Переплетение: Гибель и Надежда

Коридоры школы были слишком шумными для вечера пятницы, словно сама мысль о собрании разогревала воздух. Семьи медленно стекались к указанному кабинету, создавая поток глухих разговоров, приглушённых шагов и редких смешков. Где-то хлопала дверь, кто-то звал ребенка по имени, а кто-то пытался вспомнить, куда им идти. Всё это смешивалось в один общий фон, смесь ожидания и лёгкой нервозности. Бакуго шёл между родителями так, будто просто проходил мимо. Руки глубоко в карманах, взгляд ленивый, равнодушный, но внутри всё уже потрескивало раздражённым электричеством. Он терпеть не мог такие мероприятия. Слишком людно, слишком громко, слишком много лиц, которые что-то хотят. Мать в своей манере подлила масла в огонь: — Я же тебе говорила надеть нормальную куртку, — проворчала, бросив на сына быстрый, но цепкий взгляд. Кацуки поднял воротник куртки, словно ставил щит. — Она нормальная, — буркнул он, не утруждая себя лишней эмоцией. Отец усмехнулся тихо, сдержанно, почти миролюбиво: — Ничего ужасного в ней нет, Мицуки. Он же не на светский ужин идёт. Её губы дёрнулись в сторону улыбки. Коридор впереди понемногу расчищался, и тогда глаз Бакуго зацепился за ярко-красную шевелюру. Киришима стоял у стены рядом с мужчиной — широкоплечим, спортивным, с такой же прической, только короче, аккуратнее и темными волосами. Отец Эйджиро чем-то напоминал крепкую каменную плиту: строгий, уверенный, но в глазах читался тёплый характер. Он что-то рассказывал сыну, и Эйджиро внимательно слушал, кивая. Как только Киришима заметил Кацуки, его лицо вспыхнуло одобрительной, открытой улыбкой. — О, Бакуго! — почти беззвучно прочитал по губам, махнув рукой. Семьи подошли друг к другу, но не заходили в кабинет. Пространство вокруг наполнилось новыми голосами, более приятными, заметно дружелюбными. — Добрый вечер! — бодро начал отец Киришимы. — Похоже, мы все направляемся в одно место. — Похоже на то, — Масару, пожал ему руку. — Рад вас видеть. Мицуки улыбнулась в ответ: — И мы рады. Давно не виделись. Разговор между взрослыми быстро перетёк в спокойную тему о школе, мероприятиях, о том, как быстро растут дети, дисциплину, успехи детей — и, самое главное, их «несносные характеры», будто невзначай. Обычные вещи, но интонации придавали этому вес. Кацуки и Эйджиро переглянулись одинаково устало, диалог давил на них, как потолок, который медленно опускается. Киришима наклонился к другу и тихо сказал: — Нам надо… ну… валить? Пока они не начали обсуждать наши оценки. — Читаешь мысли, — ответил Кацуки, уже приготовившись. Бакуго и Эйджиро почти одновременно сделали маленький шаг назад,так, будто просто меняли опору, а не готовились к побегу. Они надеялись выскользнуть незаметно, растворившись в общем шуме коридора, но, конечно, удача была не на их стороне. — А ну стойте, — голос Мицуки разрезал пространство так же легко, как нож бумагу. — Куда это вы собрались? Эйджиро мгновенно напрягся, плечи чуть дрогнули, спина стала ровнее, будто его поймали во время преступления. Он виновато улыбнулся, хотя ничего не успел сделать. Кацуки, наоборот, не моргнув, остановился и лишь слегка повернул голову. — В туалет, — бросил он коротко, без всякого желания оправдываться. — Сейчас вернёмся. Мицуки прищурилась, её взгляд скользнул от сына к Киришиме, потом обратно, оценивая, выискивая любую несостыковку. Она знала Кацуки слишком хорошо. — Только не задерживайтесь, — в голосе всё равно оставалась тень сомнения. — Собрание вот-вот начнётся. — В курсе, — отозвался Кацуки и уже тянул друга за рукав. Они двинулись прочь быстрее, чем следовало бы, но всё же сохраняя видимость спокойствия. Стоило завернуть за угол, как шум разговоров стал тише, приглушён до уровня, при котором можно было выдохнуть. Освещение здесь было слабее: лампы давали мягкий желтоватый свет, который ложился на стены тёплыми пятнами. Коридор казался теснее, воздух плотнее. Они остановились, и первый же взгляд друг на друга был одинаковым, усталым, напряжённым, словно с них только что сняли слишком тугой ремень. — Чувствую себя, будто мы сбежали с места преступления, — пробормотал Киришима. — Ну, лучше это, чем слушать, как наши обсуждают, как мы «перегружаем себя тренировками», — проворчал Бакуго, закатив глаза. Эйджиро хихикнул, но нервно и устало облокотился на стену. Эта короткая передышка казалась роскошью, маленьким тайником между обязанностями и шумом. — Ненавижу собрания… — протянул Киришима, запрокидывая голову к потолку. Свет лампы мягко отражался от его волос, делая их ещё ярче. — Всегда такое ощущение, что нас сейчас будут отчитывать, хотя мы ничего не сделали. — Ты — нет, — буркнул Кацуки, облокачиваясь на холодную стену. — Я — да. Моя мать уже в пяти фразах нашла способ докопаться. И это она ещё не в курсе драки с Деку. Киришима хмыкнул, приподняв бровь: — Я думаю… в этом её шарм. — Очень смешно, — фыркнул Бакуго, но, что удивительно, при этом он не выглядел раздражённым. Скорее — обречённым. Дверь туалета резко, почти театрально, распахнулась. Скрип прокатился по пустому коридору. Первым вышел Каминари привычно растрёпанный, с лёгкой улыбкой, будто жизнь только что рассказала ему шутку. За ним Серо, спокойный, расслабленный. Оба о чём-то оживлённо спорили, Каминари жестикулировал, растопырив руки, Серо лишь качал головой, смеясь. Но стоило Денки заметить друзей за углом, он буквально вспыхнул, как лампочка, которую только что включили. Его улыбка мгновенно стала шире. — Ооо, мои страдальцы! — театрально воскликнул он, вытянув руки, будто собирался их всех обнять. — Ну что, готовы к самому скучному часу вашей жизни? — Мы то?  — ответил Киришима, вскинув брови, на лице смешались ирония и искреннее сочувствие. — Тоже здесь прячетесь? — Серо обречённо выдохнул, наклоняя голову так, будто ей стало слишком тяжело на плечах. Бакуго прищурился, его голос стал предсказуемо резким: — Я бы предпочёл ещё одну тренировку с Кейго, чем это дерьмо. — Тогда да, ситуация серьёзная. — Ханта покачал головой, будто ставит галочку в блокноте с пометкой «катастрофа века». — Мне нормально, — развёл руками Денки. — Мама думает, что если её не вызывают в школу — это уже победа. — Ну… не то чтобы она неправа, — Серо хлопнул его по плечу. — Эй! — возмутился Денки, но обиды в голосе не было ни на грамм. Он слегка надул губы, но тут же расплылся в улыбке. Атмосфера за углом стала мягкой, почти уютной: не чувствовался тот невидимый пресс, который давил у кабинета и можно было выдохнуть. — Заметили, что здесь все? Даже тренер. Видел его возле учительской. Кэйго, похоже, реально планирует присутствовать, — Ханта скрестил руки у груди. — Серьезно? Наверное, будет разговор о матче, — Эйджиро удивлено поднял брови. — Только этого не хватало, — проворчал Бакуго. Едва слова сорвались с языка, внутренняя дрожь сжала грудь. Небольшая, почти незаметная, но цепляющая. Он почувствовал, как на секунду воздух вокруг стал плотнее. Матч был не просто «ещё одним событием». Это был его шанс, обязанность и вместе с тем давление. Он скривил губы, пытаясь разогнать эту мысль, будто она надоедливый комар возле уха. Но она не уходила. Наклонил голову вперёд, упёршись плечом в стену. Взгляд скользнул по световой полосе на полу, по ногам друзей, по их расслабленным позам. «Почему для них всё просто? Почему они так безмятежно говорят об этом?» Ему хотелось быть таким же, не ощущать под кожей ту жесткую вибрацию ответственности. Внутри щёлкнуло: ты должен победить. Не «можешь». Не «постараться». А должен. Это была его собственная планка, не навязанная кем-то другим. И от этого тяжесть только сильнее. «У таких, как ты, есть всё!» Он вспомнил свою собственную вспышку. Ту, что сорвалась вечером на улице, после слов Деку. Эта фраза сидела в нем, как заноза. И она вдруг снова ожила. Он моргнул, возвращаясь в настоящий момент, стараясь не думать об этом. Каминари покачал головой: — Ну… если тренер тут, значит, точно что-то хотят объявить. Бакуго оттолкнулся от стены, будто выдирая себя из размышлений. Его взгляд метнулся туда, где за поворотом слышались приглушенные голоса их родителей. — Ладно, болваны. Нам пора, — коротко бросил. — Надо вернуться до того как наши начнут искать нас по всей школе. Каминари передернул плечами, словно пробрала дрожь: — Ужас какой. Звучит как отдельный вид хоррора. — Пошли. Иначе Ками будет опять рассказывать про свои теории заговора, связанные с собранием, — рассмеялся Серо. — Это была рабочая версия! — возмутился Денки, бежа за остальными. Они двинулись обратно к свету коридора, в сторону шума, к группе взрослых, туда, откуда слышны смешки, активные обсуждения. Шаги гулко отдавались по пустому коридору. Кацуки шел первым, чувствуя, как напряжение возвращается, но он держал лицо. Странно, но внутри уже теплилось что-то предвкушающее. И чем ближе становилось время начала собрания, тем отчётливее чувствовалась эта особая школьная «торжественность», которую никто не любит, но все неизбежно проживают. Киришима тихо хмыкнул, Каминари состроил жалобную рожу, а Серо только махнул рукой. Они разошлись к своим семьям, и Бакуго вновь оказался между родителями. — Мы садимся туда, — заявила Мицуки, уверенно двинувшись к третьему ряду. Блондин только тяжело вздохнул. Спорить бессмысленно, легче сдаться и сесть. И он сел: втиснулся на стул, откинулся назад, поставил ногу на ногу, пытаясь занять как можно менее «участвующую» позицию. Но стоило ему поднять глаза, как что-то сразу зацепило его взгляд. Спереди, во втором ряду, он увидел макушку зелёных, идеально взъерошенных волос. Этот цвет, он бы различил из тысячи. Мидория сидел, как всегда, странно расслабленно: руки скрещены на груди, голова чуть наклонена на бок, словно он балансировал между бодрствованием и сном. Правда, внимание уже упёрлось не в него. Рядом сидел мужчина. Высокий, прямой, будто вместо позвоночника у него металлический стержень. Чёрные, до темноты, густые волосы аккуратно зачесаны назад. На нём строгий костюм, сидящий слишком хорошо, чтобы быть дешёвым. Даже жесты сдержанные, выверенные, почти безэмоциональные. «Это точно он», — мысленно отметил Кацуки. Даже лица видеть не нужно. Достаточно этой осанки, этой настороженной тишины вокруг мужчины. Достаточно того, как уголком глаза тот отслеживает любую мелочь вокруг, даже не двигаясь. Поведение точно такое, какое бывает у тех, кто привык держать всё под контролем. Отец Мидории. Чувство вспыхнуло остро, смесь любопытства и какого-то странного интереса, которого Бакуго не ждал от себя. «Похож ли Деку на него?» — спросил себя Кацуки, но ответа, конечно, не нашёл. Да и времени подумать толком не было. Дверь класса скрипнула, и внутрь вошёл Айзава. С сонным видом, огромной кружкой кофе и всё тем же выражением лица «я уже устал от всего, хотя собрание только начинается». Он мельком оглядел родителей и учеников, что расселись рядом с ними, и кивнул: — Добрый вечер. Рад, что все смогли прийти. Гул сразу стих. Несколько родителей выпрямились, кто-то перестал шептаться. И только Бакуго, откинувшись на спинку, продолжал смотреть вперёд, поверх, туда, где Мидория почти спал сидя, а его отец сохранял идеальную неподвижность. «Посмотрим…» — мелькнуло в голове у Кацуки. Предчувствие, что сегодняшний вечер будет куда интереснее, чем он ожидал. — Итак, — протянул учитель, листая бумаги. — Начнём с общей успеваемости. Несколько родителей наклонились вперёд, буквально вслушиваясь в каждое слово. Кто-то уже заранее сжал губы, предчувствуя негатив, кто-то наоборот выглядел уверенно. — Большая часть класса показывает стабильные результаты, — продолжил он. — Есть прогресс по ряду предметов, но есть и те, кому нужна дополнительная работа. Кацуки скользнул взглядом по толпе взрослых. Где-то справа мать Каминари со вздохом прикрыла лицо ладонью, явно предполагая, кто входит в «те самые». Мама Сэро улыбалась натянуто, но старательно, будто заранее решила: «мы не ругаем, мы поддерживаем». Отец Киришимы внимательно слушал, слегка кивая. Бакуго повернул голову вперёд, цепляясь за то, что интересовало куда больше оценок — Мидория и его отец. Айзава продолжал говорить о поведении, активности, успеваемости по практическим предметам, но внимание уже было глубоко в другом месте. Впереди Деку всё так же развалился в кресле, голова по-прежнему наклонена чуть набок, будто он вот-вот уронит её на плечо. Отец чуть наклонился к сыну и пихнул локтем в бок, движение незаметное, почти привычное. Изуку, конечно, не шелохнулся сначала. Но стоило повторить толчок настойчивей, как зелёноволосый резко выдохнул, не меняя позы головы, но плечи дёрнулись. Он выпрямился, нехотя. Бакуго не видел его лица, но слишком хорошо зная, готов был поклясться, что этот парень сейчас закатил глаза.  Учитель между тем уже перешёл к школьным мероприятиям, затем к предстоящим экзаменам. Несколько родителей зашушукались, кто-то начал задавать вопросы о графике контрольных. Айзава отвечал, всё так же спокойно. Но через мгновение его голос сменился, стал чуть более собранным: — И последний пункт школьной части. Передаю слово тренеру Таками. Дверь сбоку приоткрылась, и внутрь шагнул Кейго. Его появление многие ученики ощутили буквально телом, команда по баскетболу почти синхронно выпрямилась. Он привычно улыбнулся, но глаза всё равно оставались внимательными, цепкими, пробегающими по каждому лицу. — Добрый вечер. Для тех, кто видит меня впервые — я Кэйго Таками, тренер баскетбольной команды. Несколько родителей кивнули, другие явно впервые увидели молодого, собранного мужчину, который держался так, будто находился на профессиональной пресс-конференции. — Как многим известно, — начал он, по-деловому, — Совсем скоро начнутся региональные соревнования. Сейчас мы ждём подтверждения даты товарищеского матча. Предварительно, ближайшие недели. Команда тут же напряглась. Серо замер, чуть выдохнув; Каминари перестал шевелиться; Киришима поднял взгляд, словно пытался понять, правильно ли услышал; Бакуго лишь нахмурился — но сосредоточенно. Кейго продолжил: — Перед соревнованиями каждый игрок обязан пройти медицинское обследование и получить допуск. Врачи предоставлены школой. Но… — он поднял руку с тонкой стопкой бумаг, — требуется письменное согласие родителей. Он начал обходить ряды, вручая листы. Взрослые брали их с разной реакцией: кто-то хмыкал, кто-то сразу читал мелкий текст. — Подписать нужно в течение трёх дней, — уточнил тренер. — Иначе игрок не будет допущен ни к товарищеской, ни к региональным. Кацуки почувствовал, как мать рядом прикоснулся к бумаге уверенно и тут же подписала. Он перевёл взгляд на Мидорию и его отца. Мужчина взял лист спокойно, словно ожидал этого заранее. Даже не моргнул, сразу начал читать. Мидория выглядел так, будто ему всё равно. Но Бакуго знал — не всё равно. Просто он умел делать вид. Кейго же сделал короткую паузу, позволяя всем немного освоиться с информацией. Затем заговорил снова: — И у меня есть ещё одно объявление. Команда сразу насторожилась. Что-то в его голосе подсказало: это не просто «ещё один пункт». Кейго слегка улыбнулся. — Перед региональными я хотел бы провести выездную тренировку за городом. Пауза была почти драматичной. Ребята переглянулась. Серо распахнул глаза, Каминари шепнул: «Чегооо?», Киришима чуть подался вперёд. А Бакуго нахмурил брови, будто услышал что-то абсурдное. «Он нам не говорил об этом.» Кейго продолжил: — Поезда займет два дня. Для нас важно сменить обстановку и поработать над слаженностью. К тому же, это давняя традиция — укрепление командного духа перед важными матчами. Поэтому прошу ваше разрешение. Подробности я распечатаю завтра. В классе прошёл гул. Родители переглядывались: кто-то выглядел одобрительно, кто-то настороженно. И внутри него что-то дрогнуло. Острая, ещё не успевшая оформиться мысль. Она росла быстро, как пламя по сухому фитилю. Он сидел неподвижно, будто тело само замирало, чтобы голова могла работать быстрее. Блондин почувствовал как внутри поднимается желание, настоящее, чистое напористое. «Выездная тренировка, да?…» Он бросил боковой взгляд на Киришиму. Тот выглядел вдохновлённым — как щенок, которому сказали: «Поедем на прогулку». Сэро — ошарашенный, но довольный. Каминари — полный смеси восторга и паники, его одновременно и радовали, и пугали чужие инициативы. «Звучит неплохо…» — А и да... — тренер огвлек его от мыслей, снова повернувшись к залу. — Чуть не забыл. Группа поддержки может поехать с нами. Тренер по чирлидингу, Каина Цуцуми, не возражает составить компанию. Рядом, где сидели девочки из поддержки, вспыхнуло лёгкое оживление. Кто-то взвизгнул тихо, кто-то резко распрямился. А Мина широко, ярко, искренне улыбнулась, будто ей только что подарили билет на концерт её любимой группы. Бакуго выдохнул, чуть откинувшись на спинку стула, ощущая, как огонь внутри грудной клетки разгорается всё ярче. — На этом всё, спасибо, Таками. Кейго коротко, уверенно кивнул родителям, чуть расслабленно махнул рукой ученикам и сказал со своей привычной полуулыбкой: — Тогда увидимся на тренировках. И… надеюсь, родители будут милосердны к моим спортсменам. — Он подмигнул, вызвав разом и смех, и протяжные вздохи. — До встречи, — добавил он, легко и почти бесшумно покидая класс. Дверь закрылась за ним, и пространство словно немного успокоилось. Айзава, вновь заняв центр класса, провёл взглядом по рядам, будто проверяя, все ли вернулись из своих мысленных блужданий. — Теперь к другой важной теме, — начал он, медленно, но уверенно. — Через две недели состоится школьный фестиваль. Родители могут свободно его посетить, вход открыт. В классе поднялся лёгкий, но приятный шум. Айзава продолжил: — И… я бы хотел выразить благодарность ученикам, которые приняли активное участие в подготовке. Особенно, в конкурсе музыкальных групп. По рядам пробежала волна смешков и тихих вздохов тех, кто уже знал, что их будут упоминать. — В конце фестивального дня состоится концерт, — продолжил учитель. — На сцене выступят: Мидория Изуку, Кьёка Джиро, Каминари Денки, Тодороки Шото и Бакуго Кацуки. Кто-то из родителей зааплодировал, Джиро спрятала лицо в ладони, Денки бросил в сторону друзей победно-смущённую улыбку, а Мицуки буквально сияла. Гордая, как будто объявили о вручении государственной награды.  Она положила ладонь на плечо сына с таким видом, словно надеялась сделать это незаметно, Кацуки едва сдержал скрип зубов. — Кроме того, организаторскую помощь оказывают: Киришима Эйджиро, Ханта Серо и Ашидо Мина. Во взгляде Бакуго что-то дрогнуло. Он машинально поднял глаза в сторону зелёной макушки впереди. Как только прозвучало имя сына, мужчина резко повернул голову. Кацуки почти физически ощутил, как Деку напрягся, даже не смотря на то, что сидел развалившись, скрестив руки. Но едва заметное движение: подбородок чуть опустился, отвернулся. Ни слова, ни жеста в ответ. Однако эта тишина между ними была осязаемой, неправильной. «Что за… странная реакция?» Его одолело лёгкое, неприятно щекочущее под рёбрами чувство, словно он увидел фрагмент чего-то, чего видеть не должен был. Айзава продолжал: — Благодарю всех за внимание. Постарайтесь подписать документы вовремя. И если вопросов нет, собрание можно считать закрытым. Стулья начали скрипеть, родители поднимались, смеялись, обсуждали услышанное. В воздухе повис лёгкий гул. А блондин всё ещё смотрел на зелёную макушку впереди и на мужчину рядом, чья фигура на фоне остальных казалась почти чужой. Странное чувство медленно расползалось по груди. Словно тревога. Толпа постепенно редела, пока школьный коридор не превратился в долгий гул шагов, голосов и шарканья. Всё закончилось, один за другим покидал кабинет. Бакуго, выбравшись наружу, почти автоматически начал искать знакомые лица — Киришиму, Серо, Джиро, даже чертового Деку, но, конечно, тот растворился среди взрослых быстрее всех. Он столкнулся взглядом с Миной, которая шла рядом со своими родителями. Девушка заметила его сразу, широко махнула рукой и почти вприпрыжку подошла ближе. — О! Бакуго! — Она улыбалась, — Твои уже ушли? — Ага, — коротко кивнул. — Сказал, что позже вернусь. Они вышли из здания на просторную школьную площадку, где узкие дорожки уже наполнялись вечерним воздухом с запахом пыли и листвы. Лампы включились, растекаясь теплым желтоватым светом по асфальту. Солнце ушло за горизонт, и мир стал мягче, тише, но всё ещё живой. Мина шла рядом, держа рюкзак за лямку. — Ну… собрание было не таким скучным, как могло быть, — фыркнула. — Особенно момент про фестиваль. Ты видела лицо своей мамы? — Она осеклась, но тут же смягчилась. — В хорошем смысле, конечно! Она будто гордость переизлучала. Бакуго поморщился, но глаза невольно дрогнули от того, что девушка права. — Она вечно так, — буркнул он. — Главное, чтобы никто не тупил на фестивале. Мина хихикнула, тряхнув волосами. — Вот именно! И, кстати… — она наклонилась ближе, будто делилась секретом. — Нам сегодня нужно выбрать песни. Джиро говорит, что без этого никуда. — Бакуго вскинул бровь. — Я уже договорилась с учителями. Нам можно оставаться после уроков сколько нужно. И чем раньше начнём репетировать, тем лучше. — Понятно, — Кацуки отозвался в своей обычной манере, коротко, без особой эмоции, пока взгляд продолжал метаться по толпе. Он снова искал рефлекторно, бездумно зеленые кудри или громкую рыжую башку Киришимы. Но вместо этого что-то другое привлекло внимание. Фигура Тодороки появилась в дверях школы, высокая, спокойная, словно отделённая от толпы тонкой пеленой. Рядом его родители. И даже отсюда, с расстояния, Бакуго почувствовал… давление. Ту атмосферу, о которой Шото вскользь рассказывал. По всему видимому его отец шёл чуть спереди. Эта массивная фигура, широкие плечи, выправка человека, привыкшего командовать. Он выглядит угрожающе, ровный хмурый взгляд перед собой, будто весь мир был задачей, требующей решения. Рядом — его мать. Её движения плавнее, мягче, но напряжение в плечах выдавало недавнюю бурю эмоций, скрытую под покоем. Она держалась за ремень сумки, как за якорь. А между ними — Тодороки. Шёл ровно, но будто в другом темпе, отстранённо. Даже издали казалось, что пространство между родителями и сыном наполнено холодным воздухом. Мина, заметив, куда смотрит Бакуго, тоже повернулась. — О… Шото, — тихо произнесла она, махая однокласснику рукой. Тодороки заметил, его лицо не изменилось, он коротко кивнул матери и отцу, будто обозначая, что всё в порядке, и направился в их сторону. Под тяжёлыми, внимательными, порой давящими взглядами. Вокруг заиграли голоса других родителей, смех, обсуждения собрания и фестиваля, но всё это отошло на второй план. Потому что теперь к ним шёл Тодороки, всё такой же спокойный на вид. Парень остановился рядом, кивнув Мине, потом чуть повернул голову в сторону Бакуго. — Привет, — ровно произнёс Шото. — Ага, — сухо бросил в ответ.  Он попытался сделать голос максимально нейтральным, но внутри что-то всё ещё скрипело, раздражение, однако не такое явное и сильное как прежде. Мина, будто не замечая напряжения, улыбнулась шире: — Хорошо, что все закончилось и можно выдохнуть. Шото чуть пожал плечами. — Всё как обычно… — Он сделал небольшую паузу, будто подбирая слова. — А где остальные? — Думаю должны скоро подойти, — Ашидо обернулась на секунду. Шото кивнул, но глаза чуть скользнули в сторону Бакуго, коротко, почти вопросительно. Кацуки почувствовал этот взгляд и неожиданно поймал себя на мысли, что ему хочется отвернуться, но вместо этого он вскинул подбородок, будто бросал немой вызов. — Ты чего уставился? — вырвалось у него резче, чем требовалось, Тодороки даже не моргнул. — Просто странно видеть тебя спокойным.  Мина подавила смешок. Второй скривился, язык сам напросился на остроту: — Зато ты, как обычно, зануда. Шото слегка сузил глаза. — Рад, что могу приносить тебе стабильность. Бакуго почувствовал, как внутри вспыхнуло что-то горячее, не злость, не раздражение, скорее укол. Он хотел было уже сказать что-то ещё, но к ним стремительно приближались знакомые голоса. — О, вот вы где! — Джиро первой вынырнула из толпы, поправляя наушник на плече. — Я думала, вы уже разошлись. Сразу за ней появились Киришима и Серо, оба широкими шагами, оба улыбающиеся, будто мир после собрания снова вернулся в норму. За ними подтянулся Каминари, вечно расслабленный и слегка растрёпанный, а последней, удивительно естественно, подошла и Химико, тихая, но внимательная. Она держалась чуть позади компании, но присутствие её ощущалось сразу. Шум знакомых голосов будто разрезал вечерний воздух. Только один момент выбивался из общей картины веселья, один вопрос, одно отсутствие. «Где Деку?» Бакуго старался не смотреть по сторонам, не искать, но тело будто жило отдельно: взгляд то и дело соскальзывал куда-то за спины друзей, в сторону дороги, в сторону школьного выхода… словно он ждал, что зеленый цвет сейчас появится из-за угла. И эта мысль бесила, по-настоящему. «С чего бы мне…?» Поморщился, будто хотел стряхнуть с себя навязчивое чувство. Но оно возвращалось. Стоило только поймать себя на том, что снова ищет взглядом Изуку, раздражение вспыхивало ярче. Понимал, никто не должен заметить, о чём он на самом деле думает. О том, что он ждал кого-то, кого не хотел бы ждать. Вечер тянулся мягкими полосками света от уличных ламп, шумы кружили вокруг, компания общалась, а Кацуки стоял среди своих друзей, сжав челюсть, будто скрывал внутри что-то лишнее, ненужное, но упорно не исчезающее. Где-то под поверхностью, почти незаметно, холодная ниточка начала ползти вдоль позвоночника. Тонкая, как волос, но ощутимая — тревога. Он пытался её игнорировать, но она крепла, тянулась, цеплялась. «Что-то не так.» Он пытался объяснить это себе логично: «Этот придурок мог выйти раньше. Уйти. Задержаться.» Но тело не верило и он снова посмотрел на двери школы. Слова друзей растворились на фоне. Он не услышал последние фразы Мины, не уловил шутку Каминари — всю его голову уже заняла пустота, в которой теплилась лишь одна мысль: надо проверить. Он резко выдохнул, будто отгонял неуместные сомнения, и сказал: — Я скоро буду. — Эй, куда? — обернулся Киришима. — В школу. Забыл… кое-что. Сейчас. Дверь кабинета щелкнула, звуки шагов гулко раздавались по коридору, их эхо откликалось пустым звоном. Холодный воздух, застывший после собрания встретил Мидорию с характерным настроением. Свет уже приглушили, все казались темнее и длиннее. — Я сказал никаких выступлений, — голос отца был негромким, ровным, но в этом спокойствии ощущалась режущая, сдержанная ярость. Не всплеск, не эмоция, привычная, отточенная угроза, существующая по умолчанию. Изуку остановился. Плечи едва заметно напряглись. Он неглубоко вдохнул, почти резанул легкие и повернулся к нему. — Снова будешь указывать? — голос вышел ледяным, с оттенком металического призрения, спрятанного под контролем, — Еще не понял, что это давно не работает?  Отец медленно сощурил глаза. — Если ты думаешь, что я позволю тебе делать что заблагорассудится, позорить меня… — жёстко процедил мужчина, однако слова вышли бытовыми, словно обсуждал нечто давно решённое.  — Я? — внутри что-то рвануло, Изуку хмыкнул, уголок губ поднялся в усмешке, полной отвращения. — Ты говоришь о позоре? Ты? Последнее слово он почти выплюнул как яд. Собеседник зашёлся тихим, коротким смешком, страшно спокойным, который другому человеку показался бы хуже крика. — Думаешь, вырос? — медленно произнёс, — Думаешь, можешь бросать мне вызов? Ты ничего из себя не представляешь. Фраза была знакомой, привычной и давно отработанной, Изуку не дрогнул, только плечи стали чуть жестче, а дыхание ровнее. — Хватит повторять одно и тоже. — сказал спокойно, в тоне нет попытки обороны, нет страха, лишь сухая, обжигающая усталость. — Только попробуй выйти на сцену, — процедил мужчина.  — Не сомневайся, я это сделаю, — голос сорвался почти на смешок, однако в груди все уже кипело. Мужчина напрягся, едва заметно — легкое движение плеч, чуть более резкий вдох, всё вокруг будто вздрогнуло. Воздух в коридоре стал плотнее, тяжелее. Казалось, стены сдвинулись ближе, а свет ламп стал глухим, приглушенным. Сказанное резануло пространство: — Знаешь, у меня была слабая надежда, — начал ровно, — что после смерти твоего недодруга у тебя хоть что-то прояснится в мозгах, — он чуть наклонил голову, наблюдая за реакцией сына, — Но, видимо, даже исчезновение из жизни такого… отброса… не способно наставить тебя на правильный путь. Тишина ударила в уши, как вакуум, а слова будто вытолкнули из парня воздух. Он замер, словно из груди вырвали что-то живое, тёплое и раздавили ногой. Горло стянула тугая удавка. Мидория медленно поднял взгляд, и в его глазах отразилась глубокая пустота, она заполонила пространство вокруг. — Тоже самое могу сказать о тебе… — ответ прозвучал не сразу, будто пришлось пересилить собственный голос, заставить его звучать. — Как думаешь смерть матери сделала тебя лучше? — он сорвался, стал громче, резче. — Нет. Ты стал ещё гондонестее, чем был. Мужчина резко моргнул, то ли от ярости, то ли от шока. — Следи за языком, — произнёс он тихо, так тихо, что это доводило сильнее, чем если бы он закричал. — А ты? — Мидория шагнул ближе, — Ты когда-нибудь следил? Хоть раз? За собой, за тем, что говоришь, что делаешь?! Поэтому… Осёкся, сглотнул, резко, будто то что он собирался сказать дальше, обожгло ему рот. Отец шагнул навстречу. Лицо оставалось сдержанным, невозмутимым, но по скулам прошла резкая, опасная дрожь: — Я делал всё для этой семьи… Для неё, для тебя. Все что от тебя требовалось, это стать человеком, а не… — А не чем? — Изуку наклонил голову, взгляд сузился, а голос стал ниже. — Не тобой? Собеседник сделал еще один шаг на встречу, подойдя, почти, вплотную: — Ты никогда не будешь мной. — Слава богу, — прошипел Изуку, тонкие мышцы на шее напряглись. Коридор будто наполнился кипящей, осязаемой ненавистью двух людей, связанных кровью, но давно переставших быть семьёй. Тишина натянулась, как канат, готовый в любую секунду лопнуть, она была такой тугой, что, казалось, воздух в коридоре больше не двигался. Даже пыль, застывшая в световых полосах, словно замедлилась. Как будто весь мир сузился до двух голосов, глухой ярости взрослого мужчины и ледяного презрения подростка.  Ни один не собирался уступать и если кто-то еще хоть на секунду задержит свой взгляд, этот коридор превратится в место преступления.  Неожиданно, в самый пик, в самую вершину натянутой тишины, воздух прорезал резкий звук: короткие вибрации телефона. Они прозвучали так неуместно, так абсурдно буднично, что в груди что-то болезненно дёрнулось, словно кто-то выстрелил в эту напряжённую паузу холостым. Мидория едва заметно моргнул, что-то дрогнуло. Коротко хмыкнул, отметая наваждения. И в ту же секунду в его голосе уже не было прежней злости, только удивительно быстро собранная, рутинная лёгкость. Он одним движением выдернул себя из той темной ямы злости и поставил обратно на путь привычной роли. — Алло? — произнёс ровно, естественно.  Раздался мягкий, короткий женский вздох, тёплый, узнаваемый. Изуку даже не пришлось вслушиваться, он знал этот звук по интонации, по дыханию, по тому, как оно едва заметно дрожит в начале фразы — Химико. Её голос возник через секунду, лёгкий и живой, будто отогревающий холод, который всё ещё вибрировал в коридоре: — Ты куда пропал? — в тоне привычная забота, будто она могла видеть его лицо, как будто чувствовала нотки, в его голосе. — Мы тебя ждём на улице возле выхода. Изуку медленно прикрыл глаза, на мгновение позволяя себе вдохнуть глубже. Сдержать себя. Собрать все разбросанные внутри осколки обратно. — Я уже спускаюсь, — мягко, уверенно, почти ласково. — Пришлось задержаться. Я сейчас. Контраст настолько резкий, что от него можно было почувствовать головокружение.  Он открыл глаза и перевел взгляд на мужчину напротив. Отец стоял, скрестив руки у груди, смотрел на него тяжело выжидаю, оценивающе. В его лице застыла напряженная тень того, что было секунду назад непроизнесённого, невысказанного, но разъедающего. Из телефона донёсся тихий обеспокоенный голос:  — Всё хорошо? Изуку замер, вопрос прозвучал неуместно-тревожно, будто Тога видела всё, что происходило минуту назад. Как будто её голос протянулся через стену раздражения, ненависти и стыда, коснулся чего-то. И в этот же момент его остро, неприятно кольнуло. Сама забота была чем-то болезненным, чем-то, на что он не имел право и не позволял себе принимать. Мидория моргнул, возвращая лицу нейтральное выражение. Парень выдавливал из себя ту реакцию, которая должна быть, а не ту, что попыталась прорваться наружу. — Да. Не волнуйся. Лишь лёгкая дрожь в пальцах, прижатых к телефону, выдала, насколько это "нормально" было далеко от истины. — Хорошо, только не тормози, — донеслось из телефона. — Ребята хотят в ту кафешку. Фраза звучало так буднично. Так просто. И от этого, почти невыносимо. — Да-да, — ответил ровно, безукоризненно спокойно, — Сейчас буду. Звонок оборвался чистым, коротким тоном, который разрезал тишину, но не развеял её. Звук исчез мгновенно, а тяжесть, висевшая между им и отцом, осталась прежней. Мидория снова посмотрел на старшего, без страха, без ярости. — Мне пора, — произнёс уверенно, ставя точку в разговоре, который не собирался продолжать. Отец дернул подбородком, взглядом, которому не нужны были слова, прожигая в нём требование, долг, подчинение. — Дома поговорим, — отрезал, голосом, в котором не было сомнений, лишь приказ. Изуку сдвинулся первым, не сказав ни слова, не бросив даже короткого взора в сторону отца. Его шаги звучали бесшумно, будто он старался не оставить ни следа, ни эха. Он шёл, чувствуя, как напряжение, которое стояло стеной позади, тянется за ним, цепляется за лопатки ледяными пальцами. В груди медленно, вязко опускалось что-то тягучее, однако парень не менял ни выражения лица, ни ритма дыхания. Он провёл ладонью по волосам, желая стереть с себя чужой голос, слова. Но пальцы лишь чуть дрогнули и снова опустились. Тень на полу сдвинулась — поворот коридора. Мидория свернул, не глядя, слишком погружённый в собственную тишину. И сразу, словно удар, столкновение. Правое плечо тут же отозвалось легкой болью, что быстро проходит. Глухой звук и рывок корпуса. — Охренел? — первая реакция Бакуго, резкая, колючая, почти автоматическая, — Разуй глаза, идиот. Привычной тон, звучавший слишком нормально на фоне произошедшего. Изуку поднял глаза, язвительная ухмылка легла на лицо ровно, естественно, рефлекторно. — Не знал, что ты занимаешь весь коридор, — растянул Мидория, и в голосе не дрогнула ни одна нота.    Кацуки почти машинально готовился ответить тем же, но что-то в лице собеседника заставило его моргнуть. В следующую секунду он заметил движение за плечом парня. Мужчина стоял не прячась, не делая вид, что занят чем-то другим, он лишь наблюдал. Кацуки хватило секунды, чтобы понять.  Отец Деку, как тот уже успел заметить на собрании: высокий, широкоплечий, подтянутый. Однако увидев его лицо, блондин подчеркнул для себя некоторые детали: взгляд тяжёлый, спокойный, угловатая линия челюсти, короткие тёмные волосы с лёгкой сединой у висков. Выражение притворно ровное, вежливое, как у родителя, наблюдающего за ребёнком и его другом. Но в этом было что-то ещё. Тонкая, тугая нить напряжения, чужая власть. Сдержанная ярость, от которой по коже поднимался мороз. Внешне они почти не похожи, разве что телосложением. Он встретил взгляд мужчины. В глубине тёмных глаз — не крохи теплоты. Мидория стоял между ними, словно ничего не происходило. Стоял и разглядывал блондина с привычной дерзкой ухмылкой, а его отец был лишь помехой, которую он словно выключил. Парень выглядел нормальным. Абсолютно. До пугающего уровня. Мужчина подошёл ближе, шаг уверенный, неторопливый. Он встал почти вплотную к Мидории, будто подчёркивая свою тень над ним. От младшего исходило тонкое, напряжение, плечи едва заметно поднялись. Взгляд ушёл в сторону, однако он не был запуганным, напротив, скорее слишком вызывающе пренебрежительным, что сразу бросилось в глаза блондину. — Хисаши Мидория, — представился ровным глубоким голосом, протягивая руку. Он звучал вежливо, почти учтиво, но в этой учтивости таилось что-то слишком выверенное, словно каждое движение было не общением, а оценкой. Он скользил по Бакуго как прожектор, который выискивает недостатки, слабые места, скрытые детали. Кацуки почувствовал это очень ясно. И, не опуская взгляда, ответил на рукопожатие — крепко, уверенно, будто давая понять: «Я не буду ниже, чем вы хотите меня видеть.» — Бакуго Кацуки. В жесте нет вызова, но в нём нет и уступка. И это, похоже, Хисаши отметил — его глаза сузились на долю секунды, будто он сделал мысленную галочку. Изуку отвёл взгляд еще дальше, закатив глаза, едва заметно раздраженно вздохнув, плечи стали жёстче. — Бакуго, — сказал старший так, будто пробуя имя на вкус, оценивая его вес, звучание, значение. Ощущалось намерение, расчет, попытка поставить человека на место или увидеть, как он дрогнет. — Это ты капитан баскетбольной команды?  — Я, — коротко кивнул, держась прямо, будто отвечал не просто очередному взрослому, а кому-то, с кем важно не дать слабину. Мужчина снова сделал паузу, подбирал фразу, которая должна была упасть ровно туда, куда он целил. И в то же время боковым, быстрым, но очень ясным движением, он скользнул взглядом по собственному сыну. Изуку напрягся мгновенно, словно под кожей расправились колючие иглы. Он опустил глаза, скрывая вспыхнувшую в изумрудных радужках раздражённую искру. Челюсть его сжалась так сильно, что тонкая мышца у уха дрогнула. — Тогда приведи команду к победе, — сказал ровным, почти бархатным голосом, однако в этом было и что-то режущее. — Сделай то, с чем он, — взгляд снова скользнул на Изуку, холодно и подчеркнуто отстранённо, — не справляется. Эта фраза упала, как тяжелый камень, разбивая тонкую гладь тишины. Изуку будто ударило в грудь. Он не повёлся лицом, но в нём что-то дернулось. Воздух в лёгкие вошёл резче, чем нужно. Раздражение внутри поднялось волной. Но поверх неё легло другое — привычка. Привычка не показывать отцу ничего, что тот мог бы использовать. Но хватало взгляда на его руки, что незаметно, почти незримой дрожью выдали всё. Лёгкое, опасное удовлетворение скользнуло по лицу старшего, настолько тонкое, что его можно было принять за игру теней. Кацуки же застыл, чувствуя, как внутри поднимается что-то плотное. Ему казалось диким, насколько спокойно этот мужчина говорил подобные вещи о собственном сыне. Бакуго, которому большую часть времени хочет врезать Деку, было странно видеть, как легко человек перечёркивает Мидорию одним предложением. «Почему мне неприятно?» От этого по коже пробежал раздражённый холодок. Кацуки выпрямил плечи чуть сильнее, чем нужно, и ответил медленно, подчеркнуто вежливо, но с той самой колкой сталью под словами, которую Хисаши, кажется, так ценил в людях, пока она не была направлена в него. — Странное заявление, — произнёс ровно, но жёстко. Старший Мидория повернул голову, снова оценивающе глядя на блондина. Но в его спокойствии что-то чуть пошатнулось. Совсем немного. Бакуго ответил почти сразу, быстрее, чем успел подумать, будто слова сами вырвались наружу, прорвавшись сквозь раздражение и странное, кислотное чувство, поднявшееся в груди: — Звучит так, будто вы плохо представляете, что он умеет, — произнёс без лишнего нажима, но и без тени покорности. Хисаши слегка приподнял бровь, будто услышал не ответ, а вызов. Его взгляд стал медленнее, пристальнее, он рассматривал под новым углом. Черты его лица почти не изменились, но в глазах промелькнуло что-то короткое, тонкое, недовольство, интерес и оценка, которую не торопится озвучить. Изуку же замер на долю секунды, будто внутрь него влетела стрела неожиданности. Плечи чуть дрогнули от поражённого удивления, которое невольно раскрывает человека изнутри. Он перевёл взгляд на Бакуго. И в этот миг в зеленых глазах мелькнуло что-то тёплое, яркое, искрящееся, почти неприлично живое после всего, что происходило. Уголки его губ приподнялись медленно. Ленивая, довольная, чуть хищная улыбка разрезала лицо Изуку, словно он не просто услышал поддержку, а получил признание. «Ты был на моей стороне. И я это заметил.» Тонкая складка напряжения между его бровями исчезла, плечи почти незаметно расправились, Мидория будто сделал вдох, который до этого долго не мог себе позволить. Он смотрел на Кацуки так, будто тот ему только что протянул руку. Во взгляде читалось ещё одно, трудноуловимое чувство, от него в груди Кацуки будто что-то щёлкнуло. Мужчина заметил это, посмотрел на сына, затем снова на Бакуго. Мелькнуло ощущение, будто старший невольно проиграл в игре, в которую сам же и затянул остальных. Изуку первым нарушил тишину, коротким, отрывистым вздохом. Он смотрел на отца не моргая, и в его взгляде было всё: холод, отвращение, презрение, липкая ненависть, которая не пылала огнём, а лежала тяжелым, чёрным камнем. — Нам с Каччаном пора, — произнёс он ровно, но каждое слово было направлено как клинок. Он не ждал ответа. Даже не сделал паузы. Лишь бросил на мужчину последний взгляд, едкий, раздирающий, полный неизречённого. Бакуго уловил это мгновенно — ядовитую ноту в голосе, и то, как пальцы Мидории сжались, будто он сдерживал желание вытолкнуть себя подальше из этого пространства. Кацуки молчал. Изуку развернулся резко и уверенно, так, будто отрезал от себя всё происходящее. Шаги его были быстрыми, решительными. Второй двинулся следом, в последний момент поймав на себе взгляд Хисаши удивлённый, резкий, оценивающий. Мужчина нахмурил брови, как будто пытался понять ситуацию, но не успел, лишь проводил их внимательным взглядом, в котором на миг мелькнуло недовольство или раздражение, вызывающее у блондина странное, неприятное послевкусие в груди. Они шли молча. Коридор был пуст, а их шаги отдавались тихими ударами, подчеркивая напряжённость пространства между ними. Эта тишина была не глухой, она была наполненной, неуютной, звенящей. Мидория шёл впереди, ровно, спокойно, но Кацуки видел, каждый его шаг был чуть жестче обычного, каждое движение чрезмерно контролируемым. Будто он, упрямо сжав зубы, удерживал себя в привычном темпе, не позволяя рухнуть в ту злость, что колотила изнутри. Бакуго молчал. Потому что впервые за долгое время не знал, что можно сказать. Тишину разрезал знакомый, чуть насмешливый, слишком лёгкий голос Изуку: — Так что ты тут делал, Каччан? — он повернул голову, ухмыльнувшись так, словно предыдущих минут вообще не существовало. — Неужто за мной пришёл? Его улыбка была привычной, уверенной, слишком живой, чтобы быть полностью фальшивой. Второй фыркнул, плечи напряглись, словно он хотел оттолкнуть от себя этот намёк. — С кем-то путаешь, Деку, — раздражённо бросил он, хотя истинной ярости в голосе едва хватало, он старательно делал вид. — Я вернулся, потому что кое-что забыл. Не думай слишком много, мозги перегреешь. Колкость была резкой, отточенной, но не такой жестокой, как могла бы быть. Не такой, как обычно. И Мидория это заметил. Конечно заметил. Изуку рассмеялся ярко, звонко, почти легко. Этот смех отозвался эхом в пустом коридоре и, словно тёплая волна, скользнул по нервам Кацуки, оставляя что-то странно-беспокойное. «Как он это делает?» Как может за минуту сбросить гнев, жесткость, давление? Как может просто переключиться? Словно в груди стоит механизм, который он сам контролирует, поворачивая на нужный режим. Кацуки украдкой посмотрел на него, на улыбку, на блеск в глазах. И почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, что-то более сложное. Но тему отца он не тронул. Не сейчас. Он мог быть резким, грубым, вспыльчивым, но не идиотом. — Ты смешной, — протянул вдруг Изуку, чуть покачав головой, с тем самым выражением, которое всегда будто издевалось и одновременно невольно тянуло ближе. — А ты — раздражаешь, — огрызнулся Бакуго автоматически. — Взаимно, — легко парировал Мидория. Он сказал это так буднично, будто констатировал погоду. А потом, как будто между строк, где-то в тени его улыбки мелькнуло что-то мягкое. Неизвестно, для кого именно оно было, но Бакуго почувствовал, как мышцы на шее невольно напряглись. Они прошли ещё пару шагов, и тишина между ними стала тонкой, упругой, живой, дразнящей. — Ненавижу тебя, — бросил Кацуки вдруг, как факт, без рычания, без привычной взрывной злости, ровно, сухо, почти лениво, это было чем-то неизменным, встроенным в их общение. Оно прозвучало совсем не так, как обычно. Мидория приподнял брови. Секунду смотрел на него в упор, изучающе, пытаясь понять, что спрятано между этими словами. А потом улыбнулся. Не слишком широко, но достаточно, чтобы уголки его глаз чуть согрелись. — Аналогично, — ответил он тем же тоном, колким, но светлым. — Прям до дрожи ненавижу. Он произнёс это так, будто это была их маленькая, нелепая традиция, которую знают только они. Как будто это не про ненависть, а про то странное, невозможное притяжение. Бакуго уловил, как Изуку чуть повернул голову, будто ловя реакцию. И, к его раздражению, уловил в себе странное желание удержать этот взгляд. — Отвали, — буркнул он, лишь бы сбить это ощущение. — Ага, — фыркнул Мидория и сделал театральный шаг в сторону, будто уступая ему путь. Кацуки закатил глаза, но уголок губ предательски дёрнулся. Коридор стал казаться шире, светлее. Хотя внутри обоих всё ещё дрожали отголоски разного — ярости, раздражения, облегчения и чего-то нового. Идти рядом было неожиданно естественно. Однако ни один из них этого вслух не признает. Они выбрались из здания почти одновременно. Улица была наполнена мягким, золотистым светом от фонарей, тем самым, который делает всё вокруг чуть тише, будто мир на пару часов решил сгладить острые углы. Лёгкий ветерок раскачивал верхушки деревьев, асфальт отдавал остатки тепла, и даже шум города звучал мягче, чем обычно. Как только компания собралась, привычный гул голосов и шагов разлился по школьному двору. Джиро и Каминари спорили о выборе музыки. Мина, сияя как всегда, делилась какими-то новыми идеями для их выступления на фестивале, Серо поддакивал, а Киришима, размахивая руками, громко рассуждал о том, как организовать выступление. Бакуго шел впереди, слегка сутуля плечи, но немного расслабившийся. Он слушал, иногда отвечал коротко, иногда хмыкал. Выглядел почти обычным, собранным, уверенным. Изуку же был чуть позади, рядом с Химико и Тодороки. Тога что-то оживлённо рассказывала, касаясь его руки пальцами, Тодороки шёл молча, как будто охранял их своим спокойствием. Мидория отвечал вполне естественно, привычно, лёгкой полуухмылкой, но всё же часть его внимания было где-то в другом месте. Точнее впереди. Он ловил себя на том, что взгляд снова и снова тянется к широким плечам Кацуки. К тому, как тот идет цельно, уверенно, будто ему принадлежит пространство вокруг. К резким жестам, к тому, как иногда его ладонь взлетает, подчёркивая слово, к звуку его голоса, узнаваемому даже в шуме толпы. К тому, как фонарный свет цепляется за кончики его светлых волос. Изуку хмурился, отворачивался, пытался слушать Химико, но в груди что-то странное, неясное начинало медленно разворачиваться. Будто внутри него кто-то осторожно, вопросительно провёл пальцами по струне и та дрогнула, зазвучала, тихо, но неосознанно притягательно. Он коротко вдохнул, сбросив ощущение, однако оно не исчезло. Наоборот, вспыхнуло чуть сильнее, едва заметно обжигая изнутри. «Может я заболел…?» — мысленно нахмурившись. Он никогда не думал об этом так. Никогда не позволял себе думать. Да и сейчас отмахивался. Ему же просто любопытно, вот и всё. Но внутри что-то всё равно теплилось. Тонко. Упрямо. — Изуку? — Химико коснулась его локтя. — Ты слушаешь? — А? Да, — он быстро моргнул, возвращаясь в разговор. — Прости, задумался. Подруга улыбнулась нежно, чуть обеспокоено, затем скользнула по другу и обернулась в направлении куда он смотрел — Бакуго. Она заметила это почти инстинктивно, её взгляд всегда цеплялся за тонкости, за мелкие движения, за тени эмоций, которые другие пропускают.  Тога словно ощутила, как в груди Изуку что-то впервые шевельнулось осторожно, тихо. Порой, понимала его лучше, чем он себя сам. Поэтому продолжила говорить, так будто не заметила и не являлась свидетелем чего-то, что никогда не видела в нём.  А Мидория шёл между двумя мирами — привычным шумным настоящим и чем-то новым, тихим, ещё неясным, но уже дразняще реальным. Фонари, тонкими бликами играющие на светлых волосах Бакуго, почему-то казались ему слишком яркими. Кафе встретило светлыми стенами, широкими окнами, воздухом пахнущем карамелью, тёплым тестом и свежесваренным кофе. Едва заметный шум тарелок, лёгкого смеха, тихой музыки на фоне, всё вместе создавало атмосферу безмятежности. Ребята расселись за большим столом как в прошлый их визит, словно это уже было что-то вроде традиции или привычки. Тени от деревьев за стеклом, движением листвы мягко качались по столу. Изуку слушал безмятежные разговоры, но взгляд иногда блуждал по лицам, стараясь уловить каждого. Он не сразу понял, что именно смущает в звонком смехе Мины, в том, как она размахивает руками, рассказывая про предстоящую поездку Кейго, в том, как легко и бодро она поддерживает разговор. Что-то было не таким. Парень заметил это случайно, почти неосознанно. Пока остальные ели, девушка елозила вилкой по тарелке, перекатывая кусочки еды, будто рисуя абстрактные узоры по поверхности. Ашидо совсем не притронулась к еде. Голос её был ярким, жестикуляция активной, но это несоответствие зацепило мгновенно. Он замер на секунду, потом прищурился, наклонил голову, будто пытаясь рассмотреть её внимательнее, собрать маленькие сигналы в одну картину. Парень потерял нить разговора, что-то внутри будто тихо защелкнуло. Мысленно сделал пометку. Как будто в голове переключился аналитический режим, незаметный для окружающих. Это было знакомо, подобное поведение встречалось и его он ни с чем не перепутает.  — Мина, — тихо, но достаточно уверенно произнёс он, — Почему не ешь? Девушка моргнула, вздрогнула, будто её поймали на чём-то запретном. Вилка застыла. Затем она медленно подняла глаза, улыбаясь чуть смущенно. — Я не голодна. — Ты уже двадцать минут только елозишь по тарелке, — Изуку нахмурился, мягко, но прямолинейно. Она попыталась снова завести разговор о поездке, но Киришима, сидевший рядом, наклонился чуть ближе, приподнимая брови, удивлённо посмотрел на подругу, а затем на посуду: — Уверена? — сказал он искренне. — Если вдруг не понравилось… — парень сделал паузу, — Просто, ты же любишь Карри, всегда его берешь. Вот я и заказал тебе.  — Спасибо… — она смутилась, отвела взгляд, почесала щёку, — Дело в том, что я решила чуть ограничивать себя. Всё-таки надо привести свое тело в форму. Киришима моргнул, словно не веря своим ушам. — Ты? В форму? — Он даже поддался вперед, — У тебя потрясающая фигура! Ты отлично выглядишь! Серьезно. Подтянутая, стройная, красивая…  Щеки девушки окрасились еще сильнее, она замотала головой, будто отгоняя похвалу. — Всё нормально, правда. Просто чуть поменьше еды и все, — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла растянутой, неестественной. — Могу, если хотите, поделиться с кем-нибудь, — добавила чуть быстрее. Мидория поджал губы, не скрывая недовольства, поспешность насторожила, выражение стало серьёзнее обычного, внимательное. — Мина… — начал он. Однако прежде чем парень успел закончить, в разговор вмешался Денки: — Я не могу судить, но… как по мне, — неожиданно ровно сказал Каминари, — Тебе не нужно себя мучать. Ты ведь даже не попробовала, — Он замолчал, подбирая слова, — Здесь не из-за чего переживать. Так что ешь… — парень аккуратно пододвинул её тарелку обратно. — Я не... — она попыталась возразить, но слова застряли. — Просто... хочу быть лучше. — едва слышно, — Выглядеть стройнее. Бакуго, подцепив вилкой кусок курицы, фыркнул: — Никогда не понимал, почему девушки так критичны к себе, — все повернулись к нему, а он сморщил нос, поднял взгляд на Ашидо, — Зачем так гоняете себя. Ты нормально выглядишь. Всегда нормально выглядела. Так что ешь. Или не ешь. Как хочешь. Химико, лениво жуя трубочку от коктейля, тихо протянула:  — Потому что от девушек часто ждут слишком многого. — облокотилась на ладонь, тихо усмехнулась, но в улыбке была усталость. — Быть красивой, быть аккуратной, быть идеальной. Вот и всё. На секунду наступила пауза, не тяжёлая, но задумчивая. Мина опустила взгляд. Киришима нахмурился. Разговор сменил тон на серьёзный и Тодороки подал голос: — Ну это глупо. — Это правда, — мягко поправила Химико. — И глупо — не значит, что этого нет. Джиро кивнула, поджав губы: — Мы привыкли, что нас оценивают. А раз так, то в голове сидит установка, что нужно соответствовать. Ашидо моргнула, будто не сразу поняла. Потом опустила плечи, попыталась сделать вид, что всё в порядке: — Да ладно вам… Не делайте из этого трагедию. Нормально всё. Серо, который до этого молчаливым наблюдателем следил за разговором, вдруг слегка подался вперёд, аккуратно пододвигая к Мине свою тарелку. — Тогда… возьми хотя бы мой салат, — предложил он мягко, без нажима. — Он, по идее, диетический. Почти одна зелень. Если тебе так спокойнее, ешь его. Несколько секунд девушка просто смотрела на салат, будто перед ней лежало не безобидное блюдо, а сложная задача, которую нужно обдумать. В глазах мелькнуло колебание. Она перевела взгляд на Серо, затем обратно на тарелку. Пальцы слегка дрогнули. — Я… ну… ладно, — нехотя протянула она и взяла вилку, — Она зачерпнула немного салата, словно пробуя не еду, а собственное решение, сделала маленький, осторожный укус.  Постепенно напряжение вокруг немного спало, ребята вновь стали возвращаться к прежней теме, планам, шуткам, очередным попыткам Киришимы что-то громко и вдохновлённо доказать. Смех вернулся за стол, хоть и немного тише. Однако Мидория продолжал смотреть внимательно, вдумчиво, не слишком открыто, но достаточно пристально, чтобы замечать детали, которые другие пропускали. Смотрел так, как в моменты, когда что-то его тревожило.  Мина слишком тщательно пережёвывала, как будто в ней шла тихая внутренняя борьба. Его грудь сжалась. Это было слишком знакомо. Напряжение внутри росло, возвращая в прошлое. Словно кто-то вскрыл слой воспоминаний, которые он не любит открывать. Он знал этот тип поведения. Знал этот взгляд. Это излишнее самоконтролирование каждого движения. Это желание быть «хорошей», «правильной», «удобной». Знал внутренний страх, который подтачивает человека изнутри, заставляя его считать каждый лишний кусок. Он видел это раньше. Чувствовал где-то рядом. И именно поэтому внутри поднялась тяжёлая волна беспокойства. Он видел больше, чем Ашидо пыталась показать. Что-то в ней было неправильным. Не тем, что она пытается уверенно продавать друзьям. Не тем, что она хочет, чтобы они видели.  Изуку откинулся чуть назад, но взгляд не отвёл, словно боялся потерять важную деталь, ускользающее подтверждение своей догадки. И пока остальные снова втягивались в разговор, смех, переброски реплик, он не мог избавиться от ощущения, что видит перед собой прошлую версию человека. Когда ребята наконец покинули кафе, вечерний воздух показался особенно лёгким после тёплого, слегка душного помещения. Шум города не давил, он был разбавленным смехом прохожих и звоном открывающихся дверей соседних магазинов. Каминари радостно вытянул руки вверх, как будто встречал вечер впервые в жизни: — Эй! Раз уж мы все вместе, может… в торговый центр? — он поднял брови, красноречиво намекая. — Посмотрим костюмы для группы. — Звучит неплохо, — поддержал Серо. Киришима сразу зажёгся: — Я за! Пойдёмте!  Все оживлённо обсуждали, куда зайти первым. Настроение будто вернулось к прежнему, лёгкому. Мидория шёл чуть сзади. Его шаги были неторопливыми, выверенными. Он смотрел перед собой. Ашидо привычно смеялась, подстраиваясь под общий настрой. Он сделал несколько шагов быстрее, сровнявшись и поддерживая её темп, затем тихо окликнул: — Мина… можно на секунду? — Она удивлённо моргнула, словно не ожидала, что он пойдёт именно к ней. — Да? — улыбнулась автоматически. Изуку опустил взгляд на тротуар, собирая слова, будто выстраивая их так, чтобы ни одно не прозвучало давяще. Потом посмотрел ей прямо в глаза по-особенному честно. — Я не хочу лезть, — начал он, голосом чуть ниже обычного. — И не думаю, что имею право указывать что делать, ведь ты сама решаешь как тебе лучше распоряжаться собой, — Она чуть склонила голову, настороженно, — Знаешь, я видел такое раньше, — продолжил. — Это… — он сделал вдох, подбирая слово, — знакомо. Девушка не перебивала, замедлила шаг. — Поэтому я могу различить просто диету от полного отказа, — он говорил тихо, чтобы слышала только она, — Видел во что подобное превращается. Видел как человек начинает таять на глазах, теряет себя и как тяжело возвращаться назад, — парень говорил ровно, — Начиналось всё так же. С малого. Мина перестала улыбаться. Глаза стали серьёзнее. — И я ничего не подозревал, — признался он. — Замечал мелочи, но не предавал этому должного значения. — Мидория сделал небольшую паузу, — Она делала вид, что поела или просто говорила, что не голодна. Смеялась, когда ей говорили, что она похудела. Изуку опустил взгляд. — А потом зашла слишком далеко. Так далеко, что… я не знал, что делать. Было страшно. По-настоящему. — парень не позволил себе сорваться. — Я видел, как она гасла. Каждый день. Как будто внутри неё что-то медленно исчезало. Пытался вытащить. Снова и снова. Боялся, что однажды не смогу. И это не так как описывают в книгах, фильмах, в какой-то степени романтизируя. Реальность гораздо суровее и беспощаднее. Он поднял глаза. — Я не хочу, чтобы кто-то ещё проходил через такое. Ни ты, ни кто угодно. Даже если ты думаешь, что всё под контролем… — он мягко покачал головой. — Это иллюзия, которая слишком дорого обходится. Мина остановилась полностью. На её лице не было ни тени шутки. Только серьёзность, мягкое потрясение. — Я не говорю тебе, что делать, — повторил он, тихо. — И не собираюсь решать за тебя. Это всегда твой выбор. Всегда. — вздохнул глубоко, — Просто… если ты играешь с этой мыслью, хотя бы чуть-чуть… Пожалуйста будь аккуратнее с собой. Это не про еду. Это про то, что можно однажды переступить ту грань, после которой будет больше проблем, чем смысла. Мне бы не хотелось видеть, как кто-то причиняет себе вред. По ошибке. Не понимая, что делает. Несколько секунд она просто смотрела ему в глаза — широко, искренне, почти ранимо. Изуку продолжил: — А ещё… — он бросил короткий взгляд на Киришиму, шагающего чуть впереди, его красные волосы горели в огнях улицы, — кажется, есть один человек, который точно считает тебя потрясающей, считает, что ты больше, чем какие-то параметры. Что ты... хороша во всех проявлениях. Даже в тех, которые ты, кажется, сама себе запрещаешь. Он это видит. Всегда видел. По-настоящему. Мина проследила за его взглядом и замерла. Её дыхание сбилось на секунду. В глазах промелькнуло удивление, мягкость, а затем тёплая, живая улыбка. — Изуку… — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Ты… ты говоришь так, будто тебе совсем не всё равно. Ты... совсем не такой, каким хочешь казаться. Он коротко усмехнулся, пожал плечами, чуть отведя взгляд. — Спасибо. Правда. — глаза девушки блеснули влажным свечением от уличных огней, во взгляде перемешались растерянность, облегчение и что-то очень тёплое, очень человеческое. — И... я рада, что ты появился в нашей жизни, — Ашидо опустила голову, а затем спустя недолгую паузу, тихо произнесла, — Можно спросить?  — Конечно, — спокойно кивнул Мидория.  — А... с той девушкой... что сейчас? Она... справилась? Изуку чуть повернул голову, ровно настолько, чтобы Мина не заметила, куда он смотрит на самом деле. Его взгляд скользнул мимо и задержался на Химико, что весело болтала ногами, цепляясь за руку Тодороки, буквально висла на нём, требуя, чтобы он понёс её «как нормальный парень». Шото тяжело вздохнул, но подхватил ее под колени, и девушка довольно ткнула носом ему в плечо. Эта сцена была слишком знакомой. Слишком важной. Изуку не позволил себе задержаться на ней ни на секунду дольше. Он посмотрел на Мину и ответил коротко, спокойно, почти обыденно: — Думаю... она в порядке. — Лёгкая улыбка коснулась уголков его губ. Он сказал это так уверенно, будто поставил в истории точку, которую давно заслуживал поставить. Ни горечи, ни сожаления, только тихое принятие. Чтобы не дать разговору уйти дальше, глубже, туда, куда он явно не хотел возвращаться, Изуку чуть заметно вздохнул и, словно легко переключая передачу, произнёс с привычной насмешливой окрасой: — Если я и дальше буду раздавать такие проникновенные речи, — он наклонил голову, ухмыльнувшись, — мне придётся брать с вас оплату. Мина фыркнула, но уже искренне. — Может быть однажды, мне удастся тебе отплатить.  Она рассмеялась легко, свободно, по-настоящему. В этом смехе не было ни тени напряжения. Мидория краем глаза отметил это, позволил себе чуть шире улыбнуться, скрывая где-то глубоко своё тихое облегчение. Над головой вечерний свет фонарей, который делал всё мягче, проще, а между ними какое-то новое, тонкое понимание, о котором никто больше не знал. Когда они вошли внутрь торгового центра, пространство будто распахнулось навстречу, широкое, высокое, наполненное светом и тонким гулом голосов. Потолок над ними уходил так высоко, что терялся среди переплетения металлических конструкций и стеклянных панелей, пропускавших внутрь тепло вечерних огней. Воздух был наполнен смесью ароматов: карамельного попкорна, сладкой выпечки и прохладного кондиционированного воздуха, несущего с собой запах чистоты и чего-то нового, обещающего. Сияющие витрины манили цветами, сверкающие украшения, свет ламп, отражающийся в стекле, манекены в актуальных нарядах, детские игрушки, качающиеся под потоком воздуха от вентиляции, всё это создавало ощущение живого, немного сказочного мира, где каждый шаг цепляет взгляд за новое. По мраморному полу пробегали мягкие блики от подсвеченной лестницы. Где-то рядом играла лёгкая музыка из одного магазина, дальше слышался громкий смех компании подростков, а ещё дальше, короткие объявления администратора, затерявшиеся в шуме. Компания постепенно растянулась вдоль галереи. Киришима с Каминари шли впереди. Денки возбуждённо рассказывал что-то о новом магазине гаджетов, размахивая руками, а Эйджиро слушал, кивая и периодически посмеиваясь, будто от одной только энергии друга ему уже становилось веселее. Серо с Джиро немного отстали, споря о том, куда зайти первым: Серо настаивал на спортивном магазине, Джиро на музыкальном, хотя улыбка на её губах выдавалась мягче, чем слова. Тодороки, как обычно, шёл ровно, уверенно, а Химико, ухватившись за его руку, пыталась уговорить его проколоть ухо, он лишь поднимал бровь и изредка вздыхал, но явно без раздражения. А совсем рядом, чуть позади остальных, шагали Мина, Изуку и присоединившийся к ним Бакуго. Огни витрин отражались в стекле, вспыхивали на глазах мягким блеском, шаги легко отдавались в блестящем полу, а волосы ритмично покачивались, перехватывая отблески света. — Ого… — она замедлила ход, оглядываясь вокруг, — как будто в другой мир попали. Изуку хмыкнул, пряча руки в карманы худи. — Угу. Мир, где всё сияет и продаётся, — его голос был обычным, чуть насмешливым, словно тонко намекал, что не купится на красивую витринную магию, хотя взгляд всё же чуть задержался на одной из подсвеченных витрин игрушечного магазина. Мина рассмеялась, легко, будто после долгой паузы. — Не начинай. Ты сейчас скажешь очередную херню, в своем духе. Что-то вроде: “всё это иллюзия потребления”, — Бакуго скрестил руки, закатил глаза, высказывая свое раздражение. Мидория слегка повернул голову, бросив на него боковой взгляд, в котором промелькнула привычная ухмылка: — Ты удивишься, но я иногда расслабляюсь, — заметил он сухо, но уголок губ дрогнул. Кацуки цокнул, а девушка незаметно хихикнула, прикрыв рот ладонью. Изуку перевёл взгляд дальше по галерее, на компанию, на огни, на отражения света в блестящем полу, словно впитывал в себя всю эту живость. Он и не заметил как Ашидо ловко шагнула вперёд и в следующую секунду ухватила Мидорию за правую руку, а Бакуго за левую, притягивая обоих к себе. Лицо её светилось игривой решимостью, а глаза блестели ярко, чуть хищно, как у охотника, нашедшего добычу. — Итак, господа, — она торжественно вскинула подбородок, — у нас огромная миссия. Фестиваль уже скоро, группа должна выглядеть идеально. То есть… — она оценивающе покосилась на обоих парней, — хотя бы прилично. Поэтому начнём с нарядов. Бакуго хмыкнул, так демонстративно, что мимо проходящая женщина ненароком испугалась. — Я уже ненавижу этот план. Мидория вздохнул примерно так же тяжело, но обречённо: — У нас есть шанс сбежать? — Конечно нет, — сияюще ответила Мина, — Пойдём! И девушка потащила их вперёд, не давая ни малейшего шанса сопротивляться. Остальные тут же оживились. — Только не переусердствуй! Нам ещё жить с последствиями его фразы «Я не буду это носить», — подметил Киришима. — Не переживай! — Она дернула Бакуго за руку. — Я знаю его предел терпения. Примерно. — Ничего ты не знаешь! — рявкнул тот, но девушку это только позабавило. Компания двинулась в первый магазин — огромный, с громкой музыкой и яркими манекенами в сценических костюмах. Там было полно блестящих курток, нестандартных аксессуаров, перчаток, цепей, даже странных, почти театральных масок. Химико тут же схватила перчатки с шипами и приложила к себе, крутясь перед зеркалом. Тодороки стоял с выражением «я слишком устал, чтобы это комментировать». Джиро сразу нашла отдел с панковскими украшениями и утащила туда Серо с Каминари. Мина была в своей стихии. Она подхватывала то одну куртку для Мидории, то другую рубашку для Бакуго, мелькала между рядами, блестела как живая искра. Ощущение, будто весь торговый центр чуть ускорялся, подстраиваясь под её темп. — Примеряй! — пихнула она в руки Мидории черно-зеленую куртку. — Нет. — Примеряй! — вложила в руки Бакуго красный жилет с ремнями. — Точно нет. — Ох, ребята, — она закатила глаза, — Вы такие… сложные, — Но смеялась при этом искренне, почти радостно. И то, что начиналось как мучение, быстро стало чем-то тёплым и удивительно лёгким. Все пробовали дурацкие аксессуары, спорили, изображали моделей на подиуме, смеялись над зеркальными отражениями. Тодороки в шутку примерил шляпу с блестящей цепью, Химико чуть не упала на пол от хохота. Киришима нашёл толстовку с акулой и заявил, что это его «духовное животное». Джиро натянула на Серо нелепые неоновые очки и сказала, что он выглядит «как ошибка компьютерной графики». Каминари пытался уговорить Бакуго взять кожаные штаны с цепями, потому что «они подчеркнёт твой агрессивный вайб». Смех, шаги, лёгкая музыка, всё вплеталось в один тёплый, беззаботный узор. И даже Мидория, всё ещё где-то глубоко задумчивый, ловил себя на том, что улыбается. Тихо, почти незаметно, но искренне. В этой искре между смехом и дружбой было что-то удивительно правильное — уютное, живое. Торговый центр оживал вокруг них, шумный, яркий, наполненный запахами новых вещей, как огромный, пёстрый мир, в котором можно было позволить себе быть просто подростками, вместе. Когда Мина протянула каждому собранный ею комплект, Изуку, приняв свой, замер на месте. Сверху аккуратно лежала чёрная футболка без рукавов. Он моргнул несколько раз, будто не сразу поверил, что эта вещь предназначалась ему. Пальцы сами невольно сжались на ткани. — Мина, — начал он, чуть понизив голос. — Я думал… может, что-нибудь более закрытое? — взгляд на футболку был почти растерянным. Ашидо уже раскрыла рот, готовая, кажется, с бодрой уверенностью сказать, что так будет круче, что образ продуман и точка, но внезапно остановилась. Взгляд её опустился на руки Мидории: на привычную манеру всегда носить что-то длинное, скрывающее кожу. На секунду она даже перестала улыбаться. — А… — тихо выдохнула она, уловив то, что он не сказал словами. — Ты можешь… надеть свои нарукавники. Они идеально подойдут под стиль. И… если тебе так будет комфортнее, — добавила уже мягче, теплее. В её голосе было понимание, спокойное, без давления. Изуку чуть удивлённо поднял глаза, будто не ожидал, что его услышат так быстро и так точно, хотя вполне возможно, она могла надумать лишнего, но это было неважно. Он кивнул коротко, но благодарно и почти сразу скрылся в примерочной, будто стремясь дать себе секунду. Первым вышел Каминари, и будто сразу добавил света в помещение. Как обычно, сделал это с театральным вздохом и гордой походкой ступал по подиуму. На нём были узкие чёрные джинсы, подчеркивающие длинные ноги, и тонкая кофта в чёрно-белую полоску, сидящая на нём чуть свободнее, чем нужно, создавая ощущение лёгкости и хаотичности, которые ему так шли. Ярко-жёлтый ремень свисал с пояса, а на шее туго обхватывал тонкую кожу чёрный кожаный чокер. Он ухмыльнулся, крутанулся.  — Я будто гитарист какой-нибудь панк-группы! Тодороки появился следом и, как всегда, будто случайно выглядел так, словно его фотографируют для постера. Бело-чёрная рубашка висела на нём небрежно, расстёгнута почти до середины груди, под ней плотная чёрная футболка. На шее галстук, просто наброшенный, как элемент стиля. Его чёрные джинсы сидели ровно, подчёркивая спокойную, но уверенную походку. Несколько металлических браслетов тихо звякнули, когда он переступил порог. — Не плохо, — оценил Киришима, присвистнув. — Такой… айдол в отставке. — Ты выглядишь... — начала Химико, задумчиво глядя. — Как будто случайно стал моделью, но тебе не хочется это признавать. — Это комплимент? — Тодороки моргнул. — Возможно, — Эйджиро и Тога переглянулись улыбнувшись. Бакуго вышел следом перед Изуку и мир, как всегда, стал на полсекунды громче. Он стоял, слегка ссутулив плечи, обычная поза для него, но сегодня она выглядела иначе. Чёрные штаны с металлической цепью, массивный кожаный ремень. Свободная Майка заправленная в джинсы, подчёркивала рельефную мускулатуру плеч и рук. На груди яркий красный крест. На левом запястье — широкий кожаный браслет, добавляющий образу резкости. — Чё уставились, идиоты? — буркнул он, но глаз не отвёл. И вот именно в этот момент, когда все остальные уже начали шутить, оглядывать друг друга. Занавес примерочной мягко скользнул в сторону, Мидория на секунду замер на пороге. Свет магазина упал на него, и ребята, которые до этого болтали между собой, почти одновременно умолкли. На нём была чёрная свободная футболка без рукавов, ткань ложилась мягкими, глубокими складками, открывая больше, чем он привык показывать. Широкие проймы оголяли линию плеч и едва заметный контур боковых мышц, тень которых то появлялась, то исчезала при движении. Края футболки заправлены в чёрные карго-джоггеры, подчёркивая талию и создавая аккуратный контраст с широким свободным верхом. Из-под пояса свисал длинный зелёный ремень, который добавлял образу движения и цвета, мягко связывающий этот стиль с тем самым неизменным оттенком глаз. На его шее висели металлические цепи, холодные, тяжёлые, но удивительно гармоничные с образом. А на руках привычные чёрные нарукавники, доходящие до середины предплечья. Они казались естественным продолжением его тела, частью, от которой он всё же не отказался, но вписал в новый стиль так, будто это было задумано изначально. — Ого… — Первой выдохнула Химико Каминари вскинул брови и присвистнул: — Чувак, ты офигенно смотришься! Я даже не думал, что тебе подойдёт что-то настолько… открытое. Даже Тодороки слегка наклонил голову, что по его меркам равнялось искреннему удивлению: — Тебе идёт. — Я же говорила! Я знала, что тебе подойдёт свободный крой. И нарукавники идеально! — Мина сияла так, будто создала шедевр Но самая тишина исходила от Бакуго. Он стоял чуть в стороне, руки в карманах своих чёрных штанов с цепью, смотрел на Мидорию так, будто мир на секунду перестал двигаться. Его глаза скользнули по открытой линии плеч, затем по шее с цепями, задержались на утянутой талии, зелёном ремне и снова вернулись выше. Он моргнул слишком медленно, будто пытаясь спрятать первую реакцию за привычным хмурым прищуром. — Сойдёт, — его голос чуть сорвался на шепотливую хрипотцу.  Но взгляд снова скользнул по Мидории. Быстро. Почти незаметно. И с каким-то странным, недовольным самим собой восхищением. Пожалуй, Изуку в этот момент выглядел абсолютно идентично, словно являлся отражением Бакуго. Он не сразу понял, что смотрит прямо на Кацуки. Дольше, чем должен был. Дольше, чем позволял себе обычно. Свет в примерочной падал сбоку, подчёркивая линию его плеч, широких, мощных, уверенных. Под тканью футболки угадывались все движения мышц, словно тело жило своей самостоятельной, сильной жизнью. Рельеф рук выточенный, как статуя. И что-то внутри Мидории неприятно сладко сжалось. Жар, поднявшийся в груди, не спешил уходить. Мина хлопнула в ладоши, разрушая момент: — Да вы же идеальны! Все! Это лучше, чем я себе представляла! Из примерочной дверь открылась почти бесшумно. Джиро вышла неуверенно, будто каждый шаг отдавался лёгким внутренним сопротивлением. На ней был чёрный кожаный топ, плотно облегающий фигуру, а рукава из тонкой сетки тянулись по рукам, оставляя ощущение хрупкой прозрачности. Юбка сидела асимметрично — удлинённая полоса ткани спадала по одному бедру, обрамлённая ремнями и металлическими застёжками, а массивные ботинки уверенно заземляли образ, делая его дерзким и цельным. Но самой Джиро казалось, что она слишком открыта, словно без привычной брони, плечи были напряжены, пальцы чуть сжаты, а взгляд осторожно метнулся по друзьям. Именно в этот момент Денки замер. Сначала, просто застыл, как будто кто-то выключил в нём все привычные реакции. Потом его глаза вспыхнули живым, чистым огнём восхищения, в котором не было ни капли насмешки, только удивление и что-то гораздо глубже. Он сам не понял, как сделал шаг к ней. Один. Второй. — Ты… — он рассмеялся, но смех был не глупым, а почти растерянным. — Ты… просто… восхитительна. Джиро заметно смутилась, её плечи едва  дёрнулись, будто она хотела снова спрятаться в кабину, обратно за безопасную занавеску. Она отвела взгляд, но Денки уже смотрел ей в лицо, открыто, ярко, слишком искренне. — Серьёзно, — добавил он тише, почти забыв о всех вокруг. — Тебе очень идёт. Ты… даже не понимаешь, насколько. В его голосе прозвучало больше, чем просто комплимент, что-то личное, опасно близкое к признанию. И это не ускользнуло ни от кого. — Я полностью согласна, — разбавила Мина, улыбаясь. Серо кивнул, как будто подтверждая очевидный факт. — Да, — бросил Киришима с широкой улыбкой. — Очень круто. Джиро покраснела ещё сильнее, но на этот раз уголки её губ дрогнули. Неуверенность не исчезла, но в ней наконец появилось тёплое чувство, будто её увидели не только снаружи, но и внутри. А Каминари всё ещё стоял слишком близко и делал вид, что это совершенно нормально. «This Side of Paradise — Coyote Theory» У выхода из торгового центра на них выдохнула тёплая улица, как будто весь день заранее был создан именно для таких моментов. Пакеты тихо шуршали, раскачиваясь в руках, логотипы магазинов складывались в пёструю мозаику их маленьких побед, удачных образов, импульсивных покупок, смешных споров в примерочных. Компания рассыпалась по тротуару неорганизованной, шумной цепочкой. Каминари подпрыгивал на ходу, раскачиваясь и с абсолютно серьёзным лицом изображал вокалиста, придумывая нелепые строки про «легендарный фестиваль» и «модную революцию». Мина, хватаясь за смех, подыгрывала ему, хлопая в ладони, Киришима шёл рядом, смеясь так открыто, что казалось это смех заполняет половину улицы. Тодороки шагал рядом с Серо. Их голоса были негромкими, спокойными, почти ленивыми, они о чём-то рассуждали вполголоса, иногда прерываясь короткими смешками. Серо активно жестикулировал одной рукой, иногда поправляя ленту на запястье, а Тодороки отвечал ему редкими фразами, но с той привычной внимательностью, в которой чувствовалась его сдержанная природа. Химико держалась рядом с Мидорией, слишком близко, как ей нравилось, задевая его локоть. Пакеты с собственными, и покупками Тоги в его руках издавали характерный шелест.   — Нет, ты не понимаешь, — оживлённо щебетала она, размахивая рукой. — Очако, просто совершенство. Когда смеётся, у неё такие ямочки… Я бы ей всё простила. Даже если бы она съела мой последний десерт. Изуку нес покупки подруги, словно это было делом всей его жизни, и пытался одновременно уловить смысл разговора. — Это действительно серьёзно, — протянул он задумчиво, — если речь идёт о десерте… Тогда, пожалуй, да. Это почти подвиг. Химико рассмеялась звонко, легко, ткнула его плечом. — А ты видел, как она сегодня выглядела? — голос звучал восторженно и быстро. — Она просто... Ну честно, любой бы упал к её ногам. — У тебя слишком высокие стандарты влюблённости, — фыркнул он. — Ты влюбляешься быстрее, чем я успеваю понять, о ком ты вообще говоришь. Изуку что-то мягко отпустило. Плечи незаметно расслабились. Мысли перестали быть острыми. Лёгкие толчки плечами, случайные касания рук, бессмысленные реплики, которые почему-то казались важнее любых правильных слов. Хорошо так, что даже странно. Это чувство было новым, почти чужим, не давило, не тянуло вниз, не заставляло настораживаться. Простое присутствие рядом, здесь, в окружении, было чем-то теплым. Как если бы всё напряжение последних дней аккуратно сложили в коробку и оставили где-то далеко позади, в торговом центре, среди зеркал и примерочных. Он чувствовал это не как вспышку, а как ровное, тёплое течение внутри, тихую уверенность в том, что рядом с этими людьми он может просто идти. Будто из воздуха, возник Бакуго. — Ты идиот, Деку, — буркнул он, явно стараясь звучать как всегда резко, с привычной грубостью. — Глаза разуй. У тебя мой пакет. Изуку моргнул, взглянул вниз, потом на руку. — Серьёзно? — приподнял бровь, — Странно, я думал, только Химико может взять себе ароматические свечи. Подруга прыснула. — Может это знак судьбы, — протянула сладко. — Отстань, — фыркнул он, но даже это прозвучало не так резко, как обычно. Химико осмотрела обоих с головы до ног, оценивающе, губы растянулись в хитрой, лукавой и слишком понимающей улыбке. — Ой, — протянула она. — Мне срочно нужно кое-что обсудить с Тодороки. Прямо сейчас. Очень срочно. И, не дожидаясь ответа, ловко вынырнула из их пространства, быстрыми шагами устремилась к Шото, оставив за собой лёгкий шлейф сладкого аромата духов и очень подозрительную тишину. В улыбке, брошенной через плечо, читалось: «Я все вижу». Изуку проводил её непонимающим взглядом. Кацуки шагнул ближе, это произошло почти автоматически, будто тело приняло решение раньше, чем разум успел вмешаться. Он нагнулся чуть сильнее, чем нужно было, и потянулся к ручкам своего пакета. Пальцы сомкнулись слишком рано, перехватывая не только его, но и чужую ладонь. Кожа была горячей, живой, напряжённой, будто внутри всё время что-то тлело и искрилось. У Изуку наоборот: прохладная, мягкая на ощупь. Этот контраст почему-то ударил в Кацуки сильнее. На долю секунды, слишком длинную, чтобы назвать её случайной, он не отпустил. Пальцы остались там, где не должны были быть, напряженные, слегка сдавливающие. Как будто он проверял что-то. Внутри у него на мгновение вспыхнула странная вспышка. Он резко выдохнул носом, словно прогоняя наваждение, и только тогда пальцы разжались. Пакет оказался у него в руке. Выпрямился почти резко, плечи напряглись, челюсть коротко сжалась. Взгляд ушёл вперёд, как будто там было что-то невероятно важное, что требовало немедленного внимания. А внутри осталась эта чужая прохлада на коже. И ощущение, что он только что пересёк какую-то малозаметную, но опасную границу. Изуку тоже не остался в прежнем состоянии. Он замер на долю вдоха, не от неожиданности, а от странного ощущения, прокатившегося по ладони, вверх по запястью, куда-то глубже, в грудь. Там, где обычно всё было заблокировано, сжато, убрано на дальнюю полку. Он не отдёрнул руку. Даже не шевельнул пальцами. Как будто боялся, что одно лишнее движение рассыплет что-то хрупкое. Они шли дальше бок о бок, пакеты слегка шуршали при каждом шаге, улица шумела вокруг: смех друзей впереди, звук машин, теплый вечерний воздух, пахнущий асфальтом, сладкой ватой и чем-то ещё, чем-то, что хотелось запомнить. А между ними осталась эта короткая пауза. Этот тихий, незаметный для остальных, но слишком громкий для них двоих момент. И оба делали вид, что ничего не произошло. Между ними повисла странная пауза. Не тяжёлая, скорее тянущаяся, плотная. Та, которую хочется чем-то разбить, но не знаешь чем. — Что у тебя с Кесеем и Джузо?, — вдруг негромко начал Изуку. Фраза прозвучала слишком спокойно. Слишком буднично. И именно от этого Кацуки внутренне дернулся. Он резко повернул голову к Мидории, впиваясь взглядом в его профиль, ровный, внимательный, будто тот не спрашивал, а слегка приподнял завесу над тем, что уже давно знал. — А что с ними? — резко бросил Бакуго, скрывая за раздражением свое удивление. — Не знаю, — Изуку медленно улыбнулся, чуть скосив взгляд, — Это ты мне скажи. Внутри Бакуго что-то сжалось. Он напрягся, плечи стали тяжелее. Блондин выдохнул через зубы, отвернулся, устремляя взгляд вперёд. — Ты видимо, — начал он честно, однако скрываясь за привычной агрессией, — Сильно не нравишься этим придуркам.  Изуку чуть приподнял бровь, но промолчал. — В тот раз, — продолжил Бакуго чуть тише, почти нехотя, — Это они сунули мне ту дрянь, чтобы я тебя напоил. Я не знал, что это наркотик. — Он скривился как от горького послевкусия. — Когда узнал, то послал их к чёрту. Вот и всё. Парень ожидал чего угодно, но никак не того, что Мидория лишь хмыкнет, отведет взгляд, словно принимая информацию. Как будто внутри него аккуратно переставили какую-то деталь на место. — Понятно, — сказал спокойно. Это спокойствие было таким чистым, таким неестественно ровным, что в Кацуки что-то щелкнуло. Он резко посмотрел на собеседника. — И это всё? — в словах раздражение, одновременно растерянность и странная необходимость в реакции. — А что ты хочешь услышать? — ответил мягко, почти лениво. В вопросе чувствовалась глубина, до которой Бакуго не сразу добрался. — Не знаю, — честно бросил тот, нахмурившись, — Может… чтобы ты хотя бы раз сказал, что думаешь, а не строил из себя чёрт знает кого?!  Изуку повернулся к нему полностью, посмотрел прямо. — А что тут думать? — спокойно. — Всё разрешилось. Ты мне помогаешь. — Он чуть усмехнулся, — Значит, всё нормально. Кацуки отвёл взгляд, чувствуя странное, тянущее ощущение в груди, снова. — Не строй из себя простодушного, Деку, — бросил не глядя, — Тебе не идет. — А тебе не идет играть снисходительность, — отозвался Изуку. Между ними снова вернулась та самая искра, привычная, живая, наполненная колкостями, но странным образом тёплая. — Я не играю, — огрызнулся он автоматически. — Это врождённое. — Это многое объясняет, — фыркнул, Мидория, не сдержав слабой улыбки. — Ты все еще бесишь, — буркнул блондин, спустя секунд десять. — Аналогично, — ответил второй. Кацуки чуть сильнее сжал ручку пакета, будто проверяя здесь ли он — в этом моменте, рядом ли тот, кто партшкол вызывал лишь раздражение, а теперь стал чем-то странным, неформулируемым, слишком живым, чтобы отмахнуться. Изуку поймал этот короткий жест краем зрения. Между ними повисло тёплое, негромкое молчание, наполненное шагами, шуршанием пакетов, дальним шумом города и смеха, разговоров друзей, и тем самым почти неуловимым чувством принадлежности моменту, который не хотелось портить размышлениями. Компания таяла медленно. Смех ещё висел в воздухе тонкими нитями, кто-то лениво шутил, кто-то перешёптывался на прощание, хлопал по плечам. Шаги расходились в разные стороны, и улица, ещё минуту назад шумная, стала тише, глубже, пустыннее. Изуку задержался на углу, провожая взглядом знакомые спины. Вот удаляющаяся походка Химико, вот Тодороки с Серо, что-то обсуждающие, вот Бакуго, чуть впереди, уверенный, упрямый, с тяжёлой, узнаваемой осанкой. А потом он остался один. Дом встретил его молчаливым фасадом. Рука медленно потянулась к дверной ручке и в этом жесте не было спешки. Всего несколько минут назад он смеялся. А теперь, будто кто-то положил на грудь камень. Он остановился на мгновение. Прислушался к себе. И сделал вдох. Ручка дёрнулась несильно, но решительно. Дверь поддалась с сухим звуком, и его сразу накрыл полумрак прихожей, слабая полоска света из кухни, запах табака, знакомый, липкий, тягучий. Изуку знал, что увидит, это было почти предсказуемо. Пакеты остались у стены, он как будто осторожно поставил часть сегодняшнего вечера на пол, чтобы он не мешал реальности. И пошёл дальше, шаги глухо отдавались по полу. Запах стал сильнее. Кухня встретила его тусклым жёлтым светом лампы. И знакомой картиной. Отец сидел за столом, голова опущена, тыльная сторона ладони упирается в висок, между пальцами сигарета, от которой лениво тянулась тонкая струйка дыма. Взгляд направлен в стакан с коричневой жидкостью. Стекло мутное, с отпечатками пальцев на нём, как следы усталых решений. На столе бутылки. Одна пустая. Вторая наполовину полная. Изуку не выдал ни звука, только сделал ещё шаг. Паркет чуть скрипнул, едва слышно, но достаточно. Отец медленно поднял голову. Движение далось с усилием. Пьяный взгляд, мутный, не сразу сфокусировался. Словно пытался вспомнить, кто перед ним. — Ты пришёл, — пробормотал, и голос был рыхлый, размытый, как сама память. Он повёл рукой неопределённо, будто очерчивая пространство вокруг. — Сколько бы ни приезжал сюда… — усмехнулся сам себе. — Всё равно не могу тут дышать. Эти стены… — короткий смешок, больше похожий на болезненный выдох. — Всё о ней кричит. Он сделал глоток. Даже не поморщился — привычка. — Она… здесь… — добавил глухо. — Здесь осталась. Между плитой и раковиной. В этих пятнах на полу. Ты знаешь? — он прищурился, стараясь сфокусировать взгляд на лице сына. — Мне всё время кажется, что я слышу её шаги. Изуку подошёл ближе молча, взял пустую бутылку. Пальцы обхватили стекло крепко, но без дрожи. И поставил её в сторону. Потом встал напротив. В его взгляде на секунду мелькнула тихая, горькая жалость. Не желанная. И за ней сдержанная злость. — Тебя здесь не было, — произнёс он спокойно, ровно, без дрожи. — В тот день, — слова упали тяжело. — Я был один, — продолжил он. — И только я видел, как ей стало хуже. Как она не могла говорить. Как… — он сделал паузу, чтобы не дать голосу дрогнуть. — Как она умерла. Мужчина резко поднял голову. В его глазах, на долю секунды, вспыхнуло что-то живое. Отчаяние, страх. Промельк и исчез. На его месте пришел гнев. — Меня вызвали, — бросил он громче. — Думаешь, я не хотел быть здесь?! — рука сжимает стакан. — Думаешь, я бы выбрал работу, если б знал, что она… — он осёкся, слова не вышли. Мужчина просто сделал ещё один глоток. Слишком большой. Слишком резкий. Горький алкоголь прошёл по горлу, и на мгновение его лицо исказилось, но он даже не обратил на это внимания. Изуку ничего не сказал. Просто взял бутылку и молча выбросил её в мусорное ведро. Стекло глухо ударилось о стенки. Внутри поднялось что-то жгучее, тягучее и колкое, он не выдержал и произнёс: — Смешно, — выдохнул он тихо, сквозь отца, уголок губ дёрнулся в сухой, почти болезненной усмешке. — Директор крупной компании не может прожить без выпивки. Слова легли тяжело, царапая все вокруг. Изуку знал, это удар ниже пояса. Знал, что отец пьёт только здесь. Только в этом доме, пропитанном тенью болезни, чужой боли и застывших воспоминаний. Именно поэтому сказал. Мужчина медленно поднял взгляд. Мутный, пьяный, словно пробитый изнутри туманом и всё же живой. Где-то глубоко, на самом дне, вспыхнула искра ярости, боли и сожаления. — Ты не будешь играть в группе, — бросил резко, выдернув эти слова из собственной груди, перепрыгнув мысли. — Я не позволю. Изуку медленно нахмурился, взгляд стал тяжелее, глубже, будто перед бурей. Он не отступил. Наоборот, сделал шаг ближе к краю. — Потому что я похож на неё? — произнёс ровно, но голосе было слишком много накопившегося. — Поэтому? — тонкая пауза. — Она ведь тоже любила играть. Кухня словно сжалась. Воздух треснул не звуком, а ощущением. Стены стали ближе, потолок ниже. Лицо отца исказилось, дернулось. — Закрой рот! — тишина заполнилась криком. И в следующую секунду стакан из под взмахнутой руки сорвался с его пальцев. Глухой удар о столешницу, на которую упирался парень. Резкий, ломкий звук стекла как выстрел. Брызги виски разлетелись по поверхности липкими тёмными пятнами. Осколки прошли по руке младшего, в то же мгновение сопровождая за собой острую, но терпимую боль. Он не поморщился, не вздрогнул, несколько секунд смотрел в разгневанные и в тоже время отдающие печалью глаза отца.  Внутри Мидории ничего не было, ни сочувствия, ни злости, возможно, лишь маленькая доля усталости.  Парень медленно опустился на корточки, словно это было заранее отработанное движение. Пальцы потянулись к осколкам. Тонкие края стекла были острыми, холодными. Слушал как те хрустели под его ногами, видел как пол пачкается в красных разводах. Они резали кожу легко, почти ласково. Изуку молча сгребал их ладонями. И кровь медленно, упрямо выступала на коже. Капли падали вниз, тяжело, глухо, будто отсчитывали секунды его молчания, а в голове лишь мысль, что ему придется все здесь мыть.  Мужчина смотрел на него долго. Его взгляд был тяжёлым. Он не вмешивался, не останавливал. Только наблюдал, как сын сгребал весь мусор слишком тщательно и методично. И вдруг заговорил сначала тихо, потом громче. — Всегда таким был… — усмехнулся глухо. — Всё делаешь молча… а толку? — Изуку не поднял головы. — Ничтожество, — добавил мужчина уже резче. — Пустое место. Каждое слово падало тяжело, как что-то липкое, тянущее вниз. — Я из тебя человека делал. — Он резко ударил пальцами по столу. — Тренировки, школа, секции… Думаешь, само собой всё? — Он усмехнулся коротко, болезненно. — А ты? Что ты сделал? Ни в баскетболе толку, ни в жизни. Даже капитаном стать не смог. Помойка. Руки Изуку чуть напряглись. — Я в тебя столько вложил… — продолжал тот, уже не скрывая злости. — А ты что? Где твоя благодарность?! — голос стал еще громче, а затем прыснул с желчью, — Ты моё главное разочарование! Это ударило по груди. Внутри что-то хрустнуло. Мидория на секунду замер. Его ладонь сжалась сильнее, чем он рассчитывал, слишком сильно. Тело откликнулось короткой, острой болью, но он не позволил себе даже вздрогнуть. Лишь дыхание стало тяжелей, глубже. Изуку медленно выпрямился. Не полностью, только настолько, чтобы голос прозвучал ровно. — Когда же ты заткнешь свою ебаную пасть. Слова не были громкими. В нём не было крика. Только глухая грань, за которой больше не осталось места для терпения. Мужчина застыл на долю секунды, будто не понял, что услышал. А потом взорвался. — В тебе нет ничего! — рявкнул он, резко вскакивая. Он схватил бутылку со стола, движение резкое, нервное, неуклюжее, и с силой швырнул её вниз к сыну. Стекло ударилось о пол и разлетелось с резким, звонким треском, будто в комнате что-то окончательно сломалось.  Очередные осколки пролетают мимо лица Мидории. Острое ощущение на щеке, под правым глазом, вынудило машинально поднять руку к этому месту. Пальцы нащупали холодное стекло, вписавшееся в кожу. Неторопливым движением он вынул его и бросил в сторону, чувствуя как по щеке к подбородку стекает маленькая капля теплой жидкости. Воздух стал плотным, дрожащим.  Изуку медленно поднял на отца взгляд из-под бровей, короткий, тёмный, тяжелый. На долю мгновения в мутных, красноватых глазах взрослого действительно мелькнуло нечто чуждое привычной ярости, тонкая, болезненная искра сожаления. Жалкая попытка быть человеком. Запоздалая.  Изуку это не задело, не тронуло. В груди вместо этого поднялась глухая, рваная волна, накопленная, сжатая слишком туго. Злость, усталость, отвращение. И вместе с этим странное, ледяное спокойствие. Он медленно выпрямился. И в следующий момент сорвался с места. Шаг быстрый, уверенный, почти резкий. Пол под ногами отозвался глухим стуком. Осколки хрустнули где-то под подошвой, но он не обернулся. Больше ничего не имела значения. — Изуку! — раздалось за спиной. Голос отца был сорванным, рваным. В нём смешались ярость и что-то ещё, похожее на страх, панику, запоздалую попытку удержать. — Куда ты пошёл, щенок?! — крикнул громче, шаги стали тяжелыми, неуверенными, мужчина пошёл следом, спотыкаясь о собственную ярость и алкоголь. Но ему было плевать. Он шёл по коридору, как по туннелю. Стены словно смыкались, потолок давил, воздух был густым, пропитанным табаком, виски и тем, чем давно пора было задохнуться, но он не собирался больше вдыхать это.  Быстро натянул кроссовки, даже не завязал толком шнурки, просто сунул ноги и толкнул дверь. Хватка на дверной ручке была крепкой. Пальцы дрожали от переполняющего напряжения. Шаги отца были уже близко. — Стой… — сорвалось из его горла, тише, почти растерянно. Дверь захлопнулась окончательно. На секунду, снаружи он замер. Холодный ночной воздух ударил в лицо, остужая пылающие лёгкие. Мидория стоял на крыльце, сжимая кулаки, и чувствовал, как дрожит всё тело. А за дверью тишина. Отец остался по ту сторону. Перед закрытым пространством. Его рука так и не коснулась ручки, он просто застыл перед преградой, уставившись в дерево двери, пустым, будто трезвеющим взглядом. Изуку пошёл вперёд почти на ощупь. Шаги получались неровные, слишком быстрые, будто асфальт под ногами выталкивал его из этого места. Пальцы автоматически нырнули в карман, нащупали холодный пластик чехла, знакомую гладкую форму. От этого прикосновения по телу прошла мелкая дрожь. Он привычно надел наушники, нажал на воспроизведение. «Freaks (feat. Travis Barker) — Surf Curse» Музыка ворвалась в голову, сердце сбилось с ритма, подстроилось под чужую жизнь, схожую с его. Несколько шагов вперед, а потом бег. Фонари растягивались в длинные светящиеся полосы. Витрины мелькали размазанными отражениями его лица, бледного, странно чужого. Ветер бил в глаза, рвал дыхание. Улицы постепенно стихали, людей становилось все меньше, пока они и вовсе не исчезли. Вывеска маленького круглосуточного магазина сразу бросилась в глаза. Старая, трепещущая над дверью лампа. Жёлтый свет, случайно вырезанный из ночи. Он остановился, согнувшись пополам, упираясь ладонями в колени. Сердце билось где-то в горле. В ушах гудело. Он вошёл. Дверной колокольчик тихо звякнул. Внутри пахло пластиком, бумагой, чистотой. Светлый, почти стерильный свет ударил в глаза. Он прошёл между стеллажей, прямо, почти ровно. Рука сжала прозрачную бутылку с водой. Пальцы скользнули по холодному пластику и это ощущение почему-то оказалось самым живым за весь вечер.  На кассе сидела пожилая женщина. Она подняла взгляд и остановилась. Чужие глаза задержались на его порезе у щеки, потом скользнули ниже, осматривая руки, пальцы, подсохшие полоски крови. Она ничего не сказала, что не могло не радовать. Изуку молча протянул деньги. Он вышел также быстро, сразу свернув в узкий переулок между домами, где пахло влажным бетоном, ржавчиной и тишиной. Стены были холодными, близкими, он присел на корточки, открутил крышку. Вода хлынула по ладоням, стекала по коже, смывая липкость крови. Затем поднёс бутылку к лицу и прозрачная жидкость потекла по щеке, по губам, по носу, пальцы осторожно проходились по ранам, а дыхание невольно задержалось. В голове пусто, это была тишина, за которую он держится, чтобы не упасть.  Следующая мелодия мягко, почти нерешительно, просочилась в уши. «Let Down — Radiohead» Она легла поверх его мыслей, как тонкая пленка, под которой всё звучало приглушённо, но удивительно чётко. Изуку снова побежал. Ноги не просто отталкивались от асфальта, они больше не подчинялись телу, скорее двигались по какому-то странному внутреннему вектору. Он не думал о направлении. Не строил маршрут, не просчитывал улицы. Просто доверился зудящему чувству в груди, которое внезапно ожило, беспокойное, живое. Оно тянуло его вперёд, как магнит. Музыка идеально ложилась на ритм шагов. Грудь поднималась и опускалась в унисон со словами. Он не заметил, как улицы стали привычными. Как фонари начали стоять «правильно». Как перекрёстки перестали быть чужими. Как ноги сами свернули туда, куда обычно он бы не пошёл. Мидория остановился, сердце вдруг сбилось. Глаза вглядывались в знакомый дом, тот который он видит каждый день. И в окно, изнутри которого пробивает тусклый теплый свет. Изуку медленно выдохнул, не заметил, что всё это время задерживал дыхание. Он смотрел так, как смотрят на что-то хрупкое, неприкосновенное. Как на чужое тепло, которое не смеешь забрать, но всё равно хочешь почувствовать кожей. Бакуго не спал. Он знал это так же чётко, как чувствовал биение собственного сердца. Свет был слишком живым, недостаточно ровным, чтобы быть просто забытым. За стеклом движущиеся тени, жизнь. Всё внутри странно сжалось и одновременно стало легче. Песня в наушниках как будто стала тише или, может, в груди билось громче. Он закрыл глаза на мгновение. Ночник отбрасывал мягкий, янтарный круг света на край письменного стола. Остальная часть комнаты тонула в полумраке, привычном, почти уютном для того, кто не любил спать раньше, чем не выполнит всё до последней строчки. Кацуки сидел, чуть сгорбившись, опираясь локтем в стол и прижимая ладонью висок, пока взгляд упрямо скользил по формулам в учебнике математики. Лист бумаги перед ним уже был исписан резкими, уверенными штрихами. Его почерк никогда не был аккуратным, но в нём всегда была логика, такая же прямая и упрямая, как он сам. Кончик ручки постукивал по краю страницы, когда мысли на секунду ускользали. Он машинально бросил взгляд на настенные часы. Без пяти двенадцать. — Твою мать… — выдохнул он почти беззвучно, проводя пальцами по затылку. Голова гудела от усталости, но привычка не давала просто так захлопнуть учебник. Он уже потянулся к странице с заданием повышенной сложности, как раздался стук. Звук был глухим, странно пустым, будто что-то коснулось стекла снаружи. Кацуки резко поднял голову и тут же наступила тишина. За окном только тёмное небо и силуэты ветвей старого дерева, к которому он уже привык настолько, что не обращал на него никакого внимания. Он нахмурился, скользнул взглядом по стеклу. «Ветка…» — решил он и уже хотел вернуться к задачам. Снова раздался стук, на этот раз звук был отчётливее. Раздражение вспыхнуло быстрее, чем мысль. — Да чтоб тебя… — устало прошипел, отодвигая стул. Пол тихо скрипнул под босыми ступнями. Он подошёл к окну, положил ладонь на раму, выдохнул и резко потянул штору в сторону и замер. На одной из веток, прямо напротив его окна, сидел Деку. Тот устроился слишком непринуждённо для человека, который залез на дерево посреди ночи: одна нога согнута, вторая болтается внизу, пальцами он лениво держался за тонкий ствол. В свете ночника его лицо было чуть подсвечено изнутри, знакомая, почти невозмутимая улыбка, от которой что-то странно дёрнулось под рёбрами. — Привет, Каччан, — беззвучно произнёс одними губами и махнул рукой через стекло. Слишком широко. Слишком спокойно. Кацуки смотрел на него несколько секунд, не моргая. Мыслей не было, только чистое, оглушающее «какого чёрта». Просто завис, словно мозг отказался принимать происходящее как реальность, а затем машинально открыл окно. — Какого хуя… — выдохнул он уже не столько зло, сколько ошеломлённо, когда Изуку, цепляясь за подоконник, легко перекинул через него ногу и бесцеремонно пролез внутрь. Мидория ловко перемахнул через раму, однако все равно зацепившись кроссовком за занавеску, тихо выругался себе под нос и, едва не снеся локтем стопку тетрадей на полу, всё-таки встал.  Оказавшись в комнате, он на секунду замер, будто только сейчас понял, насколько это было безумно. Сердце билось где-то в горле, дыхание всё ещё сбивалось после бега. Он пах холодным ночным воздухом, водой и чем-то ещё, металлическим. Кацуки захлопнул окно резким движением. Комната снова наполнилась тишиной. — Ты вообще в своём уме? — прошипел он, шагнув ближе. Изуку дернул плечом, но усмехнулся, легкой, знакомой улыбкой, той самой, которая могла вывести из себя, она едва виднелась во мраке, но её очертания Бакуго ни с чем бы не спутал. — Думаю, да , — ответил спокойно, словно это всё объясняло. Кацуки лишился слов. Потом резко провёл рукой по лицу, выдыхая через зубы. Мидория прошёл вглубь комнаты, остановился у стола, не решаясь сразу сесть. Его взгляд скользнул по учебникам, тетрадям, карандашам, всё было разложено резко, угловато, но в этом был порядок. На несколько секунд повисло молчание. Только тихий гул ночника, отбрасывающего мягкий свет на напряжённые лица. — Ну? — наконец бросил Кацуки, скрестив руки. — Зачем приперся? Не говори, что просто посмотреть на меня пришёл. Мидория фыркнул, но в смехе не было обычной лёгкости. — А если и так? Бакуго снова замер. На долю секунды. — Ты нарываешься, — негромко сказал с раздражением, а затем как по щелчку пальцев вспыхнул, не выдержав увиливаний, — Деку, спрошу в последний раз, пока я тебя не прогнал к чертвой матери… — последнее он произнёс по слогам, словно так он надеялся получить внятный ответ, — Что ты здесь забыл?!  Изуку слегка съежился от внезапного громкого всплеска и резко, машинально, приложил указательный палец к своим губам в знаке «тише». Он ответил не сразу, словно обдумывая варианты:  — По правде говоря… — протянул, — Мне стало скучно, — сказал, наконец, пытаясь звучать убедительно. Второй вскинул брови, стараясь осмыслить услышанное, он на мгновение замялся от абсурдности и такой явной, очевидной ему, лжи. Это стало очередным спусковым крючком. Он не собирался больше терпеть. — Ты совсем ахуел?! — сорвалось громче, чем он хотел, Бакуго сжал кулаки, сделал твердый шаг на встречу, — Кем ты… — затем еще один, сокращая расстояние, но не договорил. Полумрак комнаты будто сгустился, когда его собственный рукописный взгляд, находясь ближе, зацепился за алую линию на лице Изуку. Всё, что секунду назад казалось привычной злостью, шумом, раздражением сорвалось. — Какого… — начал он, уже тише, находясь почти вплотную. Красная полоса на скуле была слишком чёткой. Глубокий, неровный порез, словно кожа разошлась от чего-то резкого и тяжёлого. Кацуки сам не понял, в какой момент его рука потянулась вперёд. Это вышло инстинктивно, быстрее мысли, быстрее злости. — Что это за херня?.. — сорвалось почти хрипло. Он не успел прикоснуться, тонкие пальцы сомкнулись вокруг его запястья резко, горячо, неожиданно крепко. Хватка Изуку была не грубой, но решительной. Мидория поднял на него взгляд. Совсем другой, без привычной дерзости. Там было что-то глубокое, плотно запечатанное. В комнате повисло странное, глухое молчание. Свет ночника вытянул их тени по стенам. Дыхание Кацуки стало тяжелее. Он не вырывался, чему сам удивился. Вместо привычного всплеска злости внутри, что-то резко оборвалось и откатилось в сторону. Он смотрел на их сцепленные руки. Горячие пальцы Деку вокруг его запястья. Его собственная ладонь, всё ещё в полудвижении. Изуку стоял близко. Ткань его кофты мягко задела грудь Бакуго. Запах едва уловимый. — Отцепись, — Кацуки произнёс глухо, не отводя взгляда, скорее проверяя. Изуку медлил, на минуту в его глазах мелькнуло что-то необъяснимое, будто мгновенное сожаление, что дал себя поймать. Он медленно разжал пальцы. Его рука соскользнула вниз, но тепло осталось, как след чужого прикосновения, который невозможно убрать сразу. Кровь на его щеке слегка потемнела в свете лампы. Кацуки это заметил, замолчал, сжал челюсть. А Мидория быстрым движением повернулся полу боком, сделал резкий шаг вперед, вновь отдаляясь, на его лице появилась насмешливая улыбка.  — Неужели тебе так не терпится прикоснуться ко мне, — Изуку произнёс привычным тоном, стараясь разбавить напряжение очередной колкостью, — Всему тебя надо учить, Каччан… — он наигранно помотал головой, — Кажется придется провести с тобой пару занятий флирта. Кацуки не стал церемониться или отвечать, как это было прежде. Пальцы сомкнулись на его запястье резко, не больно, но достаточно крепко, чтобы не дать сбежать, как тот судя по всему намеревался. Его ладонь была горячей. Слишком горячей для пустого раздражения. Изуку дернулся автоматически, затем замер. На долю секунды выдал себя. Улыбка так и осталась на его лице, но в глазах что-то заметно дрогнуло. Та самая трещина. — Чё вылупился? — выдохнул Бакуго сквозь зубы, притягивая его чуть ближе, неосознанно. — Что случилось? Изуку не менял выражения, плечи расслабились искусственно, наигранно. — Вазу разбил, — бросил он легко, но голос предал его, чуть тише, чуть ниже обычного. Кацуки посмотрел на его пальцы. Тонкие, побелевшие, кожа в микротрещинах, мелкие порезы, один раскрывшийся снова. Кровь медленно собиралась в маленькие, тёмные капли. И это взбесило его сильнее, чем любые слова. — Ты прикалываешься?.. — коротко выдохнул он. — Ночь. Ты лезешь ко мне в окно. Весь в... — он не договорил, — И всё, что ты можешь сказать “разбил вазу”? Изуку отвёл взгляд, буквально на секунду. — Отпусти, — сказал он уже без насмешки, почти спокойно и в нем было что-то натянутое, как струна. Бакуго не отпустил. — Скажи сначала, откуда это, — жёстко. — Думаешь, я просто так пялюсь? Он не понимал, почему ему необходимо знать, почему сделал шаг ближе, сокращая расстояние до абсурдного минимума. Так близко, что свет ночника скользнул по зелёным глазам Изуку, оставляя в них золотистые отблески. Зрачки расширенные. Дыхание чуть сбившееся. Сердце, по ощущениям Кацуки, билось где-то прямо у него под пальцами. Изуку попытался усмехнуться снова, привычно, рефлекторно. — Не знал, что тебе так нравится меня разглядывать. Но Бакуго сжал пальцы сильнее. — Прекрати играть шута. И в этом было не только зло, там была тревога, настоящая. Та, которую он никому не показывал. Изуку это услышал, он замолчал. Улыбка медленно сползла. Воздух в комнате натянулся, словно ткань перед разрывом. Бакуго ненадолго закрыл глаза. Челюсти сжались, выдохнул, низко, а затем медленно отпустил его запястье. Но не потому, что стало всё равно, а потому что если бы задержался ещё хоть секунду, стартанул бы не словами. Мидория тут же отступил. Буквально на полтора шага, как будто расстояние вдруг снова стало чем-то жизненно необходимым. Кацуки резко отвернулся и прошёл к шкафчику у стены. Его шаги были короткими, резкими, неуверенность он прятал в привычной грубости движений. Второй смотрел ему вслед непонимающе. Внутри у него всё ещё звенело от неожиданного касания, от того, как легко его поймали, как быстро увидели. Бакуго открыл дверцу шкафчика чуть громче, чем нужно, перешуршал чем-то внутри. Достал пару пластырей, рулон бинта, маленький флакон антисептика. Бросил всё это на стол с коротким, сухим стуком. — Сядь, — сказал он без привычной издёвки, слово прозвучало странно глухо. Изуку на секунду опешил, будто не поверил, что это адресовано ему, но сел медленно, осторожно на край кровати. Блондин подошёл ближе. Встал почти вплотную. Изуку почувствовал его присутствие кожей. Тепло, напряжение, знакомую тяжесть чужого дыхания рядом. Он посмотрел на него сверху вниз, и на мгновение их взгляды пересеклись. Кацуки сел рядом, близко, настолько, что их плечи почти касались. — Руку давай, — бросил он уже тише,  Изуку протянул её медленно. Пальцы Бакуго были тёплыми, шероховатыми, в микротрещинах от тренировок. Он осторожно взял его ладонь, не крепко, аккуратно. И в этом была странная, неловкая забота, которую он не умел ни показывать, ни называться. Антисептик тихо щёлкнул. Холодная жидкость коснулась кожи. Мидория не вздрогнул, просто смотрел. Не на раны, не на кровь, не на бинт, который ложился виток за витком. Он смотрел на лицо Кацуки. На то, как тот нахмурил брови, как губы сжались в тонкую линию, как дыхание стало медленнее, осторожнее, почти незаметное. Бакуго работал сосредоточенно. Тишина в комнате стала густой, почти липкой. Тиканье часов где-то в стороне, шорох бинта. И редкие, осторожные движения по коже. Блондин закончил аккуратным узлом, отпустил не сразу, пальцы задержались на ладони на долю секунды дольше, чем нужно. И второй это тоже почувствовал. Изуку всё ещё смотрел на него спокойно, но будто не выдержав, тихо усмехнулся. — Ты сегодня… подозрительно заботливый, — бросил он лениво, с привычной для них колкостью, но в голосе прозвучала едва заметная нотка тепла. — Не заболел ли, Каччан? Ответ не заставил себя ждать. — Заткнись, пока я тебя пинками отсюда не выгнал, — процедил Кацуки, не поднимая взгляда. Раздражение в голосе звучало привычно. Он снова посмотрел на лицо. Теперь открыто. Взгляд зацепился за порез под глазом, тонкая, неровная линия кожи, где ещё проступала розоватая кромка. Что–то тяжёлое и злое царапнуло внутри. В голове крутилось кучу мыслей как она могла возникнуть и все они приводили к одному человеку — его отцу. Но он не позволил этому выйти наружу. Изуку было всё равно на рану, на жжение, на чужие бинты вокруг пальцев. Его будто тянуло к другому, ко взгляду напротив. К этим острым глазам, в которых всегда горел огонь, но сейчас сквозь пламя проступало что–то мягкое, почти уязвимое. Мир сузился до расстояния между их лицами. Он не думал, просто немного наклонил голову, давая Кацуки удобнее обработать ранку. Слишком близко, слишком доверительно. И где–то глубоко внутри проскользнула странная, нелепая мысль, почти горькая, почти смешная: если бы не тяжелый вечер, этого бы сейчас не было. Бакуго сосредоточенный, наклонился ближе. Его пальцы двигались неожиданно аккуратно, касались кожи мягко, почти бережно. Руки, привыкшие сжиматься в кулаки, вместо этого работали осторожно, как будто он боялся причинить лишнюю боль. Он не замечал, насколько сократилось расстояние. Изуку же чувствовал всё: тёплое дыхание, которое касалось его губ, легчайшее прикосновение бинта к коже, запах — чистый, знакомый, чуть металлический от аптечки, чуть сладкий от кожи Кацуки. И главное странное тепло, которое расползалось внутри медленно. Тепло, которому он не хотел давать названия. Бакуго закончил. Его пальцы замерли. И только тогда он поднял взгляд. Слишком поздно. Зелёные глаза были прямо перед ним, слишком внимательные, слишком глубокие, слишком тихие. В них не было насмешки, не было привычной дерзости, только открытая, растерянная искра. Чужое дыхание обожгло его губы. Между ними осталось одно движение. Один вдох. Одна ошибка, которую оба почему-то не торопились исправлять. И в этой секунде, мире, сузившемся до биения двух сердец, не существовало ни прошлого, ни боли, ни криков. Скрежет получился тихим, почти робким, будто ночь сама кашлянула где-то у стекла. Ветка, раскачанная порывом ветра, скользнула по окну, оставив едва слышный, нервный шорох. Но в тишине комнаты этот звук прозвучал неожиданно громко, как щелчок, возвращающий в реальность. Они обернулись одновременно. Два тела, застывшие слишком близко. Два дыхания, которые только что совпали по ритму, сбились. Воздух будто разорвали между ними. Когда оба поняли, что это всего лишь ветка, напряжение не исчезло, наоборот, приобрело странную, неловкую форму. Оно стало явным, осязаемым, слишком настоящим. Кацуки первым слегка отклонился назад. Не грубо, скорее резко, как человек, который внезапно вспомнил, что зашёл чуть дальше, чем позволял себе. Его плечи напряглись, спина выпрямилась. Взгляд скользнул в сторону, застряв на подоконнике, на складках занавески, на любой мелочи, лишь бы не встречаться глазами. Изуку тоже отстранился, но не сразу. Секунда задержки длинная, честная. Комната словно стала меньше. Ночник тихо продолжал лить мягкий свет, но теперь тени на стенах казались резче, углы острее, тишина тяжелее. Сердце всё ещё билось слишком быстро, будто он продолжал бежать, хоть уже давно стоял на месте. Он упрямо вложил в лицо ту самую кривоватую, насмешливую улыбку, которая всегда была его спасательным кругом. — Неужто великий Каччан испугался какой-то жалкой ветки? — протянул он, нарочно растягивая слова, будто лениво. Кацуки фыркнул, отводя взгляд. — Ещё чего, идиот. Просто проверяю, не лезет ли сюда очередная проблема в виде тебя, — бросил он зло, но уже без настоящей ярости. Мидория решил действовать как всегда, чуть раньше, чем успеет передумать. Он медленно поднялся с кровати, потянулся, выгибая спину, будто сбрасывая с плеч напряжение вечера. Руки на секунду зависли в воздухе, плечи хрустнули. — Ладно, время позднее… — сказала он легко, — Мне пора. Он сделал вид, что всё просто. Что сердце не колотится, что где-то в груди не тлеет странное ощущение незавершённости. Кацуки щёлкнул языком, скрестив руки на груди. Это была его привычная броня. — Даже “спасибо” не удосужишься сказать, а, Деку? Изуку замер. На секунду плечи напряглись, будто кто-то провёл по старому шраму. Он обернулся. — Я ненавижу это слово, — сказал спокойно.  Бакуго приподнял бровь, уголок его губ дёрнулся в насмешке. — Да ну? И какие ещё слова тебя так бесят? Мидория чуть наклонил голову, и в его взгляде что-то блеснуло, странное, тёмное, живое. — “Пожалуйста”. Повисла пауза. Он сделал шаг ближе, не вызывающе, почти небрежно, но расстояние между ними снова стало опасным. — Вместо “спасибо”, — добавил он негромко, — Я могу выполнить любое твоё желание или просьбу. Его голос был лёгким, почти игривым, но под ним чувствовалось напряжение. Он смотрел прямо в расширенные глаза Кацуки, не отводя взгляда, словно бросал не просто шутку, а вызов.  Затем развернулся двигаясь к окну, переступил раму ловко, почти бесшумно, пальцы привычно ухватились за кору дерева, холодную и шероховатую. В следующий миг он уже сидел на ветке, словно это было самым обычным делом в его жизни. Блондин проводил его взглядом, не двигаясь первые пару секунд, как будто мозг всё ещё пытался догнать происходящее. Потом шагнул вперед, опершись ладонями о подоконник. — Больше не смей так заявляться, понял?! — сказал громко. Второй обернулся, улыбка снова скользнула по губам. — Не обещаю, — бросил он и отсалютовал двумя пальцами, ровно также как в их первую встречу.  Изуку прыгнул тихо, легко. Исчез из поля зрения, растворившись в темноте. Кацуки ещё несколько секунд смотрел вниз, будто ожидал, что тот снова появится, махнёт рукой, крикнет что-то снизу, рассмеётся. Но раздался лишь шорох листвы, дальний шум дороги. Он медленно отошёл от окна. Прошёл вглубь комнаты, и она вдруг показалась слишком маленькой, тесной. В воздухе будто всё ещё висело чужое дыхание, тепло ладоней, близость, от которой не получалось просто отмахнуться. Мысли начали крутиться, как лезвия: «Почему я не оттолкнул его? Почему в тот момент не захотелось отойти?» И самое страшное: «Почему было… нормально? Почему я этого хотел?» Злость накрыла как волна. Горячая, липкая, противная. — Чёрт… — выдохнул он в пустоту. Резко захлопнул учебник так, что страницы глухо хлопнули. Тетрадь полетела в сторону, устало ударившись о стену и упав на пол. Он рухнул на кровать, ладонями закрыл глаза, будто хотел спрятаться от собственных мыслей, стереть их, выжечь. Грудь поднималась резко, неравно.  Тихо застонал, выдохнул звук, в котором было слишком много всего: злость на себя, на него, на этот вечер, на это дурацкое, опасное тепло. В памяти снова и снова всплывали зелёные глаза. Он отвернул голову в подушку, сжал простынь пальцами, как будто это могло удержать его от мыслей, которые уже пустили корни. И впервые за долгое время было по-настоящему страшно из-за одного-единственного человека, который сейчас, вероятно, уже бежал по тёмной улице и уносил с собой слишком много того, что Кацуки не был готов признать. «Кажется я схожу с ума…» Изуку закрыл за собой дверь почти беззвучно. В прихожей было темно, густо и тяжело. Лампочка в кухне не горела. Отец, видимо, уже ушёл спать или просто исчез в одной из комнат, оставив после себя тишину, отчего Мидория почувствовал некое облегчение.  Он прошёл на кухню. Осколки стекла всё ещё лежали там, где их оставили. Мелкие, острые, беспорядочные. На полу тянулись липкие дорожки алкоголя, мутные разводы, в которых отражался слабый свет уличного фонаря из окна. На столе перевёрнутый стакан, пятна, следы ладоней. На секунду закрыл глаза. «Конечно… ничего не изменилось. Он даже не удосужился убрать за собой.» Парень медленно, со вздохом открыл шкафчик, достал веник, совок. Его движения были усталыми, механическими, словно это было не про уборку, а про попытку вернуть контроль. Осколки звенели, когда он сгребал их в кучку. Но мысли были уже не здесь, они были в комнате Бакуго. В тёплом полумраке, в мягком свете ночника. Сердце снова на секунду сбилось. «Что я делаю? Так нельзя… Я должен был держать себя в руках…» Изуку резко выдохнул и бросил стекло в мусорное ведро. Совок звякнул о край. Парень намочил тряпку, холодная вода стекала по рукам. Он провёл тканью по полу, медленно, тщательно, будто стирая не только пятна, но и саму память об этом вечере. Запах алкоголя поднимался в нос, смешиваясь с металлической вонью. «Не стоило действовать необдуманно, не стоило туда идти.» Он протёр стол, обвёл ладонью липкий край столешницы. Долго задержался там, где когда-то отец ставил стакан. И всё равно перед глазами снова вспышки света в чужих глазах. «Почему я вообще пошел к нему?» Изуку выжал тряпку, сжал её до боли в пальцах. Вода стекала в раковину. Он смотрел, как красноватые разводы уходят в слив. «Скорее всего, из-за стычки с отцом, я совсем спятил…» И даже сейчас ему хотелось почувствовать это странное, неправильное тепло, которое он так и не смог выдавить из груди. «Да, именно из-за нее, я почему-то захотел увидеть его...» Изуку опёрся ладонями о край раковины, опустил голову. Мидория проснулся не сразу, начала было только ощущение тяжести в груди, в плечах, в голове. Словно ночь не отпустила его до конца, а всего лишь потеснилась, оставив после себя мутную дымку. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и несколько секунд не мог понять, где находится. Простыня казалась чужой, воздух слишком чистым, слишком тихим. Он медленно сел. В висках глухо пульсировало, а на щеке всё ещё тянуло порез, который напоминал о себе тупой ноющей болью. Ладони тоже саднили, когда он сжал пальцы. Внутри было пусто, удивительно пусто. Спустившись вниз, он отметил это сразу — тишина. Она была не обычной, не домашней. Не было тяжёлых шагов над головой, не скрипели доски. Его взгляд скользнул по вешалке, пальто исчезло, ключей не было. Сумка, что всегда валялась в углу, пропала. Он замер в дверном проёме кухни и понял. Отец уехал. Вернулся обратно в Токио, в свою реальную жизнь, где нет этого дома, пропитанного воспоминаниями, старыми призраками и разлагающейся тоской. Изуку выдохнул. Медленно, глубоко. Словно до этого всё время держал в груди чужой груз. На кухне всё ещё оставалось то, что он не успел уничтожить до конца: тонкие блестящие линии высохшего алкоголя на полу, тусклая липкая плёнка на столе, едва заметные разводы на плитке. От стекла почти ничего не осталось, только пара микроскопических блёсток на свету. Он оторвал от этого взгляд и включил чайник. Руки действовали на автомате: засыпал кофе, налил воду в кружку, дождался знакомого шипения. Горький, крепкий запах быстро наполнил маленькую кухню. Уже поднес чашку к губам, когда услышал звонок. Мидория вздрогнул. Странное чувство, будто кто-то вторгся в пространство, где наконец стало спокойно. Парень осторожно поставил кружку и направился к двери. С каждым шагом внутри что-то сжималось. Он никого не ждал. Не хотел никого видеть. Пальцы медленно легли на ручку. Щелчок и дверь открылась. На пороге стоял Даби. Растрёпанные тёмные волосы, под глазами тени, привычная чуждость во всём облике. Он смотрел так, словно здесь по умолчанию не должен был находиться ни он, ни этот разговор. — Привет, — сказал Тойя, коротко, без усмешки, без своей обычной ленивой издёвки. Голос был низким и сухим. Изуку пару секунд просто смотрел на него. После смерти Шигараки это имя, это лицо существовали где-то под слоем напряжения и недосказанности. Неприятной, стягивающей пустоты. — Чего тебе? — спокойно спросил, но в голосе уже появилась тонкая, натянутая нитка. Между ними повисла тишина. — Я уезжаю, — сказал Тойя после паузы. — Хотел поговорить. Не здесь. Брови скользнули кверху, едва заметно. Не показал этого, но удивление проскользнуло, как быстрая трещина во взгляде. — Поговорить? — выдохнул он, почти насмешливо. — Со мной? В нём боролись два чувства: отторжение и любопытство. Одно тянуло захлопнуть дверь. Второе выйти и узнать, зачем тот пришёл. И любопытство победило. Он шагнул вперёд, закрыл дверь за собой. Улица встретила их прохладой. Раннее утро ещё не успело стать настоящим днём. Асфальт был бледным, воздух свежим и почти прозрачным. Солнце только начинало подниматься, золотя крыши домов, но всё ещё не грело. Они шли молча. Расстояние не физическое, а внутреннее. Однако их связывала боль потери и имя, которое нельзя было произнести вслух слишком легко. Изуку чувствовал, как внутри всё медленно стягивается в ожидание. — Кто бы знал… — начал Тойя наконец, не глядя на него. — Что всё так закончится. Изуку чуть сжал пальцы в карманах. Солнце скользнуло по разбитым окнам старого здания рядом, отражаясь в его зелёных глазах. Он не ответил сразу, не знал, где в нём заканчивается правда, и начинается желание защитить себя. Улица была пустой, тихой. Их тени тянулись рядом, длинные, кривые, как память, от которой нельзя убежать. Плечи Даби чуть сгорблены, шаги медленные, словно он боялся дойти до места, где придётся начать говорить. Мидория молчал, глядя под ноги, но ощущал рядом чужое присутствие слишком остро, раздражающую, но странно привычную тень. — Я знаю… — наконец начал, не глядя на собеседника, голос хриплый, будто поцарапанным изнутри. — Ты не любишь говорить об этом, вспоминать… Второй на мгновение сжал пальцы в карманах, костяшки побелели от напряжения. — Но мне… необходимо выговориться. — Он усмехнулся криво, безрадостно. — Даже если тебе это не нужно. Даже если ты захочешь уйти, я всё равно скажу. Мидория напрягся. Внутри всё сжалось, как рана, к которой снова прикоснулись. Хотелось остановить его, отмахнуться, сделать вид, что всех этих лет не было. Но он молчал. Заставил себя идти дальше. Тойя вдохнул глубже. — Я скучаю по нему, — сказал он почти неслышно. — Слишком сильно… — горько усмехнулся, — По его дурацкому смеху, который всегда появлялся в самые неподходящие моменты. — Тойя поднял взгляд в небо, будто искал там что-то утраченно-невозможное. — Иногда, клянусь, я слышу его. Просто иду по улице и в голове будто отзывается. Изуку почувствовал, как внутри что-то болезненно сдвинулось. — Помнишь, как мы сидели на крыше? — продолжал Тойя. — Ты, я, Химико… и он. Мы говорили так, будто мир уже был у нас в кармане. Будто у нас было бесконечное «потом». Будто мы правда куда-то придём… вместе. — Он тихо выдохнул. — Шигараки улыбался тогда по-настоящему. И смотрел так… как будто верил. Шаги звучали приглушённо. Город словно держал паузу, давая им место для этих слов. Мидория с трудом сглотнул. Воспоминания накрыли резко как холодная волна. Химико, болтающая ногами с края крыши. Руки Шигараки, испачканные землей, случайно касающиеся его рукава. — Мы думали, что всё впереди, — Даби сказал тише. — Что всё получится, — посмотрел на Изуку, в его взгляде только голая, оголённая тоска. — А теперь… я понимаю, что будущее, которое мы придумали… осталось с ним. Мидория наконец поднял глаза. Сердце сжалось болезненно, но он всё равно остался рядом с тихой тяжестью в груди. Утренний свет стал чуть теплее. Но внутри у обоих было всё ещё холодно. Тойя остановился внезапно. Просто перестал идти, будто кто-то перерезал у него внутренний провод. Он медленно выдохнул, глядя куда-то в пустоту между домами, туда, где свет ещё не стал тёплым, а оставался серым, холодным. — …Перед твоим отъездом, — произнёс он тише, чем раньше, — Ты заставил меня пообещать. Ты сказал… «Присмотри за Томурой». Помнишь? — Пальцы сжались в карманах, он наконец повернул голову, посмотрел прямо в зелёные глаза, как смотрят только тогда, когда внутри уже нечего прятать. — Я не смог, — слова упали тяжелее любого крика. — Я… не увидел. Не услышал. Не разглядел. Его губы дрогнули, почти незаметно. — Я был рядом. Каждый чёртов день рядом… и всё равно не понял, что он уже тогда… — голос оборвался, Даби отвернулся на секунду, провёл языком по обветренным губам, как будто пытался сглотнуть. — Я каждый день с этим живу. Думаю, что если бы я поговорил… если бы я заметил… если бы… Он не договорил, не смог. Изуку остановился. В груди что-то резко ударило, будто он вдохнул не воздух, а яд. Перед глазами вспыхнуло лицо Шигараки, его смех, его тихие взгляды, его неуклюжие, странные попытки казаться живым. — Ты не виноват, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Тойя резко повернулся. — Что? Изуку сам удивился своей решимости, но не отступил. — Я никогда… — он сделал вдох, будто это стоило ему чего-то физического. — Никогда не считал, что это ты виноват, — Слова были нервные, обнаженные. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Тойя усмехнулся, но это была не его обычная усмешка, она была треснувшей. — Я больше не смогу попросить у него прощения, — Тишина снова накрыла их, — …Но у тебя ещё могу. — Прозвучало осторожно, как будто каждая буква проверялась на разрешение существовать. — Поэтому прости меня, Изуку.  И это было не громко, честно, болезненно. Мидория замер, сердце ударило в грудь так глухо и тяжело, будто кто-то изнутри стукнул кулаком в рёбра. Воздух резко застрял где-то в горле, казалось, что разучился дышать. Глаза расширились, но он не моргал, словно боялся, что если моргнёт, всё рассыплется. Не знал, что делать с этим «прости». Он не смог просто промолчать. Не смог спрятаться, как делал это обычно. — Я… тоже сожалею, — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул. — И я не снимаю с себя ответственности. Ни за что из этого. Даби медленно покачал головой, смотря на него так, словно хотел выбить эти слова обратно, руками, взглядом, самой своей болью. — Ты не должен, — глухо сказал он. — Не должен тащить это на себе, — Тойя отвернулся и кивнул в сторону старой деревянной скамейки у дороги. — Сядь. У меня для тебя кое-что есть. Эти слова заставили Изуку напрячься всем телом. В нём поднялась почти детская тревога: привычная, знакомая, когда не знаешь, что именно ждёт, но уже готовишься к худшему. Но странное доверие, которое он не хотел признавать, пересилило. Они сели, доски легко скрипнули под весом. Тодороки сцепил пальцы в замок, долго молчал, смотря на асфальт под ногами, будто в этой серой поверхности скрывались ответы. — Я не могу выкинуть из головы одну мысль, — наконец сказал он, негромко, но жёстко, как будто каждый звук царапал ему горло. — Ты так похож на него, — Изуку едва заметно напрягся, но не перебил. — На Шигараки, когда он тонул в собственной боли… когда медленно исчезал. Я тогда… пропустил, — Он стиснул зубы, в жесте была злость на самого себя, — А раз я не смог помочь ему тогда… то сейчас я обязан сделать хотя бы что-то. Для тебя. Изуку вдохнул, открыл было рот, чтобы отмахнуться, сказать привычное «со мной всё нормально», но Тойя резко поднял руку, останавливая его. — Не перебивай. Хотя бы сейчас, — Он взглянул на него прямо. — Я вижу, как ты держишься за него. Как будто отпустить, значит предать. Как будто если перестанешь держаться, он исчезнет окончательно. — Голос стал тише, но в его тишине была правда. — Но ты должен отпустить. Не забыть, не стереть. А именно отпустить. Принять, что его больше нет. И перестать закрываться от тех кто еще рядом. Он чуть наклонился ближе, понизив голос: — Ты не бесчувственный, Мидория. И не должен быть им. Начни хотя бы с малого, перестань молчать. Перестань прятать всё в себе. Даже если это будет больно. Изуку сидел, неподвижный, словно прикованный к скамье. Внутри что-то ломалось, беззвучно, но бесповоротно. Его защита, привычная оболочка молчания дала трещину. Он опустил взгляд на свои ладони и вдруг понял: его пальцы дрожат. Тойя медленно сунул руку в карман. Движение было неловким, чуть скованным, словно он сомневался до последнего. Пальцы нащупали холодный пластик, и на мгновение он задержал его в ладони, прежде чем достать наружу. Небольшая чёрная флешка легла ему на ладонь. Он поднял взгляд прямо в зелёные глаза Изуку. Не отвёл, не смягчил. — Это… дал мне Шигараки, — сказал он тихо. — Незадолго до… того дня. Там видео. Куча всякого… — он слабо усмехнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Те дни. Вы вдвоём. Мы все вместе. Он сделал это перед моим отъездом… чтобы я смотрел и помнил вас такими, какими вы были. Тойя протянул флешку вперёд, и пластик лёг в ладонь Мидории. — Я хочу, чтобы она была у тебя. Чтобы… когда станет слишком хреново, ты включал её. И вспоминал его не таким, каким он стал в конце. Не тот чёртов день… — голос слегка дрогнул, но он с усилием выровнял дыхание, — когда ты вбежал в горящий дом и увидел его уже… другим. Изуку ничего не ответил. Его пальцы сами сжались вокруг флешки. Слишком сильно. Пластик давил в кожу, холодный, чужой и одновременно единственное, что удерживало его здесь, на месте, чтобы не развалиться на части. В голове звенела пустота. Тойя отвёл взгляд в сторону, но через секунду снова посмотрел на него. — Скоро будет год, — продолжил он тише. — Как его не стало. Ветер прошёлся между ними, качнув сухие ветви над их головами. — Я хотел бы быть здесь. С тобой. И с Химико. Правда хотел бы. Но… — уголок его рта нервно дёрнулся, — Из-за экзаменов не смогу. Я прошу тебя об одном. Всего об одном. — Он посмотрел прямо, — Не будь один в этот день. Его голос звучал спокойно, но под этим спокойствием скрывалось слишком много недосказанного. Слишком много боли, которую он не позволял себе показать. Изуку долго сидел, не двигаясь. Мир будто приглушился, словно кто-то убавил громкость реальности, оставив только лёгкий гул в ушах и тяжесть в груди. Его пальцы медленно сжались вокруг флешки. Пластик был тёплым от ладони, почти живым. Маленькая, незначительная вещь и в то же время якорь, груз, память, целая жизнь, сжатая до нескольких граммов. Он чувствовал зияющую дыру в груди, как если бы в нём раскрылась пустая комната и в неё осторожно, по капле, начала просачиваться тоска. Чувствовал страх, потому что если он действительно отпустит, что останется от него самого? Мысли не шли ровным потоком, они били обрывками: «Я должен был вернуться раньше.» «Я должен был заметить.» «Почему я всё ещё живу, а его нет?» Грудь сжималась, будто кто-то сдавливал сердце руками. Дышать было можно, но каждый вдох казался лишним. Мысль о том, что Томура хотел, чтобы его помнили именно так, смеющимся, живым, глупо счастливым, вдруг резанула. «Невыносимо тяжело.» И в этом маленьком, хрупком признании было больше правды, чем во всех его прошлых попытках «держаться».