейчас с тобой была, а? — наконец выдохнул он, почти сорвавшись. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой, как будто слова вырвались сами, прежде чем он успел их обдумать. Изуку молчал. Лишь смотрел. Зелёные глаза — уставшие, чуть расширенные, с затухающим светом, — уперлись прямо в него, и от этого взгляда Кацуки стало только хуже. В нем не было злости. Не было раздражения. Только какая-то тихая пустота, похожая на рану. Он хотел что-то сказать, но Изуку опередил. — Не понимаю, о чём ты, — ответил тот, ровно, без надрыва, будто всё это касалось кого угодно, только не его. Кацуки знал ложь, когда слышал её. Он почувствовал, как напряглись мышцы под его пальцами, и, не сдержавшись, сжал сильнее. — Не начинай, — буркнул он, резко отворачиваясь, чтобы не дать вырваться раздражению. Секунду постоял, стиснув зубы, потом выдохнул, глядя в сторону. — Не хочешь говорить? Без проблем. Больно надо. Он отпустил его, коротко, будто отрезал. Тепло чужой кожи исчезло, оставив после себя пустое место и странное чувство, будто отпустил не руку — а что-то более важное. — Просто держи себя в руках, Деку, — добавил он уже тише, как будто это было единственное, что он мог сейчас сказать, чтобы не выдать беспокойства, чтобы снова провести черту между ними и стереть прежние эмоции. Изуку закатил глаза, коротко, в глубине души испытав облегчение. Сейчас ему точно не хотелось говорить об этом, гораздо проще сделать вид, что ничего не было и не усложнять. Именно, поэтому Бакуго стал отличным напарником, он не копается, не строит из себя психолога. Если и спрашивает, что-то, то по делу. Бакуго скрестил руки, отводя взгляд, но не уходя. Его глаза, однако, скользнули обратно к лицу собеседника — будто против воли. — Так значит, это тот самый, — произнёс он, глядя прямо. — И что между вами произошло? Зелёные зрачки едва заметно дрогнули. Изуку напрягся. Плечи — чуть выше, дыхание — сбилось. Он будто искал, с чего начать, но не находил слов. Кацуки понял это мгновенно и, не давая времени закрыться, оборвал тишину: — Раз уж я оказался втянут в эту хрень, я должен знать, — блондин вздохнул, — Не вздумай увиливать, придурок. Тишина стала плотнее. Только их дыхание — короткое, неглубокое — заполняло пространство между ними. «Верно, это всего лишь недостающий пазл, который нужен ему. Ничего более», — подумал Изуку. — Он был там. Со мной. В тот день… когда Шигараки… — парень сделал короткую паузу, словно проглатывал невидимую горечь. — Ты понял, — Бакуго не шелохнулся. Только взгляд стал тяжелее. — Я жутко разозлился, — продолжил Изуку. — Потому что перед моим отъездом он дал обещание — присмотреть за Томурой. А потом были похороны. Я не пошёл. После них Тойя сам пришёл ко мне. Мы сильно поругались. Вскоре он уехал в другой город учиться. Его голос угас. Осталось только дыхание, прерывистое, будто он снова пережил ту сцену. Кацуки молчал, понимал, что сейчас не стоит добивать вопросами. Но внутри всё же ныло — от того самого странного чувства, которое не имело названия. Судя по всему, Мидория всё еще злился на Даби. Хотя понимал — злость бессмысленная, выжженная временем. Она не имела больше цели, но прочно приросла к нему изнутри, как старая шрамовая боль, что тянет. Оттого обида и не уходила. Кацуки шумно выдохнул, будто стряхивая мысли, и привычно — как спасаясь от собственных ощущений — отмахнулся: — Ладно, хватит этого мелодраматического дерьма, — Он говорил, как всегда, грубо, но за этим угадывалось намерение — не добить, а вытащить обратно, вернуть привычный ритм между ними. Изуку приподнял брови, уголок его рта тут же изогнулся в знакомую, едва заметную усмешку — ту самую, что всегда умела вывести Кацуки из себя. — О, а я уж начал переживать, — протянул он с показным облегчением. — Думал, ты начал беспокоиться за меня. Было бы жутковато. Бакуго хмыкнул, недовольно, но с тем едва уловимым оттенком облегчения, будто этот тонкий обмен колкостей действительно вернул их обоих на твёрдую почву. — Ага. Мечтай дальше, Деку. — Ну хоть что-то стабильное в этой жизни, — словно специально подчёркивая спокойствие, которого в нём, по сути, не было. — Стабильное? — Кацуки окинул его взглядом, в котором сквозила насмешка. — Ты — ходячая катастрофа, а не стабильность. — Тогда тебе повезло, что у тебя на неё пожизненная подписка, — отрезал Мидория, и его глаза сверкнули короткой, почти озорной искрой. Бакуго скривил губы, но внутри ощущал как весь накал последних минут растворился в их обмене — в этих мелких словесных уколах, где не было злобы, только странное, невыраженное понимание. Из-за угла показалась Химико, едва она заметила Изуку, её взгляд стал настороженным, внимательным. В её движениях чувствовалось беспокойство, будто она пыталась понять что-то. Следом за ней из полутени вышел Киришима, с тем самым открытым и чуть наивным выражением лица, которое мгновенно разрушало любую натянутость в воздухе. — Эй, вы куда убежали? — с дружелюбной прямотой спросил он, скользнув взглядом с Бакуго на Мидорию. — Всё нормально? Бакуго и Изуку переглянулись. Короткий, почти мгновенный взгляд — и будто по негласному соглашению, они поняли друг друга без слов. Никаких объяснений. Никаких «серьёзных разговоров». Только привычное прикрытие — то, что всегда работало. Импровизация, в которой они всегда были чертовски хороши. — Да, — первым заговорит Бакуго, будто ни в чём не бывало,— Надо было обсудить кое-что касаемо команды.  Химико прищурилась, чуть склонив голову набок, глядя то на одного, то на другого. В её взгляде смешались и любопытство, и лёгкая настороженность, будто она пыталась разглядеть за их словами что-то большее. — Это не могло подождать? — протянула она, тонко выгибая бровь. — Просто Каччан не мог сдержать свои эмоции, — с показным спокойствием вмешался Изуку, не дав Бакуго вставить ни слова. — Когда ему написал тренер, что я буду вице-капитаном. Повисла секунда тишины. Химико моргнула, Киришима распахнул глаза. — Да ладно?! Серьёзно?! Это же здорово! — радостно воскликнул Эйджиро, хлопнув Изуку по плечу, как будто новость и правда застала его врасплох. А вот у Бакуго в этот момент нерв на виске дёрнулся. Он скосил на Деку взгляд, в котором отразилась целая буря, однако скорее показушная или же не такая сильная как прежде. — Я просто сказал, что тренер — идиот, если думает, будто ты справишься с такой должностью. — Конечно, Каччан, — протянул он мягко, почти издевательски. — Я знаю, как тебе тяжело это признать. Но ничего, со временем привыкнешь. — Привыкну?! — фыркнул Бакуго, резко откинув голову, — Пошёл ты, Деку! — Уже иду, Каччан. Сцена выглядела почти театрально: два знакомых огня, сталкивающихся искрами, но на этот раз не для того, чтобы сжечь, а чтобы скрыть то, что оставалось между ними невысказанным. — Понятно… — протянул Киришима, улыбаясь, — Всё как обычно. И лишь когда ребята уже повернулись, собираясь вернуться к остальным, Бакуго чуть сбавил шаг и бросил короткий взгляд на Изуку — внимательный, изучающий, почти незаметный. Ни злости, ни раздражения — только беспокойство, тщательно спрятанное за привычной бравадой. Когда они вернулись в гараж, музыка уже стихла, но в воздухе всё ещё звенело лёгкое эхо аккордов и остаточное тепло чужих голосов. В ламповом полумраке, под рассеянным светом прожекторов, все обернулись, в том числе Даби. Изуку не отвёл взгляда. Наоборот — будто нарочно встретил его прямо. Внутри всё сжалось, но ни один мускул на лице не дрогнул. Бакуго, уловив это напряжение, тут же перехватил инициативу, бросив через плечо, хрипловато: — Хватит пялиться. Киришима все объяснит. Мне лень тратить время на бессмысленную болтовню.  Мидория в это время уже понял — разговор неизбежен. Всё, чего он избегал последние месяцы, стояло сейчас прямо перед ним. Он глубоко вдохнул и, прежде чем успел передумать, двинулся к Даби. Тот заметил движение, чуть приподнял брови, но остался стоять у стола, скрестив руки на груди. Между ними было всего пара шагов, но воздух будто загустел. Парни стояли боком к друг другу со скрещенными руками. — Так значит, приехал… — тихо начал Изуку. — Приехал, — кивнул Даби, в уголках губ мелькнула лёгкая, уставшая улыбка. — На пару дней всего. Хотел повидаться. В их взглядах вспыхнуло старое — то, что некогда связывало их близостью, а теперь держалось на осколках памяти и обидах. — Снова играешь? — произнёс он после короткой паузы, глядя на развернувшуюся «сцену». — Я пришёл только послушать, — небрежно бросил собеседник. Тойя повернулся к нему полностью, заглянув прямо в глаза, в его голосе появилась мягкая, но давящая нотка: — Тебе стоит жить дальше. Не лишай себя того, что даёт дыхание. Баскетбол же не бросил. Изуку ответил сразу, будто отрезал: — Баскетбол мне никогда не нравился. Даби коротко хмыкнул, глаза чуть прищурились. — Хотя бы себе не лги. Мидория напрягся — в плечах, в челюсти, даже пальцы, висевшие у бедра, непроизвольно сжались. Голос его, когда он заговорил, стал чуть грубее, чем он сам ожидал: — Не говори того чего не знаешь. — Неужели тебе не хочется снова сыграть? — мягко, почти шёпотом спросил Даби, кивнув на инструменты. Изуку промолчал. Только взгляд стал жёстче, внутри же всё кипело. — Я знаю, — продолжил Даби, — между нами много чего произошло. Я не виню тебя. И надеюсь, ты не винишь меня. Он сделал короткий вдох и тихо добавил: — Ты по-прежнему дорог мне. Как брат. И мне больно смотреть, как ты страдаешь, как убегаешь от реальности. Ведь, ты даже говорить о нём не можешь, — На секунду повисла тишина. Тойя говорил тихо, но каждое слово звучало с глухим весом, будто пробивая что-то внутри. — Тебе нужно принять, — сказал он, опустив взгляд. — Как нам с Химико. Изуку вздрогнул, отстранился на полшага. Взгляд его стал холоднее, в голосе прорезалась горечь: — Уж больно быстро ты принял. Даби поднял глаза, в уголках которых блеснуло что-то похожее на печальную улыбку. — Это не так, — тихо ответил он. — Просто я храню только тёплые воспоминания. И не боюсь брать в руки палочки, — Он на секунду замолчал, словно прислушиваясь к гулу гаража, потом продолжил, уже чуть увереннее: — Когда я играю — я выпускаю всё, что внутри. Вкладываю в каждый удар, в каждую ноту все что чувствую. И в этот момент он будто рядом. Он поднял взгляд, серьёзный и прямой. — А ты, Изуку, до сих пор сидишь в коконе. Что тебе мешает просто выйти и сыграть? Мидория смотрел на него молча, дыхание сбивалось. Где-то позади кто-то смеялся, кто-то переговаривался — но этот шум не доходил до них. Бакуго стоял чуть в стороне, опершись на стену гаража. Он вроде бы слушал болтовню Киришимы и Каминари, но его внимание снова и снова возвращалось к ним — к Мидории и Даби. Они стояли чуть поодаль, почти в полумраке, но Кацуки видел достаточно, чтобы уловить напряжение между ними. Движения — сдержанные, будто на грани. Голоса — тихие, но с каждой фразой становились всё тяжелее. Кацуки чувствовал это кожей. Что-то в их разговоре звенело фальшью, чем-то тревожным и хрупким, будто вот-вот сорвётся. И в груди, чуть ниже рёбер, стало неприятно горячо. Он снова поймал себя на том, что слишком пристально следит. За выражением лица Изуку. «Чёрт…» — выдохнул он про себя. Что-то идёт не так, но вмешаться — значит сорвать маску, разрушить хрупкое равновесие, которое тот так отчаянно удерживает. Изуку стоял, опустив взгляд, но потом резко поднял глаза, ответив на слова Даби — коротко, с тем резким нажимом, который он обычно прятал. Кацуки не слышал всего, но видел, как сжались его губы, как заострились черты лица. И Бакуго, сжав зубы, понял: если он сейчас вмешается — разрушит этот хрупкий миг, когда Изуку, наконец, смотрит на прошлое прямо. Даже если это больно. Он отвёл взгляд и шумно втянул воздух, будто проглатывая собственное беспокойство. Эти слова звенели в ушах, будто удар по струнам — ровный, болезненно чистый. Мидория уже собирался ответить, но вдруг позади послышался голос Каминари: — Эй, Мидория! — он помахал рукой, сияя. — Ну как тебе? Мы вроде ничего, а? Изуку моргнул, выныривая из вязкого оцепенения, будто из воды. Он обернулся — Джиро стояла рядом, щёки чуть раскраснелись после выступления. В её глазах горело что-то искреннее, тёплое. — Ну? — с улыбкой повторила она. — Как тебе? И… — она перевела взгляд на Каминари, который уже не мог усидеть на месте, — Ты ведь присоединишься к нам на фестивале? Сыграем на сцене вместе? Мидория застыл, ошеломлённый. Его сердце забилось чаще. Он оглядел друзей — Джиро, сияющую от гордости; Каминари, полный энергии; Киришиму, кивающего в такт, поддерживая идею; даже Тодороки, казалось, одобрительно взглянул на него, хотя и без слов. На миг Изуку забыл, зачем вообще сюда пришёл. Забыл, что обещал себе просто послушать, ничего не решая. Забыл о тревоге, о воспоминаниях, о тяжести, которая всё ещё гнездилась внутри. Он натянул улыбку — ту самую, добрую, тёплую, к которой все привыкли. — Ваша музыка… потрясающая, — сказал он искренне. — Правда. Вы — крутые. Он уже открыл рот, чтобы добавить «но я не смогу», однако в этот момент раздался спокойный, чуть хриплый голос: — А почему бы тебе и не сыграть? — вмешался Тойя, делая шаг вперёд, — Он улыбнулся — мягко, но взгляд его был пронзителен, будто видел Изуку насквозь, — Как в старые добрые времена, а? Пусть ребята услышат, что ты умеешь. Эта фраза будто поставила всё на паузу. Джиро и Каминари воодушевились ещё сильнее — глаза загорелись, зазвучали голоса, все начали что-то говорить наперебой. Даже Мина и Серо радостно подхватили: — Да! Пусть сыграет! Ну же, Мидория, ты должен! И только один человек не произнёс ни слова. Бакуго. Его пальцы сжались в кулаки, и в глазах промелькнула едва уловимая тень беспокойства. Каждое слово от Даби звучало не просто предложением, а вызовом. И Кацуки уже знал, чем закончится эта просьба. Всё случилось почти внезапно — как будто кто-то резко сорвал стоп-кран, и весь воздух в гараже разом хлынул внутрь, сминая грудь, сбивая дыхание. Стоило Тойе произнести слова, как вокруг Изуку началось настоящее давление — мягкое, доброжелательное снаружи, но тяжелое изнутри. Голоса сливались, пульсировали, наползали друг на друга. Каждое слово будто отбрасывало на него новую волну, и он чувствовал — их глаза, их ожидания — всё давило, сжимало виски, дыхание стало неровным. Он хотел отмахнуться, сказать «нет», но не мог — словно его собственное сердце било в такт этим голосам, заглушая разум. Даби молчал, но его взгляд прожигал — не давлением, а какой-то внутренней, тихой уверенностью: «Ты всё равно не сможешь спрятаться». И тогда — словно что-то в нём щёлкнуло. Мидория поднял голову. — Хорошо. Слово прозвучало глухо, но резонансом пронеслось по всему помещению. Все стихли. Каминари замер, Джиро приоткрыла рот, а Химико, сидевшая ближе всех, медленно выпрямилась, будто не веря, что услышала правильно. Изуку, будто бы другой человек, развернулся к шкафу у стены. Движения стали резкими, уверенными, почти вызывающими — как будто он шёл не просто за инструментом, а навстречу чему-то, от чего слишком долго бежал. Ручка шкафа глухо щёлкнула, дверца распахнулась. Перед ним — две гитары. Две тени прошлого. Бас, красный, лакированный, чуть потёртый на гранях — тот самый, что когда-то принадлежала Шигараки. Изуку замер. Его взгляд задержался дольше, чем нужно, будто струна натянулась слишком сильно. А потом — отдернув себя, он перевёл взгляд на вторую. Свою. Ту, что пылилась на нижней полке, покрытая тонкой вуалью забвения, но до сих пор не утратившая своей былой красоты, своего блеска, что отражался на черном лаке. Гриф с трещинкой у основания, потёртый ремень — каждый дефект был ему родным, как шрам. Сердце застучало в висках. Он не думал — просто схватил её, сдвинул ремешок через плечо. Звук, с которым кожа ремня коснулась ткани футболки, будто разрезал тишину. Он выпрямился, стоял с гитарой, как будто всё это время был к ней прикован, просто не решался взглянуть. Глаза его потемнели, губы чуть дрогнули — но в этом дрожании было не волнение, а нечто новое, почти опасное. Он сделал несколько шагов вперёд — уверенно, сдержанно, но в каждом движении чувствовалась энергия, как перед бурей. Подошёл к микрофону. Все молчали. Даже электричество в колонках будто затаило дыхание. Бакуго, не моргая, следил за каждым его шагом. Он не узнавал этого парня. В этом стоящем сейчас человеке было что-то почти угрожающее — холодная решимость, замешанная на боли. — Каминари, — произнёс Изуку тихо, но голос звучал так, будто отдавался эхом в груди каждого. — Встань на бас. Тот удивлённо вскинул брови, но кивнул и схватил инструмент. — Тодороки — клавиши. Джиро, возьми акустику. А ты, — он перевёл взгляд на Тойю, — на барабаны. Раз уж так хочешь сыграть — сыграй. Тойя медленно, с едва заметной улыбкой, отставил стакан, поднялся. Он выглядел спокойно, но глаза выдали напряжение. Он не ожидал такого — не такого Изуку. В них мелькнула смесь уважения, тревоги и чего-то вроде… вины. И тут Мидория, слегка наклонив голову, перевёл взгляд на Бакуго. В улыбке читалось что-то чужое, странное, не по-доброму уверенное. — Каччан, не обидишься, если я ненадолго займусь твоим местом? А то этому идиоту не в терпеж, — он не оборачиваясь указал большим пальцем на Даби, что удивлённо выпрямился, — А ты из первых рядов полюбуешься. Слова прозвучали будто мягко, но у Кацуки по спине пробежали мурашки. Что-то в тоне, в выражении лица — не издёвка даже, а вызов, слишком прямой, слишком холодный. Бакуго едва заметно сжал кулаки, но остался стоять. В груди поднялось нехорошее предчувствие. Все, ошеломлённые, начали занимать свои места. Звук передвигаемых стульев, шорохи, лёгкое дребезжание металла от микрофонной стойки — всё казалось приглушённым, как во сне. И вдруг тихий голос прорезал воздух: — Изу… — Химико поднялась, в её голосе звучало нечто тревожное. — Ты уверен, что хочешь это делать? Он не ответил. Даже не посмотрел в её сторону. Просто поднял взгляд, провёл пальцами по струнам — тихо, будто проверяя натяжение. В воздухе звякнула первая нота. Она прозвучала, как удар по нерву. И всё вокруг будто замерло — в предвкушении, в страхе, в восхищении. Изуку стоял в тишине — тугой, натянутой, как последняя струна, готовая вот-вот лопнуть. Он провёл большим пальцем по грифу, поднял взгляд, будто впервые осознавая, сколько глаз устремлено на него. Сердце билось слишком быстро. Он вдохнул — и тихо сказал: — Goo Goo Dolls — Iris. Эти слова упали в пространство, как камень в воду. И тогда раздались первые ноты. Звук гитары был неровным, чуть хриплым, будто струны сопротивлялись, не веря, что снова зазвучат под его пальцами. Но уже через секунду они поддались, послушно легли в ритм, и мир словно расправился. Первые аккорды заполнили помещение — мягко, дрожью прошлись по воздуху. Изуку опустил голову. Закрыл глаза. И запел. Голос был идеален — бархатистый, с хрипотцой, но чистый, будто сотканный из света и воздуха. В нём не было фальши, ложился идеально, точно в ритм, точно в сердце. Звучал — так, словно он умел касаться души, был живым.  Каждая пауза — как биение сердца. С первым же звуком в груди у слушателей что-то оборвалось. Словно кто-то дотронулся до самого хрупкого внутри — того, что давно пытались спрятать. В комнате стало тесно от эмоций, от этой тихой, выматывающей честности. Он пел, и в каждом слове была прожитая утрата: And I'd give up forever to touch you И я отдал бы вечность, чтобы прикоснуться к тебе, Он закрыл глаза крепче, будто сдерживая то, что грозило вырваться. Перед внутренним взором вспыхивали воспоминания: его смех, улыбка, взгляд — тёплый, спокойный, в тот самый вечер перед последним выступлением. А потом — пустота. Изуку чувствовал, как слова превращаются в ножи. You're the closest to heaven that I'll ever be Ты ближе к небесам, чем я когда-либо буду, Он будто жил каждой строчкой, отдавал себя целиком. Продолжал играть, не давая себе сорваться. Его грудь тяжело поднималась — будто каждый вдох давался ценой силы. Изуку почувствовал — чьё-то едва ощутимое, тёплое касание на плече. Словно появилась чья-то тень. Нежная, почти невесомая. Он не обернулся, не нужно было. Знал — Шигараки. And all I can breathe is your life И все, чем я могу дышать, – это твоя жизнь... Где-то внутри всё рухнуло. Изуку пел громче — с каждым новым куплетом будто разрывая себя изнутри. Он не пытался сдерживаться, позволил себе — всё. Эту пустоту, что гулом отзывалась в груди. Cause sooner or later it's over Все равно рано или поздно это закончится, Голос на строчке сорвался — не от слабости, а от силы. От невозможности сдержать. Каминари перестал подыгрывать на пару секунд, просто слушая, как этот хриплый голос будто вытягивает из него всё, что он не говорил вслух. На сцене царила немая магия. Каждый участник, даже не глядя друг на друга, чувствовал — их связало что-то невидимое, общее, огромное и такое жгучее. I just don't want to miss you tonight Я просто не хочу потерять тебя этим вечером... Химико первой не выдержала. Слеза сорвалась с ресницы, медленно скатилась по щеке. Она неосознанно приложила ладонь к груди, будто бы пытаясь хоть как-то унять бешеный ритм, что отдавался тревогой и болью. And I don't want the world to see me И я не хочу, чтобы мир видел меня, Изуку продолжал, становясь громче, будто бы крича всем вокруг, пытаясь донести, все что держал давно внутри.  Cause I don't think that they'd understand Потому, что я не думаю, что они смогут понять. Даби, за барабанами, продолжал бить в такт, но его руки дрожали. Он смотрел на Изуку, и в глазах его впервые не было ни иронии, ни усталой отрешённости. Только сожаление. Он понял, что запустил в ход что-то, что не имел права трогать. Что заставил друга снова пройти через то, что едва его не сломало. When everything's made to be broken Когда все создается для того, чтобы быть разрушенным, Киришима, неосознанно поддавшись вперёд, сидел с широко распахнутыми глазами. Он ничего не понимал — почему болит так сильно, почему этот голос будто забрал воздух из лёгких. Но внутри было ощущение, будто кто-то тихо ломает. And you can't fight the tears that ain't coming И ты не можешь бороться со слезами Мина закрыла глаза, не в силах смотреть — и тут же по её лицу скользнула быстрая слеза. Она прижала ладонь к губам, будто боялась издать хоть звук, чтобы не нарушить эту хрупкую, до боли живую атмосферу, похожую на исповедь. When everything seems like the movies Когда все происходит, как в кино, Серо сидел неподвижно, как статуя, пальцы вцепились в колени, взгляд — пустой, ошеломлённый. Yeah you bleed just to know your alive Ты истекаешь кровью только для того, чтобы почувствовать себя живым... Бакуго сидел, стиснув кулаки так, что костяшки побелели. Он не мог отвести взгляд. Внутри всё горело. Каждое слово Деку будто било по нему — прямо в грудь, точно в то место, где он привык держать всё под контролем. Он видел, как тот страдает, видел, как из каждого звука вырывается не просто боль — это было признание, крик о помощи.  А Мидория пел дальше, пытаясь унять, выговориться, прокричать на весь мир, о том как ему больно. I just want you to know who I am Я просто хочу, чтобы ты знал, кто я такой I just want you to know who I am Я просто хочу, чтобы ты знал, кто я такой I just want you to know who I am Я просто хочу, чтобы ты знал, кто я такой Когда последняя нота оборвалась, в помещении осталась тишина — тяжёлая. Никто не шевелился. Изуку стоял, опустив голову. Гитара звенела ещё пару секунд — как отголосок дыхания. Он просто… дышал. И в этом дыхании было всё, что он так долго прятал: боль, вина, прощание и — едва ощутимая — свобода. Пальцы слабо сжимали гриф гитары, дрожь, едва заметная, пробегала по ним, будто ток. Он не сразу понял, что всё закончилось — что музыка стихла, что больше нет звука, за который он мог бы спрятаться. Только гул в ушах.  Мидория чувствовал, как буря, что терзала его всё это время, внезапно стихла — резко, почти болезненно. Как после урагана: ветер умолк, и осталась только пустота. Отступившая, обессилившая, опустошающая. Вместо адреналина пришла усталость. Такая сильная, что казалось, он не держится на ногах — а просто стоит по привычке. Грудь сдавило, но он не позволил себе показать этого. Поднял голову. И замер. Перед ним — ошарашенные лица. Никто не двигался. Обвел глазами — Мину, что торопливо вытирала слёзы, Химико, застылую в странной, почти болезненной тишине, Киришиму, у которого руки дрожали, но он улыбался — криво, неловко, растерянно. А Бакуго… губы приоткрыты, будто собирался что-то сказать, но так и не смог. Ни одно слово не выходило. Глаза у него были напряжённые, тёплые, будто внутри шла борьба между страхом и желанием подойти ближе. Изуку отвёл взгляд, не выдержав. А потом повернулся — к тем, кто стоял рядом на сцене.  Каминари стоял, всё ещё держась за бас-гитару, глаза у него были широко распахнуты, будто он не до конца понял, что только что произошло. Денки встретился с ним взглядом и на мгновение будто бы забыл дышать. Джиро, опустив взгляд, прижимала гитару к себе, как будто в нём искала опору. На её щеках блестели дорожки от слёз. Тодороки, спокойный с виду, смотрел на него с чем-то похожим на сожаление — глубоким, тихим, почти родственным. Мидория не взглянул только на одного. На Даби. Он чувствовал его взгляд спиной — прожигающий, тяжелый, полный чего-то, чего он не хотел сейчас понимать. В груди неприятно защемило, и он вдруг понял — понял всё. То, что хотел вытолкнуть из себя этой песней, наоборот, вырвалось наружу, обнажённое, голое. И именно поэтому — резко, будто обрывая невидимую нить, он заговорил. Голос звучал бодро, даже слишком. — Это было довольно громко и выматывающе, — усмехнулся, выпрямляясь. — Пойду сделаю глоток воды. Он заставил себя улыбнуться — той самой, доброй, привычной. Но сейчас в ней чувствовалась фальшь, как трещина на стекле, по крайней мере так рассудил сам Изуку. Он уже собирался двинуться, когда позади раздался громкий звук — резкий, словно выстрел. Стул с грохотом упал на бетон. Все вздрогнули, Даби поднялся. В его взгляде была буря — непонятная, смешанная из вины, боли и чего-то, похожего на страх. — Я… — начал он, хрипло, но Мидория не дал ему договорить. — Пойду сделаю глоток воды, — повторил твёрдо, не оборачиваясь. Голос не дрогнул, хотя внутри всё рушилось. Он сжал ремешок гитары, медленно снял её, поставил на стойку — аккуратно, почти бережно, как живое существо, и шагнул к двери, открыл её. Холодный воздух коридора ударил в лицо, резкий, чистый. Шаг — ещё один. За спиной кто-то выдохнул, кто-то шепнул его имя — но он не услышал. Сердце билось слишком громко. Так громко, что заглушало всё остальное. Он шёл по дому, в сторону кухни, и с каждым шагом в груди всё сильнее ощущалась тяжесть — словно пустота, оставшаяся после того, как из неё вырвали что-то важное. Как будто внутри осталась только тишина. На кухне он остановился. Схватился за край раковины, глубоко вдохнул. Вода текла из крана, отражаясь в его зрачках рябью. Он подставил ладони, окунул их, провёл по лицу. Холод пробрал до костей. И всё, что он чувствовал — усталость. Не ту, что приходит после тренировки. А ту, которая рождается внутри, когда ты выжал из себя всё, до последней капли. Он закрыл глаза и прислонился лбом к прохладному шкафчику. Сердце билось всё ещё быстро, но с каждым вдохом боль отступала. «Мне и правда стало легче. Неужели это помогло?» — Эй, — тихо позвала Химико, мягко, словно боялась спугнуть, она подошла тихо, незаметно, склонила голову набок, улыбнулась своей тихой, тёплой улыбкой, — Хочешь об этом поговорить? Ответа не было. Только лёгкий выдох. Бакуго не собирался подглядывать. Он лишь хотел убедиться, что с ним всё в порядке — вот и всё. Так он себе говорил, стоя в полумраке коридора, где тёплый свет из кухни едва касался его лица. Но теперь… теперь он не мог заставить себя уйти. Кацуки знал, что делает что-то неправильное. Что, возможно, перешёл грань, но плевать. Всё, что он чувствовал — это неотвратимое, глухое желание видеть. Наверное, это было единственное, в чём парень мог признаться самому себе Её улыбка была усталой, но по-доброму живой — как свет ночного фонаря, едва пробивающийся сквозь туман. Всё вокруг казалось замедленным — звук шагов за дверью, далёкий гул из гаража, даже дыхание. Кацуки хотел отвести взгляд, но не смог. Хотел уйти — но ноги будто приросли к полу. Просто смотрел, и внутри что-то странно ныло — глухо, ровно, неприятно знакомо. Он злился на себя за это. За то, что снова позволял себе чувствовать подобное. — Мне не хватает Шигараки, — произнесла она негромко. — Так же, как и тебе, — Мидория чуть напрягся, взгляд опустился к полу. — Это больно, — продолжила она, — но ещё больнее видеть тебя сейчас. Мидория отвёл взгляд к окну. За стеклом тихо шелестели листья. Он хотел что-то ответить, но слова застряли. — Всё хорошо, — наконец сказал он, слишком быстро, уверенно, широко улыбаясь, — Правда. — Изуку… — её голос стал мягче, почти шёпотом. — Я никогда не забуду…— Он перевёл на неё глаза. — Когда ты спустился из своей комнаты, откуда, должно быть, не выходил месяц. Она сделала небольшую паузу, вздохнула. — Ты тогда сказал, что погода самое то для прогулки. Так улыбался, смеялся, делал все для того, чтобы я не страдала, притворялся, что все по прежнему, играл роль, которую сам для себя поставил. — Она опустила взгляд, — Но мы оба знали, все уже не было по-прежнему и не будет. Поэтому, Изуку… хотя бы мне откройся. Он неосознанно снова улыбнулся — та самая привычная, тёплая улыбка, за которой прячется что-то большее. Потом медленно положил ладонь ей на плечо. — Я в порядке, — произнёс он. Химико смотрела прямо на него не отрываясь, она выдохнула, в этом маленьком движении была горечь. И чем дольше она смотрела, тем сильнее подступала безысходность. Он просто стоял, как будто ничего не случилось. И это было самое страшное. После короткой паузы Мидория сам нарушил тишину: — Ты тоже… — парень запнулся, слова будто застряли не желая выходить наружу, — Я… не понимаю, почему ты так обо мне печёшься. Почему не думаешь о себе? — Да, я потеряла друга. — На мгновение её голос дрогнул. — Нет… я потеряла брата, — произнесла глядя прямо в глаза. — Но у меня есть ещё два. И я не хочу потерять их тоже. Мне страшно, постоянно. Слова повисли в воздухе. Изуку на секунду перестал дышать. Его глаза замерли, расширились, будто он не ожидал услышать этого. Что-то внутри, то, что он так тщательно прятал, надломилось. Он сделал шаг к ней, без колебаний, без объяснений — просто подошёл и обнял. Крепко прижимая ближе, словно пытаясь забрать у неё все что могло бы причинять боль, но не мог. Химико застыла, но потом обняла в ответ — осторожно, как боятся прикасаться к порезу. Мидория уткнулся носом в макушку, чувствуя запах шампуня, перемешанного с чем-то домашним, живым. Они стояли молча, как двое, у которых нет больше нужды объяснять. За углом Бакуго закрыл глаза. В груди неприятно кольнуло — от облегчения, от чего-то тёплого и болезненного одновременно. Он отвернулся, чтобы не видеть дальше. Но задержался ещё на секунду — просто чтобы услышать, как Изуку выдыхает. Кацуки вернулся в гараж, машинально проведя рукой по волосам, будто хотел стереть с себя всё, что только что видел. Внутри было иначе. Воздух, ещё недавно тяжёлый и пропитанный напряжением, стал мягче. Ребята снова переговаривались, кто-то смеялся, кто-то возился с инструментами. Всё вернулось на круги своя — привычная беспечность, разговоры вполголоса, гулкий запах металла и пыли. Живая музыка, звучавшая недавно внутри этих стен, медленно растворялась как и напряжение. Но отголосок той мелодии всё еще витал, будто проникал под кожу. Её тень всё ещё жила в воздухе — между звуками, в каждой вибрации стен. Казалось, даже свет ламп дрожал в такт тем нотам. — Каччан, верно? — негромкий голос где-то позади, заставил обратить на себя внимание, и парень уже знал кому он принадлежит. Тембр — спокойный, чуть хрипловатый, будто человек говорит, не вкладывая силы, но при этом цепляет внимание. Бакуго будто током ударило. Он резко выдохнул, подбородок дернулся. «Что ему надо?» — Нет, — голос вышел жёстче, чем он хотел, с металлическим привкусом злости. — Не зови меня так. — А? — Даби чуть вскинул брови, но не двинулся. — Изуку ведь так тебя называл, разве нет? Кацуки ощутил, как внутри что-то сжалось. Имя, сказанное чужим голосом, прозвучало так неправильно, это резало слух. Будто кто-то вторгся в пространство, куда не имел право входить. Он сжал кулаки, выдавливая сквозь зубы: — Меня зовут Бакуго Кацуки, — выдавил парень. Даби кивнул, будто запоминая, и в этом было что-то… настораживающе внимательное. — Ладно, Бакуго Кацуки, — сказал спокойно, с лёгкой усмешкой. — Как он? Парень и сам не знал — хотел ли Даби поговорить или просто убедиться, что всё под контролем. Но теперь, стоя напротив старшего Тодороки, он чувствовал, будто его загнали в угол. Вопрос повис между ними, как лёгкий дым. «Как он?» Он хотел ответить «понятия не имею», «это не твоё дело», «отвали». Но слова почему-то не находились. — Откуда мне знать? — резко выпалил, отводя взгляд. — Я не хожу с ним за ручки. Фраза сорвалась слишком быстро, машинально, сразу же повисла в воздухе, тяжелая. Она будто ударилась о стены и отразилась обратно, тяжело осев в тишине. Он почти сразу пожалел. Даби чуть приподнял уголки губ. — Не ходите? — протянул он, тоном, в котором сквозила тихая насмешка. — Странно. А мне вот показалось, что минут двадцать назад ты вывел его под руку прямо из этого гаража. Или мне померещилось? Второй вздрогнул, однако мгновенно настроение сменилось на давно привычное, что было неконтролируемым. Бакуго ощутил, как волна раздражения захлестнула его. В висках что-то коротко ударило — кровь. Мышцы будто сами напряглись. «Чёрт бы тебя побрал». Он злился уже не столько на Тойю, сколько на самого себя. —Сука, — сорвался он. — Вы психи, будто вылезли из одной задницы. У вас особый пунктик заебывать окружающих? Или это в генах заложено? Голос сорвался, дрогнул. Он даже не заметил, как повысил тон. Даби же стоял спокойно, не моргнув. Лишь его глаза слегка прищурились — не со злостью, а с тем особым вниманием. Собеседник усмехнулся, едва сдержав смешок. — Вау, никто еще так мягко не описывал нас. Сочту за комплимент, — он говорил совершенно искренне, без тени сарказма.  Тойя чуть склонил голову, глаза блеснули теплом, в котором чувствовалось что-то узнающее. Бакуго нахмурился. Этот тон раздражал ещё сильнее. Старший Тодороки на секунду опустил взгляд, будто что-то обдумывал, а потом снова поднял глаза. В них мелькнул какой-то отблеск любопытства. — А всё-таки, — продолжил он после паузы, — кто вы с Изуку друг другу? Бакуго замер. «Кто мы?» Кацуки никогда не задумывался или просто не хотел. Он не знал, как это назвать. Не знал, как объяснить. «Знакомые» — это было бы ложью, ведь так называют малоизвестных друг другу, «друзья» — точно нет, «никто» — неправда. Бакуго почувствовал, как что-то внутри шевельнулось, неприятно и глубоко. Он ненавидел это ощущение — слабость. Парень выдохнул, сжал зубы. — Одноклассники, — наконец выдавил он, резко подняв глаза. Их взгляды встретились — искра против холодного пламени. Он не сказал ни слова. Только коротко выдохнул, будто сдерживал что-то внутри. Даби чуть отступил, взгляд его стал мягче. — Расслабься, я просто спросил, — тихо добавил он. — Иногда со стороны видно чуть больше, чем хочется признавать. Кацуки отвёл глаза, чувствуя, как сжимается горло.  — Мне плевать, что ты там видишь, — бросил он глухо.  Разговор прервался почти внезапно. В тот же миг в гараж вошли Мидория и Химико. Шум разговоров мгновенно стих, но всего на секунду. А потом — будто кто-то нажал кнопку: на Изуку посыпались голоса, смех, восторг. — Чувак! — первым подлетел Каминари, глаза буквально светились. — Это вообще как?! Ты спел, будто... будто сам это всё пережил! У меня аж мурашки пошли! — Серьёзно! — поддержал его Киришима, с силой хлопнув Мидорию по плечу. — Я не думал, что ты настолько умеешь чувствовать музыку! Это же было реально мощно! — Ты просто взорвал! Это было не просто пение, — Мина почти подпрыгивала рядом, её глаза сверкали, как у ребёнка. — Да-а, — протянул Серо, присвистнув. Изуку почесал затылок, слегка смущённо улыбаясь. Бакуго, стоявший чуть в стороне, не сводил с него взгляда. Он вглядывался в лицо, стараясь поймать хоть одну трещину — хоть намёк на что угодно, что выдаст. Маска снова на месте. Та самая — спокойная, уверенная, чуть рассеянная. — После такого, Мидория, ты обязан сыграть с нами на фестивале. Без вариантов, — Джиро облокотившись на колонку глядя на него чуть требовательно, но с лёгкой улыбкой, произнесло то о чем, должно быть, думали все присутствующие.  В гараже на секунду воцарилась тишина, словно все ожидали, что он ответит прямо сейчас. Мидория перевёл взгляд на Джиро, потом — на Химико, что стояла рядом, немного позади, с тем самым мягким, чуть грустным выражением, и наконец — на Тойю. Их глаза встретились. Короткий миг — и что-то невидимое проскользнуло между ними. Изуку едва заметно кивнул, словно говоря «спасибо», без слов, просто взглядом. Тойя выдохнул, почти неслышно. На его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Без тени колкости, без защиты. — Хорошо, — сказал Мидория наконец, глядя на всех, в голосе звучала решимость. — Я сыграю с вами. На секунду наступила тишина, будто ребята не поверили. А потом — взрыв. — Урааа! — Каминари заорал первым. — Правда?! — Мина вскрикнула, хлопнув в ладони. Киришима схватил Изуку в объятия, чуть не задушив. Джиро и Тодороки довольно кивнули, не скрывая улыбки. Воздух был пропитан чем-то живым, теплом, будто сама музыка впиталась в стены и теперь отдавала это тепло каждому, кто стоял внутри. Мидория стоял посреди этого хаоса, глядя на всё с лёгкой улыбкой. Его плечи чуть расслабились, весь тяжёлый груз ненадолго отступил. — Эй, Каччан, — вдруг позвал он, оборачиваясь к стоявшему чуть поодаль, в его голосе прозвучала привычная нотка вызова. — Чего такой серьёзный? Это стало почти привычкой, обыденностью, казалось без этого Изуку не мог обойтись. Бакуго нахмурился, мгновенно поддавшись на провокацию, впрочем как всегда.  — Просто наблюдаю, как некоторые слишком быстро зазнались после одного выступления, — отрезал он, раздражено скрестив руки. — Скорее переживаешь, что все внимание будет не на тебе во время выступления, — усмехнулся Изуку. — Чтобы я, блять, переживал из-за тебя?! Закатай губу, Деку, — фыркнул, откинув голову и скользнув по нему взглядом сверху вниз, — Для начала перестань визжать под гитару, уши вянут. Он даже не заметил, как уголки губ чуть дрогнули — не то в усмешке, не то оттого, что ему и правда стало легче. — Вот как? А я думал, ты наслаждался, — Изуку прищурился, чуть склонив голову, как будто дразня. — Даже не моргнул. Может, заслушался? — Я просто офигел, насколько это было фальшиво, — парировал Кацуки — Да ну? — Мидория чуть наклонился вперёд, голос стал ниже. — А мне показалось обратное. — Избавь меня от своих фантазий, —парень цокнул, но в глазах мелькнула искра — та, что всегда появлялась, когда между ними загоралась перепалка. — Тогда я бы послушал как ты воешь, — ответил Мидория, сложив руки за спиной, — Только, пожалуйста, не ори, мы всё-таки в помещении. — Я смотрю тебе жить надоело. Я готов помочь в этом! — в крике не было злости — лишь живость, тепло, привычный тон старого противостояния, в котором они оба чувствовали себя хорошо. — После фестиваля, — с невинным видом произнёс Мидория, расплываясь в ухмылке. — Не хочу, чтобы у тебя пальцы повредились. Хотя, может, тогда ты хотя бы начнёшь играть в такт. — Что ты сказал?! — вспыхнул Бакуго, шагнув к нему, глаза сверкнули, а в голосе прозвучала привычная хриплая угроза, от которой у всех вокруг пробежал знакомый холодок… и следом смех. — Ребят, не начинайте! — хохотнул Каминари, отступая на шаг и пряча лицо за рукой. — Только не снова, пожалуйста! Но было поздно. Мидория уже стоял напротив Бакуго — в привычной стойке, будто готов к словесному поединку. В его глазах блестело знакомое озорство. Бакуго же, сжимая кулаки, выглядел как человек, который вот-вот взорвётся, но почему-то всё ещё держит себя в руках. — Да ладно тебе, Каччан, — с притворным миролюбивым видом сказал Изуку, покачав головой. — Мы же просто разговариваем. Или у тебя на слова аллергия? — У меня аллергия на идиотов, — отрезал тот мгновенно. Вдруг сбоку донёсся ленивый, насмешливый голос. — Хмм, — протянул Даби, наблюдая за ними, он стоял, облокотившись на колонну, в руках крутя барабанную палочку, — Между вами искры летят сильнее, чем между проводами. Даже не знаю, что это — напряжение или флирт. Но выглядит чертовски интересно. Бакуго и Мидория обернулись резко, одинаково, с нахмуренными бровями и выражением «что ты, чёрт возьми, несёшь». На миг это было почти комично — они даже дышали в унисон. — Заткнись! — выпалили оба одновременно. На секунду в помещении повисла пауза. А потом — смех. Он прокатился по гаражу волной — живой, искренний. Каминари согнулся пополам, хлопая себя по коленям, Мина прыснула, закрыв рот ладонью, Серо покачал головой, едва сдерживая улыбку. Время будто замедлилось — вечер расплывался в мягких огнях, звуках и голосах, которые перекликались, спорили, шутили, перебивали друг друга. Бакуго лежал на спине, уткнувшись взглядом в потолок, который, казалось, мерцал в тусклом лунном свете, пробивающемся сквозь занавеску. В комната была тихо — даже слишком, после всего, что происходило сегодня. Только редкие звуки ночного города доносились с улицы: шорох шин, лай где-то вдалеке, лёгкое гудение ветра, цепляющегося за крышу. Он не мог уснуть. Мысли, как назло, не останавливались. Перед глазами всплывал гараж — смех, музыка, лица ребят, будто пропитанные светом и чем-то почти забытым: простотой. А еще тот взгляд Деку… Кацуки нахмурился, перевёл взгляд на потолок. «С чего ты вообще паришься из-за него?» — мысленно бросил он себе, но ответ был где-то глубже. Баскетбол, тренировки, споры, их бесконечное соперничество… Всё это будто снова оживало, как старая привычка, от которой не избавиться. Он ведь всегда думал, что ему нужно просто быть лучше, доказать. Но теперь всё стало сложнее. Слишком много несостыковок. Слишком много того, что не укладывается в привычные схемы. Он перевернулся на бок, чувствуя, как подушка неприятно холодит щёку. Мысли шумели, как песок, пересыпаясь в голове. «Почему всё снова крутится вокруг него? Почему даже тишина, даже ночь — не даёт покоя из-за этого чертового парня?» Он бросил взгляд на тумбочку. 3:00. Цифры мигнули в полутьме — ровно, спокойно, будто нарочно. Кацуки приподнялся, потер лицо ладонями, скинул одеяло. Комната была холодной, пол чуть обжигал ступни. Но сон всё равно не приходил. Что-то внутри подталкивало его — не тревога даже, а будто ощущение, что в этот момент происходит нечто важное. Он подошёл к окну. За стеклом — тьма, только редкие огоньки соседних домов. И вдруг — движение. В окне напротив, в комнате Мидории, погас свет. А через пару секунд Кацуки заметил, как зашевелилась занавеска. Даже не удивился, просто медленно выдохнул. «Снова выйдет из дома», — сразу понял Бакуго. Он знал, примерно в это время Деку куда-то уходит. И возможно бы не заметил этого, если бы его не мучала бессонница. Кацуки медленно отошёл от окна, накинул худи и вышел из комнаты. Дом был тёмным и тихим. Он спустился вниз, в гостиную, почти не дыша, ступая мягко, как будто боялся спугнуть собственное решение. Из-за занавески снова мелькнуло движение. Дверь соседнего дома приоткрылась. Мидория вышел. Опустил капюшон чуть ниже, надел наушники, и, не спеша, направился куда-то. Он вспомнил сегодняшние слова на уроке психологии — о триггерах, о памяти тела и того как человек может справляться с чувством утраты. На ум сразу же пришла статья, та самая что он читал. Время смерти Шигараки примерно то же. Всё встало на свои места. В тот раковой день было тоже самое. И возможно, это и есть своеобразный ритуал для Деку.  Бакуго застыл, глядя на то, как Мидория идёт по тихой улице, не оглядываясь, будто знает каждый шаг наперёд. Тени фонарей скользили по асфальту, отражаясь от его белых кроссовок. Парень молча смотрел ему вслед, ощущая, как внутри всё снова сжимается. Не от страха, не от злости. От чего-то другого. От того самого чувства, когда вдруг понимаешь — ты стоишь на пороге чего-то, что может всё перевернуть. Цокнув про себя, Кацуки быстро, особо не размышляя натянул куртку, хотелось узнать, обуздать свое любопытство, ведь иначе, это его съест. Всё слилось воедино, превращаясь в ту энергию, что всегда толкает его вперед. «Если ты опять творишь какую-то хрень, Деку…» — подумал он, тихо открывая входную дверь. Холод ударил в лицо. На улице пахло мокрым асфальтом и чем-то металлическим, словно воздух пропитался ожиданием. Бакуго стоял несколько секунд, вслушиваясь в ночную тишину, прежде чем сделать шаг. Спустя пару секунд, не оборачиваясь пошел следом.  Ночь стояла глухая, вязкая — ни ветра, ни звуков. Только редкое потрескивание фонарей и стук собственных шагов отдавался эхом в груди. Кацуки шёл по тротуару, держась в тени, не приближаясь слишком близко. Он видел его — знакомую фигуру впереди. Мидория двигался размеренно, в каждом шаге ощущалась странная сосредоточенность. Бакуго нахмурился, он ждал, что тот просто свернёт к парку или ближайшей улице и, может быть, сядет где-нибудь. Но через пару мгновений всё изменилось, будто бы сработал невидимый сигнал и Деку ускорился. Шаг стал длиннее, движения — мягче. Потом, внезапно, он побежал. Легко, почти беззвучно. Бакуго остановился, глядя, как тот отдаляется. Его сердце отбивало что-то рваное, не синхронное с дыханием. «Чёрт…» Он не понимал, зачем ему вообще это нужно. Почему он здесь, посреди ночи, следит за ним, вместо того чтобы спать. Парень смотрел, как Изуку легко набирает темп. Кацуки сжал челюсти. Холод пробирался под воротник, но он не замечал. Что-то внутри будто требовало: догоняй. Но другая часть — упрямая, гордая — тянула назад. Он ведь не шпион, не сталкер, не тот, кто крадётся за спиной. «Если я сейчас пойду за ним — что дальше? Что я вообще ищу?» Ответа не было. Только тихое жужжание фонарей, запах ночного асфальта и отдалённое дыхание города. Вдалеке мелькнула тень — Мидория повернул за угол, не останавливаясь. И это решило всё. Кацуки коротко выдохнул, подался вперёд. Мышцы будто сами знали, что делать — шаг, второй, третий, и вот он уже бежит. Не быстро, не шумно, но уверенно. Холодный воздух обжёг грудь, сердце застучало сильнее. С каждым метром внутри поднималось то самое чувство — знакомое, острое, почти адреналиновое. Как перед важной игрой. Как будто он снова соревнуется. Только на этот раз — не на площадке. Он бежал уже несколько минут. Дорога петляла между домами, уводя всё дальше от жилых кварталов, туда, где улицы пустые, а фонари редкие и старые. «Чёрт с этим». Он выдохнул, резче выровнял дыхание и ускорился. Шаги стали громче, решительнее.  За несколько секунд догнал — сбоку, выравниваясь по линии. Мидория заметил движение краем глаза, повернул голову — удивлённо, будто не ожидал увидеть рядом, но не остановился. — Не слишком поздно для пробежки, Деку? — голос прозвучал низко, почти глухо, но в нём не было злости. Скорее — настороженность. Изуку смотрел на него поверх плеча. В свете капюшон отбрасывал тень на половину лица, но даже отсюда Кацуки видел — глаза удивлённо расширились Не от испуга. Скорее… от чего-то, что он не мог прочитать. — А ты что тут делаешь? — спокойно спросил он, на ходу. Голос звучал так ровно, что это даже раздражало. — Мог бы спросить то же самое, — отозвался Бакуго, продолжая двигаться вровень. Молчание зависло между ними, густое, будто пропитанное ночным холодом. Кажется ночь будет длинной…