Переплетение: Гибель и Надежда

Тренировка началась как всегда с бега. Громкие шаги, вздохи, перемешанные с командованиями тренера, эхом разносились по залу. Было прохладно, но в воздухе витал запах пота и усиливающейся усталости. Кацуки старался сосредоточиться. Он был мастером избегать лишних мыслей, однако что-то сегодня было не так. Он сосредоточился на своем дыхании, на ритме шагов, но почему-то его внимание снова и снова возвращалось к Изуку. Это был не просто взгляд, это было что-то большее, что-то, что Кацуки не мог объяснить. Он часто ловил себя на том, что наблюдал за ним, даже если не хотел. Мидория двигался как обычно легко, уверенно и что-то в его движениях не давало покоя. День, когда он залез в окно, когда его губы были так близко, когда его дыхание ощущалось на коже, вертелся в голове, словно магнит, тянул назад. Парень сжал зубы и быстро отогнал эти мысли, переводя взор на друзей, на кого угодно, только не прямо. Злость и раздражение пробирает изнутри, он не может понять, почему это так действует. Всё что происходило той ночью — бессмысленно. Знал, что не должен зацикливаться. Бакуго ускорил шаги, пытаясь избавиться от собственных размышлений. Бежать быстрее, фокусироваться на своем теле, на усталости. Но ничего не уходило, как будто изнутри что-то разрывает, и в то же время он старался это подавить. Стиснув кулаки, почувствовал, как сердце начинает биться чаще.  «Что за хрень?» Тренировка продолжалась, но для Кацуки ничего не имело смысла. Он всё больше чувствовал, как внутренний мир рушится, будто земля уходит из-под ног, беспокойство в его груди становилось все более явным. Это было не просто физическое напряжение, нечто другое, что он никак не мог понять. Хотелось вернуть себе контроль, вернуть власть над этим дурацким состоянием. Кейго хлопнул в ладони, привлекая внимание, и зал постепенно стих. Мячи перестали глухо биться о паркет, шаги замедлились, дыхание ещё тяжёлое, но уже более ровное. Бакуго вытер лицо тыльной стороной ладони, раздражённо дернув плечом, стряхивая с себя не только усталость, но и мысли, которые не давали ему покоя. — Не расслабляйтесь, — голос Таками прозвучал легко, но в нём чувствовалась привычная уверенность. — Тренировка только начинается. В этот момент двери зала открылись. Кацуки первым повернул голову, скорее по привычке, чем из интереса, и замер. В зал вошли девочки из команды чирлидинга. Яркие спортивные формы, аккуратно собранные волосы, уверенные шаги. И среди них знакомые лицам — вечно улыбающаяся Мина, Химико, машущая рукой, рядом с которой идет, уже известная Очако. За ними их тренер, Каина Цуцуми: высокая, прямая, с холодным, цепким взглядом человека, который привык держать дисциплину железной хваткой. По залу прокатилась волна удивлённых голосов. — Чего?.. — Монома слегка поддался вперед. — Серьёзно? — улыбаясь произнёс Шинсо. Киришима прыснул, переглянувшись с Каминари. Тот уже ухмылялся во все тридцать два зуба, явно довольный таким поворотом событий. Даже Тодороки приподнял бровь, едва заметно, но достаточно, чтобы выдать удивление. Плечи Изуку слегка напряглись, взгляд внимательный, будто пытается быстро понять правила новой ситуации. Он машинально поправил нарукавники, чувствуя странное, смутное беспокойство, которое, впрочем, быстро сменилось интересом. Бакуго раздражённо цокнул языком. — Да вы издеваетесь, — пробормотал он себе под нос, скрестив руки на груди. Ему было не до этого, не сегодня, не с этим клубком мыслей в голове и с этим чертовым ощущением, которое он так и не смог вытолкнуть из себя бегом. Кейго тем временем широко улыбнулся и шагнул вперёд. — Здравствуйте, — он кивнул в сторону Каины. — Рад, что вы пришли. — Взаимно, — спокойно ответила, оценивающе скользнув взглядом по баскетболистам, словно уже прикидывая, с кем будет сложнее всего. Таками повернулся к своей команде. — Сегодня у нас совместная тренировка. Мы сосредоточимся на растяжке и работе с телом. В этом нам помогут девочки из чирлидинга и их тренер. По залу снова прошёл гул. — Растяжка? — скептически протянул Серо. — Мы что, балетом займёмся? — Кацуки фыркнул, но Кейго лишь прищурился, и этого было достаточно, чтобы смех стих. — Гибкость, контроль тела и правильная растяжка это не «дополнение», а основа. Прыжки, резкие рывки, приземления. Без этого вы просто угробите себя раньше, чем доберётесь до сборной, — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Баскетбол — это не только сила и скорость. Это умение чувствовать своё тело. И если вы думаете, что вам это не нужно, то вы ошибаетесь. Бакуго украдкой бросил взгляд на Деку, который выглядел спокойным, собранным, почти отрешённым. И это почему-то бесило сильнее. Блондин отвёл взгляд, сжав кулаки. «Соберись», — рявкнул про себя. Где-то глубоко внутри, он уже знал, сегодня будет сложнее, чем кажется. — Итак, — голос тренера Каины прозвучал легко, но уверенно, — работаем парами. Каждая из вас берёт себе одного из баскетболистов и помогает ему с растяжкой. Без фанатизма, — добавила она с улыбкой, — но и без халтуры. По залу прокатилась волна приглушённых смешков и шёпота. Девочки из чирлидинга переглядывались, кто-то смущённо поправлял хвост, кто-то, наоборот, выглядел слишком уверенно. Парни реагировали по-разному: Киришима сразу поднял руку, сияя, словно это был лучший день в его жизни, Каминари прыснул со смеху, уже получив лёгкий подзатыльник от Серо, а Тодороки выглядел так, словно ему всё равно, кто будет рядом. Мина без колебаний шагнула к Киришиме, радостно помахав ему рукой. — Ну что, готов стать гибким, как резинка? — поддела, и Киришима рассмеялся, соглашаясь с энтузиазмом. И вот тут Кацуки ощутил это странное, неприятное напряжение, то самое, что поселилось в груди с той ночи и никак не желало уходить. Он ожидал кого угодно: какую-нибудь незнакомую чирлидершу, может быть, вообще никого и уже собирался мысленно послать всё к чертям. Но к нему подошла Химико. Она остановилась рядом слишком легко, будто это было самым естественным выбором на свете. Наклонила голову и улыбнулась своей привычной, немного лукавой улыбкой. — Привет, — протянула. — Пора поработать над твоей зажатостью. Кацуки моргнул. Потом ещё раз. — Ты серьёзно? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. — Других не нашлось? — Он скользнул взглядом по залу и, почти рефлекторно, добавил с язвительной усмешкой, — Почему не к своему «дружку» Деку? Вон он, — кивок в сторону Изуку получился резким. Химико пожала плечами так беззаботно, будто разговор шёл о погоде. — Ему, — сказала спокойно, — помощь в растяжке не нужна. Он и сам неплохо справляется. Эти слова почему-то задели сильнее, чем Кацуки ожидал. Он фыркнул, резко отвернувшись, но взгляд всё равно сам собой метнулся туда, куда не следовало. Изуку уже сидел на полу рядом с Очако. Они о чём-то тихо говорили, и Мидория, чёрт бы его побрал, улыбался. Не широко, не показательно, а той самой мягкой улыбкой, которую Кацуки ненавидел больше всего, потому что не понимал, кому она адресована и почему от неё внутри что-то неприятно сжимается. Урарака что-то сказала, Изуку рассмеялся, слегка склонив голову, и этот жест ударил Кацуки почти физически. Грудь сжало. Резко. Необъяснимо. «Какого хрена…» — пронеслось в голове. Он резко отвёл взгляд, будто обжёгся, и снова посмотрел на Химико. Та уже внимательно разглядывала его, прищурившись, словно заметила эту короткую, предательскую паузу. — Ты чего такой напряжённый? — усмехнулась. — Мы же ещё даже не начали. — Заткнись, — огрызнулся он по привычке, но в голосе не было прежней уверенной злости, скорее раздражение и что-то ещё, куда более опасное. Тога ничего не ответила. Лишь улыбнулась чуть иначе, без подкола, почти задумчиво. Кацуки сел на пол сжав зубы, стараясь сосредоточиться на теле, на мышцах, на растяжке, на чём угодно, лишь бы не возвращаться мыслями к зелёным глазам. Но как бы он ни старался, мысль всё равно возвращалась. И теперь, среди шумного зала, чужих голосов и смеха, Бакуго вдруг с пугающей ясностью понял: сколько бы он ни отрицал, что бы ни говорил себе, это чувство никуда не делось. Оно просто затаилось и ждало момента, чтобы снова напомнить о себе. Тренировка тянулась, как тугая резинка, которую растягивали до предела, медленно, с сопротивлением, с неприятным жжением в мышцах. Каина ходила вдоль рядов, хлопая в ладоши, задавая ритм и тон, её голос был чётким, собранным, без лишней мягкости: — Дыхание ровное. Тянемся через боль, но не ломаем себя. Парни послушно опускались на пол, вытягивали ноги, наклонялись вперёд. Девочки из чирлидинга становились рядом, кто на колено, кто на корточки, помогая аккуратно, с привычной уверенностью. Это было видно сразу: для них растяжка не была наказанием, она была частью тела, частью движения. Бакуго сел, вытянув ноги вперед, пытаясь дотянуться хотя бы кончиками пальцев до носков и не согнуть колени. Химико же устроилась сзади, положила руки ему на спину. — Расслабься, — протянула она с той самой своей улыбкой, слишком лёгкой, чтобы быть искренней. — Делай уже, — огрызнулся, но не отдёрнул плечо. Когда она начала мягко, но настойчиво надавливать, мир сузился до одного ощущения. Мышцы тянуло так, будто их медленно рвали изнутри. Боль была глухой, вязкой, поднимающейся от голеностопа вверх по позвоночнику. Он не позволив себе ни шипения, ни гримасы. Лишь челюсть напряглась сильнее обычного, а дыхание стало резким, рваным. «Терпи». На полу, в следующем упражнении, лицом друг к другу, с широко разведенными ногами, Тога и Бакуго схватились за руки. На выдохе девушка медленно отклонилась назад, а второй в свою очередь вперед, тянущее ощущение расползлась по мышцам. Но оно прекратилось, как только они поменялись местами. Однако в этот момент его взгляд сам собой метнулся в сторону, будто предал его.  Мидория спокойный, сосредоточенный, словно это не тренировка, а утренняя разминка. Его движения плавные, точные, почти ленивые. Он легко тянется, не морщась, не зажимаясь, а Очако сидит слишком близко, ближе, чем нужно. Её ладони сжимают чужие, почти заботливо. В груди что-то сжалось резким, злым узлом. «Что за…» Он резко отвёл взгляд, уставившись в потолок, где лампы расплывались от напряжения. Внутри клокотало раздражение, беспричинное, липкое, будто кто-то нарочно ковырял грудь. Затем снова посмотрел туда, куда он всячески пытался не смотреть. — Осторожнее, — протянула она, наклоняясь чуть ближе. — Ещё немного и дыру прожжёшь. Кацуки резко повернул голову. — За собой следи, — процедил, а затем, будто не удержавшись, добавил, — Тебе вообще нормально, что они так близко? Парень кивнул в сторону Изуку и Урараки, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Химико моргнула. Её глаза распахнулись чуть шире, искренне удивлённо. А в следующую секунду она рассмеялась, тихо, звонко, почти радостно. — Ты серьёзно? — она прикрыла рот ладонью, всё ещё смеясь. — Вот уж не думала, что тебя это может волновать. — Я задал вопрос, — огрызнулся. — Ничего не смущает? Она пожала плечами, всё ещё улыбаясь той самой странной, многозначительной улыбкой. — Нет, — легко ответила. — Очако не во вкусе Изуку. И он не в её. — Тогда кто? — вырвалось у него почти автоматически, с той самой надменной интонацией, за которой он обычно прятался. — Кто во вкусе Деку? Я только и слышу эту чертову фразу. Химико явно не ждала этого вопроса. Она поперхнулась воздухом, закашлялась, плечи мелко вздрогнули. А затем расхохоталась. — Какой ты любопытный… — протянула, вытирая уголок глаза. — Я думаю тебе стоит спросить у него самого. Раз настолько интересно знать. — Больно надо, — буркнул блондин, отворачиваясь, — Это был риторический вопрос. Но тело уже не слушалось так, как раньше. Боль в мышцах смешивалась с чем-то другим, раздражающим сильнее любой растяжки. Фраза, брошенная Тогой, застряла в голове, как осколок, мелкий, но настойчивый. «Не во вкусах друг друга…» Он снова и снова возвращался к этим словам, прокручивая их в голове, словно пытался найти в них скрытый смысл, подвох. «Кто ему вообще может нравиться?» Мысль возникла внезапно, почти исподтишка, и Кацуки тут же попытался задавить её.  «Это нормально, просто интерес. Ничего больше. Люди задаются такими вопросами. Это не значит ровным счётом ничего». Резко отвёл взгляд, сжав кулаки. «Мне нет никакого дела до того, кто нравится Деку. Совсем. Просто… странно.» Странно, что рядом с кем-то, тот всегда улыбается, всегда кажется таким открытым и при этом остаётся для него непонятным. Будто есть часть Мидории, до которой не дотянуться, сколько ни смотри. Бакуго зло выдохнул носом, возвращая всё внимание к тренировке, к командам тренера, к телу, которое требовало контроля. Снова упёрся ладонями в пол, когда Каина с чётким хлопком в ладоши сменила упражнение. — Тянемся глубже. Чувствуйте мышцу, — раздался ровный голос. «Чувствовать мышцу... ага. Щас.» Когда двери зала за черлидершами закрылись, воздух словно осел. Он стал плотнее, тяжелее, пропитанный потом, усталостью. Команда растянулась по залу, Шинсо сел прямо на паркет, упираясь спиной в стену, Каминари лёг, раскинув руки, словно его туда уронили. Обычная тренировка выматывала, но эта будто прошлась по ним катком, вывернув каждую мышцу наизнанку. Кацуки стоял, слегка согнувшись, уперев руки в колени. Футболка липла к спине, дыхание было рваным, грудь поднималась резко. В ногах тянуло так, что казалось, сделай шаг не так, и что-то хрустнет. Он стиснул зубы, выпрямился, как назло себе, не позволяя телу показать слабость. Киришима сидел, массируя бедро, морщась, но всё равно ухмыляясь, словно это было частью какого-то мазохистского удовольствия. Серо лежал на полу, уставившись в потолок, и тихо стонал, не стесняясь. Монома шутил вполголоса, но смех выходил вялым, выжатым. Кейго подошёл к центру зала, просвистел, звук разошёлся глухо. — Ну что, — протянул он с привычной усмешкой, оглядывая их всех. — По лицам вижу, любите растяжку. По залу прокатился слабый смешок. Бакуго фыркнул, скрестив руки на груди, чувствуя, как от этого движения неприятно тянет плечи. — Ничего, — продолжил Кейго, — Завтра скажете мне спасибо. Или когда перестанете ходить, как старики, — Он прошёлся взглядом по каждому, задержался на нескольких особенно «убитых» лицах и кивнул, словно подтверждая свои мысли. — А теперь серьёзно. В следующий вторник у нас медосмотр. К девяти утра все как штыки в школьном медкабинете. Без опозданий. Если кто-то решит проспать, сами будете объяснять врачу. Это вызвало чуть больше реакции, кто-то застонал, кто-то закатил глаза. Блондин лишь мысленно щёлкнул языком. Медосмотр пустяк, не это его напрягло. Таками сделал паузу. Намеренно дал тишине повиснуть. — И ещё новость, — команда ощутимо собралась, — Товарищеский матч, — спокойно сказал тренер. — Через три недели. На нашей территории. По залу прошёлся гул, живой, настоящий, усталость на секунду отступила, сменившись возбуждением, напряжением, тем самым знакомым ощущением под кожей. — Через два дня после фестиваля, — добавил Кейго. — Серьёзно?! — воскликнул Каминари. — После фестиваля?! — поддержал Эйджиро. — Да вы издеваетесь… — Серо глубоко вздохнул. А вот Бакуго усмехнулся, уголок рта дёрнулся сам собой. В груди что-то глухо ухнуло — чистый азарт. Он медленно выдохнул, сжимая пальцы в кулак. Боль в мышцах никуда не делась, но теперь она ощущалась иначе. Где-то на фоне, глухо, как далёкий шум, всё ещё звучала мысль:  «Нужно выиграть, показать себя». Зал постепенно пустел. Все выглядели так, будто их разобрали и собрали заново, но не до конца, плечи опущены, движения скованные, мышцы тянули и ныли, словно обиженно напоминая о себе при каждом шаге. Кацуки шёл последним. Растяжка выжала из него больше, чем он был готов признать. Каждый шаг отдавался тупой болью в бёдрах и спине, но он упрямо держал лицо, остался только раздражённый взгляд исподлобья. Краем глаза не доходя до раздевалки, он снова, машинально, уловил Деку, который замедлил шаг, будто сомневался, затем развернулся и направился к Кейго.  Парень услышал лишь обрывок фразы, слишком тихой: — Можно с вами поговорить? Кейго кивнул, положил ладонь ему на плечо, жест простой, почти отцовский, и они скрылись за дверью тренерской. Бакуго остановился. На долю секунды, ровно на столько, сколько нужно, чтобы мысль успела зацепиться. «Плевать, это не моё дело», — он резко выдохнул, словно сбрасывая что-то липкое с груди. Парень зло дёрнул молнию сумки, перекидывая её через плечо, и пошёл дальше. Намеренно быстрее, чем позволяли мышцы. «Хватит», — коротко приказал себе. Хватит смотреть, замечать, цепляться за каждую мелочь, связанную с ним. Он не обязан знать, о чём они говорят. Не обязан думать, почему тот не пошёл со всеми. Не обязан… ничего. И всё же где-то под этим злым, упрямым отрицанием зудело раздражение и странное, неприятное чувство. Бакуго толкнул дверь раздевалки, шагнул внутрь, и шум снова накрыл его, хлопки шкафчиков, гул голосов, смех Киришимы. Он позволил этому шуму поглотить себя, как прикрытию. Сорвал майку, кинул её в сумку, провёл ладонью по лицу. Мышцы дрожали от перенапряжения, тело требовало покоя, но голове было не до этого. «Тупость», — снова подумал он, почти с яростью. Кацуки захлопнул шкафчик громче, чем нужно, словно ставя точку. Он на секунду задержался у двери, и коротко бросил, что пойдёт домой один. Слова вышли сухими, обыденными, будто так было всегда. Эйджиро нахмурился, хотел что-то сказать, но передумал. Денки лишь пожал плечами. Никто не стал цепляться, они знали это состояние. Перед матчами блондин замыкался, становился резче, сосредоточеннее, будто мир сужался до одной цели. И сейчас все решили сделать вид, что ничего необычного не происходит.  Коридоры школы уже начали пустеть, когда Бакуго вышел из раздевалки. Воздух был другим, прохладнее, тише, без эха мячей и голосов. Парень не оглядывался. Шёл быстрым шагом, почти маршируя, чувствуя, как тянет мышцы после растяжки, как тело ноет глубокой, неприятной болью. Обычно он бы злился на это, проклинал тренеров, чирлидеров, да кого угодно. Но сейчас эта боль заземляла, возвращала в тело, в реальность. «Думать надо о матче», — произнёс почти вслух, сжав зубы.  Товарищеский через две недели, своя площадка. Это то, на чём нужно держать фокус. А не на зелёных глазах, не на том, как этот кто-то, исчезает в тренерской. Блондин резко свернул на лестницу и начал спускаться, перепрыгивая через ступени. Кроссовки глухо стучали, отдаваясь в пустом пролёте. «Кто во вкусе Деку?» — Мне все равно, — процедил он себе под нос, выходя на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, слегка остужая мысли. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо грязно-оранжевыми полосами. Кацуки вдохнул глубже, расправляя плечи.  «Нормально интересоваться», — упрямо убеждал он себя. — «Это просто… информация. Ничего больше». Бакуго шагал вперёд, глядя прямо перед собой. Он не имеет к этому никакого отношения. Но внутри что-то неприятно сжималось. Это чувство он знал, раздражающее, от которого хотелось ускорить шаг и думать о чём угодно, другом. Парень ускорился почти до бега, пока дома не начали мелькать быстрее, пока мысли не начали путаться. Он хотел тишины, хотел побыть один, хотел, чтобы хотя бы сегодня никто не лез в голову без приглашения. Но даже тогда, когда, наконец, свернул на знакомую улицу и замедлился, чувствуя, как усталость накрывает тяжёлым пледом, где-то на краю сознания всё равно оставалось это дурацкое, назойливое: «Кто же, чёрт возьми, во вкусе Деку?» И злость на самого себя от того, что вопрос всё ещё там, не исчезла, лишь затаилась, как мышца, готовая снова напомнить о себе при первом неловком движении. Он вслушивался в улицу, далёкий шум машин, чей-то смех за углом, лай собаки, хлопок двери. Всё это помогало держаться здесь и сейчас, не давать мыслям расползаться. «Фестиваль». Кацуки недовольно цокнул языком. Фестиваль был совсем скоро, песни уже выбраны, а вот репетиций не было. Это раздражало, он не любил откладывать, особенно когда дело касалось чего-то серьезного. Бакуго нахмурился, вспоминая, как Джиро с Деку предложили сосредоточиться на инструментале. А вокал они возьмут на себя, сами отрепетируют. Блондин стиснул челюсть, сжав руки в карманах. Его злило не само решение, скорее сомнение насколько оно было верным. Однако, такой исход не мог, не радовать. Парень не хотел тратить время на бесконечные музыкальные прогоны, когда впереди матч. Победа, вот что важно. Кацуки резко остановился на перекрёстке, дожидаясь зелёного сигнала, и с раздражением провёл рукой по волосам. «Матч через две недели». Сделал шаг вперёд, переходя дорогу, будто пересекая невидимую границу. «Сосредоточься». — приказал сам себе. Дом был уже близко. А вместе с ним тишина, в которой можно было наконец попытаться собрать себя обратно. Вдруг телефон в кармане завибрировал. Блондин остановился под тусклым фонарём, который гудел над головой и отбрасывал резкую тень под ноги. Посмотрел на экран и завис, будто надеялся, что слова изменятся, исчезнут, сложатся во что-то менее выбивающее из колеи. Деку: Занят сегодня вечером? Всего три слова, ничего особенного, обычный вопрос, абсолютно нормальный. Так почему же сердце дернулось, словно пропустило удар, а затем забилось быстрее, глухо и неровно, отдаваясь где-то в висках? Кацуки стиснул челюсти, недовольно выдохнул через нос. «Глупость. Просто сообщение». Но мысли уже сорвались с места, понеслись. «Чего ему надо? Зачем спрашивает?» Перед глазами стояли только эти буквы, белые на тёмном фоне, а улица вокруг будто растворилась: машины проезжали где-то далеко, голоса людей звучали глухо, как сквозь воду. В голове стало пусто и одновременно слишком шумно.  «Он предлагает встретиться? Вдвоём? Просто так? Или… поговорить?» От последней в груди неприятно сжалось. Прошлая ночь, та, которую он всеми силами пытался вытолкнуть из головы, вдруг вспыхнула ярко и опасно: окно, ночник, слишком близкое расстояние, зелёные глаза напротив.  Бакуго резко тряхнул головой, словно это могло вытряхнуть воспоминания. Телефон снова коротко завибрировал. Второе сообщение. Деку: Сегодня вечеринка у Мэй. Мы вроде как собирались сходить. И вот тут внутри что-то странно перевернулось. Сначала — облегчение, почти физическое, словно с плеч сняли невидимый груз. Это просто обязательство, о котором он действительно помнил, но старательно задвигал на задний план. А затем — злость, резкая, направленная сразу во все стороны, но больше всего на самого себя. «Вот же идиот… С чего ты вообще решил, что это что-то значит?» Он сжал телефон крепче, пальцы побелели. Злило всё: и то, что Деку написал, и то, что сердце отреагировало так, будто в этом было что-то важное, и то, что мысли снова уехали не туда. Сейчас ему нужно думать о тренировках, о матче, о том, как выложиться на максимум. А не о каких-то вечеринках, не о зелёной макушке, которая почему-то лезет в голову чаще, чем следовало бы. «Как будто мне больше заняться нечем…» Он раздражённо выдохнул, медленно выпрямился, заставляя себя вернуть контроль. Всё просто, он обещал, значит, пойдёт. Без лишних раздумий, без анализа. «Просто выполню свою часть уговора». Большим пальцем резко ткнул по экрану, набирая ответ. Движение было почти агрессивным. Вы: Во сколько? Сообщение улетело. Кацуки опустил руку, убрал гаджет в карман и несколько секунд просто стоял, глядя в пустоту. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, но он упрямо делал вид, что этого не замечает. — Ничего не значит, — бросил в тишину, словно закрепляя это вслух. Парень снова зашагал вперёд, быстрее, жёстче, будто дорога могла помочь вытолкнуть из головы лишнее. Прохлада вечера ложилась на кожу тонкой, почти прозрачной плёнкой. Кацуки стоял у дома Мидории, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то мимо. Фонари уже зажглись, свет их был жёлтым и неровным, растекался по асфальту лужицами, в которых отражались тени ветвей и редкие облака. Где-то вдалеке проехала машина, затем снова наступила уличная тишина, наполненная мелкими, почти незаметными звуками. Ему казалось, что он стоит здесь вечность, однако на самом деле прошло всего несколько минут, но внутреннее напряжение растягивало время, делая его вязким. Бакуго раздражённо цокнул языком и переступил с ноги на ногу. Глупо. Всё это глупо. Он пришёл сюда не потому, что хотел. Дверь дома наконец открылась, и на порог вышел Изуку. Взгляд сам нашёл знакомый силуэт, ещё до того, как мозг успел это осознать. Деку был в тёмной одежде, волосы чуть растрёпаны, под глазами едва заметные тени. Порез уже не бросался в глаза так резко, но Кацуки всё равно отметил его, автоматически, против своей воли. — Ну что, — протянул Мидория, подходя ближе, — Уже не терпится? — улыбка была привычной, колкой, почти дерзкой, слишком нормальной для него. — Я просто выполняю часть уговора, — фыркнул Кацуки, бросив короткий взгляд.  — О, как благородно, — отозвался второй, притворно впечатлённо. Они тронулись с места почти одновременно, направляясь вниз по улице. Шли рядом, но не слишком близко, между ними оставалось расстояние, небольшое, но ощутимое. Словно каждый инстинктивно чувствовал невидимую границу, которую сейчас лучше не переступать. И всё же молчание давило. Бакуго чувствовал его кожей. Обычно Деку не затыкался, цеплялся за любую мелочь, бросал свои язвительные комментарии, ехидно поддевал, выводил из себя. Это было привычно, знакомо, почти удобно. А сейчас он шёл молча, смотрел вперёд, иногда скользил взглядом по витринам или тёмным окнам домов, и это почему-то нервировало сильнее, чем любая его болтовня. «Чего, этот идиот притих?» — мелькнула мысль, и тут же мысленно выругался. Он попытался сосредоточиться на дороге: на ритме шагов, на холодном воздухе, который приятно обжигал лёгкие, на далёком шуме города. Но всё равно, где-то на периферии сознания, настойчиво крутилась прошлая ночь. Кацуки стиснул челюсти. Второй на мгновение посмотрел на него сбоку, словно раздумывая, стоит ли что-то сказать. Улицы становились оживлённее по мере того, как приближались к району, где жила Мэй. Издалека уже доносились приглушённые голоса, музыка, смех. Жизнь кипела, будто ничего не происходило, будто мир не рушился на части внутри чьей-то головы. Бакуго бросил быстрый взгляд на Мидорию. Тот выглядел собранным, почти отстранённым, но в этой внешней спокойности чувствовалось напряжение, тонкое, едва уловимое. И блондин внезапно понял, что эта неловкость общая. Что бы ни произошло между ними прошлой ночью, оно не исчезло. Оно просто шло рядом, между ними, шаг в шаг. Свет из окон дома был слишком ярким для такого позднего часа, он вырывался наружу полосами, разрезая темноту, а вместе с ним наружу просачивался гул голосов, смех, музыка, бьющая по ушам даже сквозь закрытые двери. Кацуки автоматически замедлился, словно надеялся, что дом сам по себе исчезнет, растворится, и им не придётся туда заходить. — На что ты вообще надеешься? — процедил блондин, бросив на Изуку косой взгляд, он решил первым завести разговор, ведь тишина казалась куда более губительнее, — Чего ты хочешь от этой вечеринки? Мидория едва заметно усмехнулся, но в этой улыбке не было привычной лёгкости, скорее, усталость и сосредоточенность. Он смотрел на дом внимательно, почти настороженно. — Хочу узнать, что произошло в тот день, — тихо произнёс. — Что было на тех вырванных страницах. — Думаешь, мы, каким-то волшебным образом, наткнемся на людей что были в тот раз? — отрезал Кацуки, хотя внутри неприятно кольнуло. — Даже, если и так… то где гарантия, что они нам все расскажут. — Один человек точно был, — Изуку сделал небольшую паузу, размышляя, — Хозяйка дома, — он обернулся на второго, добавив серьезнее, — Она весьма специфичная, любит поиграть с эмоциями и так просто ничего не расскажет, поэтому будь аккуратнее.  Они остановились у калитки. Басы отдавались где-то в груди, смешиваясь с сердцебиением. Бакуго вдруг поймал себя на том, что снова ощущает это странное напряжение рядом с Деку, будто между ними висело что-то недосказанное, плотное, почти осязаемое, хотел было спросить, как дверь распахнулась ещё до того, как они успели постучать. Кто-то изнутри, смеясь, вывалился на крыльцо, пропуская их внутрь. В нос ударил запах алкоголя, сладких коктейлей и чего-то приторного, почти химического.  В доме было шумно, тесно и слишком ярко. Люди стояли группами, кто-то танцевал прямо в гостиной, кто-то сидел на подоконниках, на лестнице, даже на полу. — Чёрт… — выдохнул сквозь зубы. — И как, по-твоему, мы тут что-то узнаем? Мидория не ответил сразу. Его взгляд уже скользил по лицам, цепляясь за знакомые черты, задерживаясь дольше, чем нужно, словно он выискивал не просто людей, а отголоски прошлого. На секунду Кацуки показалось, что тот снова где-то далеко, не здесь, не сейчас. — Главное… — наконец начал Изуку.  И в этот момент раздался звонкий, слишком радостный голос: — Вот так сюрприз! — блондинка появилась словно из ниоткуда, в яркой короткой кофте, с растрёпанными волосами и блеском в глазах, который сразу же не понравился, — Мидория, — протянула она, наклоняя голову набок, едва держась на ногах, — Давно тебя не видела. Ты куда пропал? Я так соскучилась… — девушка навалилась на парня, прижимаясь ближе, — А это… — её взгляд скользнул к Кацуки, задержался, — Что за красавчик? — Мэй, это мой друг, — Мидория ответил сразу, словно проводя черту, решив проигнорировать прошлые вопросы. Девушка рассмеялась, будто услышала что-то забавное, и сделала шаг ближе ко второму, нарушая личное пространство так легко и естественно, словно проверяла реакцию. — Проходите, чувствуйте себя как дома, — Затем, будто между делом, добавила: — Если ищешь «вкусняшку», то она на втором этаже. И этот короткий, почти небрежный комментарий ударил неожиданно сильно. Кацуки напрягся, боковым зрением уловив, как Изуку чуть выпрямился. — У нас дела, — спокойно ответил. — Хотели поговорить. Если будет возможность. Мэй прищурилась, оценивая, взвешивая что-то у себя в голове, а потом снова улыбнулась слишком легко. — Возможность всегда есть. Но для начала вам стоит выпить. Предлагаю сыграть. Бакуго инстинктивно сжал кулаки. Рядом Изуку стоял ровно, собранно, но в его глазах мелькнуло что-то напряжённое, почти болезненное. И в этот момент парень понял: дело будет куда сложнее, чем он ожидал. И уйти просто так не получится. Он перевёл взгляд на Деку, коротко, почти незаметно, но этого хватило. Мидория встретил его и едва заметно кивнул. Кацуки раздражённо выдохнул. — Ладно, — бросил, глядя на Мэй. — Веди. Она рассмеялась вновь, звонко, легко и, развернувшись, пошла вглубь дома, не сомневаясь, что они последуют за ней. Толпа ревела, как живое существо, дышащее алкоголем и азартом. Крики сливались в гул, в котором терялись отдельные слова, но смысл был ясен без них, здесь кого-то поднимали на пьедестал, здесь кем-то восхищались. Свет ламп резал глаза, отражался в бутылках и чужих зрачках, превращая комнату в хаотичное месиво движений и звуков. Мидория замер не сразу, это произошло будто рывком изнутри. Его шаг оборвался, плечи напряглись, дыхание стало тише, осторожнее. Кацуки, не ожидавший остановки, врезался ему в спину, раздражённо выдохнув сквозь зубы: — Ты охренел? Чё встал?.. Но слова застряли в горле, едва он проследил за направлением взгляда Мидории. На конце вытянутого стола, под ободряющие вопли и смех, стоял Мисато. Уверенный, расслабленный, с той самой ухмылкой, которую он уже видел мельком. Рука поднята, в пальцах стакан, а вокруг него люди, хлопающие по плечам, подначивающие, смеющиеся так, будто мир был простым и честным местом. Изуку молчал. Он стоял слишком прямо, будто оцепенел. В груди пусто и одновременно тесно, словно туда загнали слишком много воздуха. Взгляд не дрожал, наоборот, был пугающе спокойным, сосредоточенным. — Так я и думал, — тихо сказал Мидория, почти беззвучно, но Кацуки услышал. Блондин машинально шагнул ближе, почти вровень. Его плечо задело плечо Изуку, короткое, случайное касание. Мэй, словно хозяйка арены, повернулась к ним с тем самым блеском в глазах, который не предвещал ничего хорошего. — Значит так, — протянула она, перекрывая гул голосов, — вы играете. Слова повисли между ними почти физически ощутимым грузом. Кацуки инстинктивно подался вперёд, склонился к Изуку и процедил сквозь зубы, так тихо, чтобы услышал только он: — Я не собираюсь пить.  В этом было всё: и раздражение, и предупреждение, и привычное упрямство. Мидория едва заметно кивнул, даже не глядя на него. — Тебе и не придётся, — так же тихо ответил, почти спокойно. Блондинка уже шагнула вперёд, в самую середину гостиной, где стол стоял как алтарь хаоса: залитый липкими пятнами, уставленный стаканами, бутылками. Она хлопнула в ладони, привлекая внимание. — Народ! — выкрикнула звонко. — У нас пополнение! Толпа взорвалась одобрительным шумом, кто-то засвистел, кто-то начал скандировать что-то бессвязное. Девушка, сияя, вытянула руку и указала прямо на них. — Вот эти двое. Новые игроки. Бакуго автоматически скрестил руки на груди, словно физически закрываясь от внимания. Его челюсть напряглась, взгляд стал колючим, оценивающим, готовым к конфликту. Ему не нравилось быть здесь. Не нравилось быть частью этого фарса. Не нравилось, что смотрят слишком много глаз. Но вот, Изуку не двигался, стоял чуть впереди, его взгляд был прикован к одному человеку — Мисато Танака. В центре комнаты он выглядел слишком уверенно, был частью этого шума, этого пьяного восторга, и в то же время стоял над ним, словно знал, что здесь ему всё позволено. Мидория смотрел на него слишком пристально. В этом взгляде не было любопытства. Не было вызова. Там была плотная, тёмная злость, сдержанная до скрипа в зубах. Та самая, что не выплёскивается сразу, а копится, слой за слоем, пока не становится опасной. На лице Мисато на долю секунды промелькнула короткое, почти незаметное удивление. Он медленно скользнул взглядом по фигурам, задержался на зелёных глазах и улыбнулся шире. Эта улыбка была неправильной. Слишком довольной. — О, — протянул он, делая шаг вперёд, — Вечер становится интересным. Толпа снова загудела, подхватывая настроение, не понимая, не чувствуя подводного течения. Для них это была просто игра, развлечение, очередной повод кричать и смеяться. Изуку медленно вдохнул, будто втягивая в себя воздух, пропитанный алкоголем, чужими голосами, и сделал шаг вперёд. Кацуки тут же напрягся, мышцы свело привычным ожиданием. Свет ламп отражался в стеклянной поверхности, дробился, резал глаза. Они встали напротив, по другую сторону стола. Танака опёрся ладонями о край поверхности, наклонился вперёд. Он махнул коротким, почти дружеским жестом. — Видимо, удача сегодня на моей стороне, — протянул он, растягивая слова. — Не придётся ждать, пока мы встретимся на площадке. Эти слова ударили тихо, но точно. В груди Изуку что-то сжалось, горячее, колкое. Перед глазами на мгновение вспыхнули обрывки воспоминаний, страницы дневника, оборванные фразы, смех, которого больше не будет. Но он не позволил этому прорваться наружу. Лицо осталось спокойным, даже расслабленным. Он улыбнулся, почти вежливо. — Согласен, — ответил он мягко, — Будет приятно обыграть тебя дважды. На секунду шум вокруг будто отступил. Несколько человек в толпе прыснули от смеха, кто-то одобрительно загудел. Бакуго скрестил руки на груди ещё крепче, отчего внутри приятно сжалось. Мисато рассмеялся — громко, показательно.  — Ты всё такой же, Мидория. Слишком самоуверенный, — бросил он, прищурившись. Изуку чуть склонил голову, будто признавая комплимент, но взгляд его потемнел. Он смотрел прямо, не отводя глаз, словно проверяя, кто первый дрогнет. — Нет, — ответил он спокойно. — Просто ты слишком горд, чтобы признать реальное положение дел. Кацуки почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, как уголки губ невольно скользнули вверх. Незнакомый парень рядом с Танакой нервно хмыкнул, переглянулся с кем-то в толпе. Атмосфера начала меняться, смех стал резче, взгляды внимательнее. Мэй, стоявшая чуть поодаль, прищурилась, явно довольная тем, что вечер принимает нужный ей оборот. Хозяйка хлопнула в ладони, будто отрезая нарастающее напряжение, и её голос, звонкий, слегка хриплый от алкоголя, прорезал гул гостиной. — Здесь становится жарко,  — она оглядела их с довольной усмешкой. — Все знают правила бирпонга? — громко спросила, обводя взглядом гостей. — Да-а-а! — раздалось в ответ хором, с разной степенью уверенности и трезвости. Она повернулась к Мидории и Бакуго. Свет упал так, что лица обоих оказались наполовину в тени. Кацуки стоял со скрещенными руками, с привычно раздражённым выражением лица, будто всё происходящее было для него не более чем досадной формальностью. Изуку же выглядел спокойно, почти расслабленно, но в глазах его было слишком много сосредоточенности для обычной вечеринки. Они оба кивнули. И именно в этот момент, когда Мэй уже собиралась хлопнуть по столу и дать старт, Мидория вдруг подался вперёд и негромко, но отчётливо сказал: — Как насчет сделать игру более интересной? — уверено начал. Гул слегка стих. Несколько человек повернули головы, кто-то приподнял брови. — Что ты предлагаешь? — протянула Мэй, с интересом наклоняя голову. Изуку на мгновение перевёл взгляд на блондина. Бакуго уловил это движение краем глаза, напрягся. — Пусть в каждой команде один игрок остаётся трезвым, — сказал ровно. — А второй пьёт не только за свои промахи, но и за промахи сокомандника. Толпа замерла. На секунду в комнате стало странно тихо, так, что Кацуки отчётливо услышал, как кто-то рядом втянул воздух, а где-то на фоне продолжала играть музыка, будто из другого мира. Он резко повернул голову к Изуку. «Вот, значит, как.» — осознание пришло мгновенно чётко. Мидория всё это время держал этот вариант у себя в голове. Так, чтобы ему не пришлось пить. Как и сказал. Шевельнулось глухое, неудобное чувство, от которого хотелось отмахнуться. «Придурок…» Мэй задумчиво постучала пальцами по краю стола, прищурившись. — Хм… — протянула. — Один трезвый, один нет… В этом есть смысл. Мне нравится, — девушка ухмыльнулась, — Это что-то новенькое. Пусть будет так. Атмосфера снова сгустилась. Блондин медленно выдохнул сквозь нос и отвернулся, глядя на расставленные стаканы. Его плечи были напряжены, но внутри, против воли, засело ощущение, похожее на благодарность, и оно ему не нравилось. Изуку бросал первым. Он сделал это почти лениво, шаг вперёд, короткое движение кистью. Мяч описал ровную дугу, будто подчинившись одной лишь мысли, и с глухим звуком исчез в стакане напротив. Толпа отреагировала, а Мисато даже не поморщился. Он ухмыльнулся, взял стакан, не отрывая взгляда от Мидории, и выпил залпом, демонстративно, будто хотел показать, что его этим не пронять. Когда соперник поставил пустой пластик на стол, его взгляд медленно скользнул в сторону. — Я тебя знаю, — протянул он с усмешкой, в голосе прозвучала откровенная провокация. — Ты же капитан, да? Команды, которую мы скоро размажем. Кацуки не сразу ответил, поднял тяжелый взгляд, внутри разгорелось пламя, которое требовало выхода.  — Следи за языком, — бросил резко, — А то сдохнешь раньше матча. — Значит точно капитан. Вот, только весьма не голословен, — Мисато рассмеялся, громко, нарочито. — Он просто не тратит время на тех, кто проиграет ещё до начала игры, — вмешался Изуку, не меняя выражения лица, но в голосе скользнула ядовитая желчь. — Посмотрим как ты заговоришь, когда мы раскатает тебя на площадке, — продолжил блондин, делая шаг вперед. Пришла очередь Мисато. Он лениво перекатил мяч в ладони, словно пробуя вес, слишком показательно, самодовольно метнул. Шарик описал аккуратную дугу и, звякнув о край, нырнул точно в стакан. Танака, не отрывая взгляда от Мидории, кивнул в сторону. — Пей, — произнёс в той же манере.  Изуку даже не поморщился. Лишь на секунду сжал губы, будто оценивая ситуацию, затем спокойно взял стакан и выпил. Горло обожгло, внутри что-то неприятно сжалось, но внешне он остался всё тем же собранным, почти расслабленным. Бакуго наблюдал, руки едва заметно напряглись. — Не радуйся раньше времени, — не выдержал Кацуки, переводя взгляд на Танаку. — Это был один бросок, а не победа. Мисато приподнял бровь, снова переключая внимание на блондина. Мидория бросил быстрый взгляд, короткий, внимательный, но тут же снова повернулся к столу. — Твоя очередь, Каччан, — сказал он спокойно, будто не стоял в центре напряжённого, звенящего пространства. Он взял мяч, покрутил в пальцах, примеряясь. Внутри всё натянуто, чувствовал каждый звук слишком отчётливо, каждый взгляд, каждое движение рядом. Шарик ударился о край, подпрыгнул и всё же провалился внутрь стакана. Мисато пожал плечами и снова выпил. Его партнёр, незнакомый парень, выглядел уже заметно напряженным, бросая косые взгляды то на Изуку, то на Бакуго. — Везение, — процедил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Называется навык, — спокойно ответил  блондин. Игра продолжалась, бросок за броском, ровно, напряжённо, почти зеркально. Напитки пустели один за другим. Руки Изуку были тёплыми, чуть тяжелее обычного. Алкоголь уже начинал медленно, исподтишка подниматься к голове, но он держался, не позволял себе ни одного лишнего движения, ни одного смазанного вдоха. Сосредоточился и бросил. Попадание. Танака усмехнулся, взял стакан и осушил его одним глотком, не сводя взгляда. — Всё ещё самоуверен, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Даже пьяным. — Это опыт и умение не мазать, — ответил Мидория, с той самой притворной вежливой улыбкой, за которой скрывалась злость. — Попробуй как-нибудь. — Осторожнее, — вмешался Бакуго. — А то язык у тебя длиннее, чем умения. Мисато рассмеялся, но в смехе уже чувствовалось раздражение. — Смотри-ка, — протянул он. — Защищает. Кацуки стоял, скрестив руки, будто каменная глыба, внимательно следя за каждым движением. За тем, как Изуку всё ещё попадал, чётко, выверенно, будто алкоголь был для него лишь фоном, шумом, а не помехой. За тем, как тот не позволял себе покачнуться, не позволял сорваться. — Ты уже считаешь, сколько выпил? — съязвил соперник после очередного попадания. — Нет, — пожал плечами. — А ты считаешь, сколько раз сегодня промазал? — Слишком дерзкий для того, кто еле держится на ногах. — Слишком болтливый для того, кто думает, что победит. — Слышал? — Бакуго резко усмехнулся и бросил Танаке. — Тебя уже списали. — Заткнись, — огрызнулся тот. — Лучше следи, чтобы твой дружок не свалился под стол. — Следи лучше за своими бросками, боюсь представить как ты хреново играешь в баскетбол, — Кацуки шагнул ближе, голос стал ниже, опаснее. Внутри него всё кипело. Злость, напряжение и что-то ещё. Игра шла вровень, ни одна из сторон не уступала. А алкоголь медленно, коварно подбирался к тем, кто пил. Бакуго видел слишком ясно, чтобы не понимать: долго так продолжаться не может. Он краем глаза заметил, как Мидория слегка покачнулся, прежде чем выровняться, почти незаметно. Изуку бросал снова. «Чёрт возьми, он пьян», — мелькнуло раздражённо. Мидория уже не считал, сколько выпил. Это перестало иметь значение где-то на пятом стакане. Тепло разливалось по телу, делая мир чуть мягче по краям, но внутри всё оставалось собранным. Злость держала его трезвее любого кофе. Мысли были ясными, слишком ясными. Он видел Мисато. Видел его ухмылку, его самоуверенность, слышал отголоски чужих слов, чужих поступков. И каждый точный бросок был чем-то большим, чем попадание в стакан. Мяч снова утонул в пластике. Стаканов становилось всё меньше, шум всё громче, а напряжение, почти осязаемым. Перепалка разгоралась между бросками, слова летели так же точно и хлёстко, как мячи. Бакуго то и дело вклинивался, отрезая, давя, не давая Мисато перехватить инициативу. Он чувствовал странную злость, не только за себя, не только за команду. Сердце бешено колотилось, нопарень не собирается позволить этому закончиться проигрышем. Последний шарик отскочил от стола с коротким сухим звуком и, словно подчинившись чьей-то злой воле, описал идеальную дугу, падая точно в крайний стакан. На долю секунды повисла тишина, будто толпа не сразу поверила глазам, а затем комната взорвалась. Крики, свист, удары ладоней о стол, чей-то смех, чей-то возглас, всё слилось в один гулкий шум. Кацуки даже не сразу понял, что это сделал он. Рука всё ещё была вытянута вперёд, пальцы слегка подрагивали, не от волнения, он бы никогда не признал этого, а от накопившегося напряжения, от растяжки, от злости, от всей этой чёртовой недели. В груди глухо стучало, адреналин резал изнутри, как острое стекло. Мисато замер напротив, его улыбка впервые за вечер треснула. Он смотрел на стакан, будто тот его предал, потом медленно выдохнул, прищурился и коротко усмехнулся. Кацуки опустил руку и только тогда повернул голову. Изуку стоял рядом, слишком близко, заметно ближе, чем раньше. От него пахло алкоголем: резким, сладковатым, тяжёлым. Запах бил в нос, странно выбиваясь из привычного образа Деку, который обычно держал себя слишком ровно. А сейчас он улыбался. Не своей привычно кривой, насмешливой и защитной, это была открытая, почти детская улыбка — искренняя, живая, такая, какую Кацуки видел у него крайне редко. Глаза блестели, зелень в них казалась ярче из-за света ламп и выпитого. И прежде чем Бакуго успел что-то сказать или хотя бы отступить на шаг, Изуку хлопнул его по плечу, не сильно, это короткое движение отличалось от Киришиминого. — Это было великолепно , — произнёс Мидория глядя прямо в глаза. Простые слова и настолько нехарактерные, что Кацуки на мгновение просто завис, а затем нахмурился, машинально сжимая челюсть. В груди что-то странно ёкнуло. Как если бы внутри вдруг разлилось что-то мягкое, неуместное, от чего хотелось отмахнуться, выругаться, стряхнуть с себя это ощущение. Он резко отвёл взгляд, фыркнул. — Не неси чушь, — буркнул он, скрещивая руки. — Мы просто выиграли.  Ничего особенного. Но он всё равно ощущал этот взгляд, слишком внимательный, слишком открытый. И этот запах. И тепло ладони, которое будто осталось на плече, несмотря на то что Изуку уже убрал руку. «Он пьян», — тут же отрезал Кацуки про себя, с облегчением цепляясь за эту мысль, — «Пьян вот и всё. Поэтому улыбается. Поэтому смотрит так… странно.» «Это ничего не значит.» Он повторил это про себя ещё раз, будто заклинание, пока толпа продолжала шуметь. Но даже отвернувшись, чувствовал: внутри осталось это проклятое тепло. Изуку уже начал искать глазами Мэй, выхватывал из толпы знакомые силуэты, цеплялся за цветные пряди, за смех, за движение рук, стараясь удержать в голове цель, ради которой они вообще сюда пришли. Шум вокруг постепенно превращался в глухой фон, будто кто-то убавил громкость мира. Алкоголь приятно тянул тепло по венам, но мысли оставались ясными. Он уже почти заметил её у лестницы, когда за спиной раздался голос. — Ну надо же… — протянул Мисато, и в этом тоне было слишком много яда, чтобы не обернуться. — Какие мы сегодня удачливые. Парень медленно повернулся. Его улыбка осталась на лице, вежливая, ровная, отточенная. Но внутри что-то сразу напряглось, словно пружина. — Что-то хотел сказать в оправдание проигрышу? — спросил он спокойно, почти лениво. Мисато усмехнулся, покачивая в руке стакан. — Да просто подумал… — он сделал вид, что разглядывает толпу, а потом снова впился взглядом в Мидорию. — Теперь-то ты, наверное, побежишь хвастаться мамочке и папочке, да? Рассказывать, какой ты сегодня молодец. Слова ударили не сразу. Сначала тишина. Секунда, в которой воздух будто стал плотнее. Бакуго резко повернул голову к Изуку. Он увидел это мгновенно: как у того едва заметно свелись брови к переносице, как на долю секунды застыло дыхание. Мидория не отступил ни на шаг, но Кацуки знал, это было больно. Слишком точно, слишком грязно. Деку ничего не сказал, не успел. Мисато, заметив паузу, явно решил, что попал в цель, и самодовольно продолжил: — А, погоди… — он театрально хлопнул себя по лбу. — Я забыл. Может, лучше позовёшь сюда своего лучшего друга? Ну, того самого. Он-то знает толк в веселье, верно? Как его там? Ша… Шу… Точно! Шигараки, верно?  Толпа вокруг начала притихать. Кто-то перестал смеяться, кто-то неловко отвёл взгляд. Напряжение стало почти физическим. Изуку сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но он не опустил взгляда. Зелёные глаза были тёмными, сосредоточенными, опасно спокойными. Бакуго почувствовал, как внутри всё вспыхивает. Короткая и яркая мысль: врезать. Или, если потребуется, схватить Деку первым, не дать ему сорваться. Он уже сделал полшага вперёд, плечи напряглись. И в этот момент Мидория рассмеялся. Смех прозвучал так неуместно, что люди вокруг переглянулись. Даже Мисато замер, сбитый с толку. — Ты серьёзно? — Изуку чуть склонил голову набок, будто с искренним любопытством. — Это всё, на что ты способен? Бакуго не сразу осознал. Это своеобразная защита или же атака. Но в следующую секунду понял: все хуже. — Забавно, — продолжил Изуку всё тем же спокойным тоном, — Ты говоришь о родителях так, словно сам знаешь, что это вообще такое. Хотя… — он сделал короткую паузу, прищурился. — Не уверен, что тебе есть с чем сравнивать.  Мисато нахмурился. — Что ты несёшь? — Да так, размышляю вслух, — пожал плечами. — Просто странно слышать нравоучения от человека, который пытается закрыть свои комплексы и чувство неполноценности дешёвыми провокациями. Толпа замерла окончательно. Бакуго смотрел на профиль Деку и чувствовал странную смесь — напряжение и восхищение, от которого хотелось выругаться.  Мидория не повышал голос, не выходил из себя. Он держал контроль, холодный, точный, безжалостный. — Если тебе так хочется внимания, — продолжил мягко, почти дружелюбно, — Не прикрывай его. Это выглядит жалко. Изуку выпрямился, будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть. На губах появилась лёгкая, почти рассеянная улыбка. Со стороны могло показаться, что слова Танаки прошли мимо, не задели, не нашли цели. И именно это было самым опасным. Он сделал шаг вперёд, не вторгаясь в личное пространство, но заставляя собеседника чувствовать на себе внимание зала. — Насколько я знаю, твоя мать до сих пор еле сводит концы с концами, хватаясь за ночные подработки, чтобы её «перспективный спортсмен» мог красиво рассказывать о карьере и просить ещё денег. Спорт удобная ширма, правда? Особенно когда настоящие развлечения начинаются далеко за пределами зала, в чужих постелях. По толпе прошёлся приглушённый шёпот. — Кстати, — Изуку прищурился, его голос оставался ровным, — Ты давно проверялся? Просто из любопытства. С таким образом жизни… будь я на месте любой девушки, десять раз подумал, прежде чем трахаться с подобным разносчиком ЗППП. Он на секунду замолчал, давая словам осесть, а затем добавил тише, но жёстче: — Знаешь, когда отец уходит слишком рано, некоторые так и не могут научаться чувствовать себя цельными. Начинают искать подтверждение собственной значимости где угодно, даже если это так называемая измена. Но яблоко, как ни крути, редко падает далеко от дерева. Мисато побледнел, челюсть дёрнулась, кто-то закрыл рот руками, но Изуку уже шёл дальше, не останавливаясь. — Я бы посоветовал тебе обратиться за помощью, — сказал он почти сочувственно. — Страсть к запрещенному, к бегству от себя, никогда ещё не приводила к счастливому финалу. Хотя… — он слегка пожал плечами, — когда у тебя нет по-настоящему близких людей, неудивительно, что ты об этом даже не задумывался, — Изуку посмотрел на него прямо, без злости, только с усталой ясностью, — Наверное, именно поэтому ночами, когда становится слишком тихо, ты рыдаешь в подушку как сучка, — последнее прозвучало с желчью, — И отчаянно желаешь почувствовать себя нужным хоть кому-то. Он замолчал. В комнате повисла оглушительная тишина, густая и тяжёлая. Толпа сначала застыла, словно не сразу поняла, что именно произошло, а затем по комнате прокатилась волна неловкого шороха. Слова повисли в воздухе. Мисато стоял напротив, в глазах мелькнуло что-то резкое, растерянное, потеря почвы под ногами. Он явно ожидал чего угодно: крика, срыва, удара. Несколько человек рядом переглянулись, кто-то неловко отвёл взгляд, словно стал невольным свидетелем чего-то слишком личного. Мидория отвёл взгляд первым, будто разговор был для него закрыт, и снова начал искать глазами Мэй, спокойно, собранно. А Бакуго все ещё смотрел в его профиль, внимательно, с одной-единственной мыслью, которая билась в голове слишком громко: «Что, мать его, только что произошло?» Изуку развернулся. Не резко, не демонстративно, спокойно и медленно. Бакуго инстинктивно сделал тоже самое. За их спинами послушался нервный смех, это голос Танаки, вырвавшийся из ступора, резкий, надломленный, полный уязвлённой ярости: — Эй, Мидория! Ты бы поаккуратнее! Думаешь, тебе это с рук сойдёт?! Кацуки стиснул зубы. Плечи напряглись сами собой. — Я тебе клянусь, — продолжал Мисато, уже почти срываясь, — Я это так не оставлю! На площадке я вас раздавлю! Бакуго ожидал, что Изуку хотя бы замедлится. Хотя бы повернёт голову. Но тот лишь поднял руку, лениво, не оборачиваясь, и махнул ею в воздухе, будто отмахивался от надоедливой мухи. Лицо Танаки дернулось. Несколько секунд они шли молча. Блондин раздражённо выдохнул, сунул руки в карманы и, не глядя на Изуку, бросил: — Ты не думаешь, что перегнул палку? — Голос прозвучал глухо, почти лениво, но внутри он был напряжён. Кацуки и сам не до конца понимал, почему вообще задал этот вопрос. Мидория шёл рядом, слегка покачиваясь, алкоголь всё же брал своё, но парень держался уверенно. Он повернул голову, взглянул на него краем глаза и усмехнулся. — Перегнул? — повторил он, будто пробуя слово на вкус, на секунду задумался, затем пожал плечами, — Какая разница, — сказал спокойно, даже легко, — если в итоге это его задело? — Он тихо усмехнулся, почти добродушно, и отвёл взгляд вперёд. В груди Бакуго снова шевельнулось то самое чувство. Толпа постепенно рассеивалась по дому, музыка меняла ритм, будто дышала вместе с людьми, и в этом хаосе Изуку наконец поймал взглядом пустоту, Мэй нигде не было видно. Он медленно выдохнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Сердце всё ещё билось неровно, адреналин не спешил отпускать, но внутри уже поднималась усталость, не физическая, а та, что остаётся после эмоциональных всплесков. — Давай разделимся, — бросил, почти буднично, словно это было самым логичным решением. Кацуки дёрнул плечом, нахмурился. Ему не нравилось это предложение, не нравилось, что решения принимает не он. Но, к собственному раздражению, блондин кивнул. — Не теряйся, придурок, — пробурчал и развернулся в противоположную сторону, ругая себя за то, что вообще согласился. Изуку остался один. Всего на пару минут, но этого оказалось достаточно. — Смотри-ка… — раздался знакомый голос, от которого внутри неприятно ёкнуло. — А мы думали, ты сюда больше не суёшься. Он обернулся. Двое. Лица, которые он бы предпочёл оставить в прошлом, там, где было слишком много ошибок, слишком много попыток забыться. Они улыбались дружелюбно, почти тепло, как старые знакомые. От этого становилось только хуже. — Мне некогда, — ровно сказал Изуку, делая шаг в сторону, уже мысленно прокладывая путь сквозь толпу. — Да брось, — один из них легко перехватил его движение, не грубо, но достаточно, чтобы остановить, — Мы просто рады видеть тебя. Думали, ты теперь… другой. Он узнал этот жест раньше, чем успел осознать, понять что именно происходит. Ладонь другого парня коснулась его запястья, уверенно, по-старому. В его руку лег крошечный пакетик, мир на секунду словно провалился. Прозрачный целлофан, почти невесомый, шуршащий при каждом движении. Изуку опустил взгляд. Сердце ударило глухо, неприятно, будто кто-то стукнул изнутри. В груди сжалось, знакомо, до тошноты. Он знал это ощущение. Знал, как мозг начинает подсовывать оправдания раньше, чем ты успеваешь их сформулировать. — По старой дружбе, — сказал усмехнувшись. — Бесплатно. Мидория смотрел на него дольше, чем стоило. В голове всплывали обрывки. Пальцы сами собой сжались, и от этого движения его едва не передёрнуло. Затем он медленно, будто через сопротивление воздуха, разжал пальцы и протянул пакет обратно. — Я завязал, — твёрдо произнёс.  Улыбка на чужом лице чуть дрогнула. На мгновение показалось, что его услышали. Однако второй фыркнул, будто это была шутка, и, не спрашивая, снова перехватил пакетик. Шагнул ближе, слишком близко, и ловко сунул его в карман джинсов Изуку, словно не оставляя право выбора. — Возврату не подлежит, — бросил, — Делай с этим что хочешь. В мыслях промелькнуло, то как легко прошлое находит дорогу обратно, стоит лишь чуть ослабить бдительность. В этот момент рядом возник Кацуки. Он появился резко, как и всегда. Широкие плечи, напряжённая спина, взгляд цепко прошёлся по незнакомым лицам, задержался на слишком близком расстоянии между ними и Деку. — Это ещё кто? — спросил прямо, без обходных путей, жёстко, настороженно. Смотрел оценивающе будто он уже мысленно прикидывал, кого и в каком порядке бить, если потребуется. Мидория почувствовал, как внутри что-то ослабло, совсем немного. Но достаточно, чтобы сделать вдох. — Старые знакомые, — ответил так же спокойно, как минуту назад. — Неважно. Он шагнул вперёд, встал чуть ближе, неосознанно, но отчётливо, как будто выбирая сторону. — Пойдём на второй этаж. Думаю, Мэй там. Блондин ещё секунду смотрел на незнакомцев, явно запоминая лица, повернулся и ничего не сказал. — Увидимся, — крикнул в след один из них. Изуку не ответил. Он первым направился к лестнице, чувствуя, как что-то тяжёлое лежит в кармане джинсов, будто напоминание о том, кем он был. Кацуки шёл рядом, молча, но напряжённо, украдкой поглядывая на зелёную макушку. Что-то здесь было не так. И он это чувствовал. На втором этаже заметно тише: музыка доносилась глухо, будто сквозь стены и потолки, свет казался приглушённым, желтоватым, размывающим лица и делая происходящее почти нереальным. Здесь не толпились люди, лишь редкие силуэты, разбросанные по коридору и у перил, шёпот, смех вполголоса, запах алкоголя и сладковатого дыма. Бакуго первым заметил знакомую фигуру. Его взгляд мгновенно зацепился за девушку у стены, и он коротким движением подбородка указал на неё Изуку. — Нашел, — бросил он тихо. Мидория кивнул, они направились к Мэй. Та, заметив их, сразу оживилась, улыбка расползлась по лицу. — Нам нужно поговорить, — начал Изуку без обходных путей, остановившись напротив. Девушка рассмеялась и в своей привычной манере легко, будто играючи, подхватила его под руку, наклоняясь ближе. — Ты можешь спросить у меня что угодно, — протянула она, понизив голос. — Даже неприличное. Кацуки мгновенно напрягся, взгляд стал острым, почти хищным. Он сделал шаг ближе, явно давая понять, что этот жест ему не нравится. Изуку же словно вовсе этого не заметил, аккуратно, но твёрдо высвободил руку и посмотрел на неё прямо, без тени улыбки. — Что было на вечеринке в прошлом году. В тот день, когда пришёл Шигараки. Мэй моргнула. Всего на мгновение, но этого хватило. Её глаза распахнулись чуть шире, улыбка дрогнула, словно тонкая трещина прошла по маске. Она отпустила его окончательно, сделала шаг назад и тут же снова улыбнулась, на этот раз нарочито беззаботно. — Не помню, — пожала плечами. — Ты же знаешь, подобные вечеринки давольно часто проходят.  Бакуго и Мидория переглянулись, в коротком взгляде было полное понимание: она врёт. Кацуки шагнул вперёд, вторгаясь в её личное пространство. Его голос стал ниже, жёстче, в нём больше не было ни капли терпения. — Тебе лучше бы вспомнить, — начал он. — Потому что в противном случае моему дяде, — усмехнулся холодно, — который, к слову, коп, придётся заглянуть сюда. Думаю, ему будет очень интересно увидеть пьяных и обкуренных несовершеннолетних в этом доме. Улыбка Мэй застыла, музыка снизу на секунду показалась слишком далёкой. Она хмыкнула, но в этом звуке уже не было прежней беспечности. Девушка перевела взгляд с блондина, на второго, внимательно, изучающе. — Мне плевать на твои «посиделки», — продолжил Бакуго, делая шаг ближе, — Но мне не все равно, когда кто-то играет в забывчивость. Изуку не вмешивался, стоял рядом, чуть позади, позволяя Кацуки говорить. Это было странно, непривычно, и оттого особенно ощутимо. Он чувствовал, как напряжение в его плечах медленно нарастает, как сердце отбивает глухие, тяжёлые удары. Девушка выдохнула и отвела глаза в сторону, будто решаясь, прислонилась плечом к стене, скрестив руки на груди. Музыка снизу глухо пульсировала, как далёкий сердечный ритм, и это только усиливало ощущение изоляции, будто они втроём оказались в отдельном, замкнутом пространстве. — В тот вечер… — начала она, медленно подбирая слова. — Он был странный. Шигараки пришёл уже… не таким. Много молчал, пил и постоянно выходил на улицу. Изуку почувствовал, как внутри что-то болезненно ёкнуло. Он опустил взгляд, стиснув пальцы, будто боялся, что если посмотрит, то сорвётся, выдаст слишком многое. — Он с кем-нибудь говорил? — спросил он наконец, голос вышел тише, чем хотелось, Мэй кивнула. — Да, по телефону. Отошел на кухню. Я не слышала всего, но… — она замялась, — это не было похоже на обычный разговор. Томура был зол. Даже пугающе. Бакуго напрягся. — И? — коротко бросил он. — И потом Шигараки ушёл, — закончила Мэй. — Даже не попрощавшись. Я думала, он вернётся. Но больше его никто не видел. Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее любой музыки. Изуку медленно поднял голову. В груди расползалось чувство, похожее на бессилия, как если бы стоял перед закрытой дверью, зная, что за ней ответы, но ключа всё равно нет. Бакуго бросил на него быстрый взгляд. — Этого достаточно, — тихо произнес. Она кивнула с облегчением, и тут же снова натянула привычную улыбку, словно закрывая трещину. Вздохнула, повернувшись ко второму, с подчеркнутой наигранной обидой, протянула: — Ну вот… — она посмотрела так, будто он только что разбил ей сердце. — Теперь я чувствую себя использованной, — её губы дрогнули, девушка отступила на шаг, поправляя прядь волос, и развела руками, — Раз уж на этом всё, я, пожалуй, вернусь вниз. Гости сами себя не развлекут , — последнее слово она выделила с насмешливым оттенком. — Хорошо вам повеселиться. Не дожидаясь ответа, Мэй развернулась и легко пошла к лестнице, оставив после себя шлейф духов и странное, вязкое ощущение недосказанности. Музыка снизу снова стала громче, но здесь, на втором этаже, повисла тишина. Бакуго и Мидория остались стоять, не двигаясь. Каждый был занят своими мыслями. Кацуки хмуро смотрел в сторону лестницы, сжимая челюсти. Второй первым нарушил молчание. Он медленно выдохнул, провёл рукой по затылку и, не поднимая взгляда, сказал: — Что-то не так. — И без твоих слов очевидно, — бросил блондин, коротко хмыкнув. Мидория наконец посмотрел на него. В его глазах читалось напряжение, сосредоточенность, мысль, которая не давала покоя. — Не сходится, — продолжил. — То, что она сказала не вяжется с записями. Будто не хватает какого-то куска. Кацуки медленно кивнул. Ему не нужны пояснения, ведь он чувствовал то же самое. — И что ты предлагаешь? — спросил, скрестив руки. Ответа не последовало сразу. Изуку вдруг резко развернулся и пошёл вперёд по коридору, внимательно всматриваясь в двери, словно что-то высматривая среди них. Бакуго моргнул от неожиданности. — Эй, Деку, — окликнул он, догоняя. — Ты куда намылился? — Тише, — отозвался Мидория, не оборачиваясь, голос стал ниже, собраннее. — Я ищу её комнату. Кацуки нахмурился. — Ты сейчас серьёзно? — прошипел, — Мы не можем просто так… Парень остановился. Его взгляд зацепился за одну из дверей, неприметную, но почему-то знакомую. Он узнал её сразу, видел раньше, пусть и мельком. — Эта, — не раздумывая больше ни секунды, взялся за ручку. — На кой чёрт, Деку?! — раздражённо бросил Бакуго, но договорить не успел. Дверь уже тихо скрипнула и открылась. Мидория шагнул внутрь. Комната встретила их полумраком. Плотные шторы почти полностью закрывали окно, и лишь узкая полоса лунного света, пробиваясь сквозь щель, освещала часть пола и край стола. — Твою мать… — Кацуки, оглянувшись в коридор, быстро скользнул следом. Он аккуратно прикрыл дверь, стараясь не издать ни звука. Щелчок замка показался слишком громким в наступившей тишине. Мидория замер, прислушиваясь не столько к звукам, сколько к собственным ощущениям. — Ты совсем охренел? — голос был низкий, сдержанный, но в нём чувствовалось напряжение. — Если нас тут спалят… — Не спалят, — так же тихо ответил, не оборачиваясь. — Она ушла вниз. У нас есть пару минут. Он двинулся вперёд, медленно, будто боялся спугнуть собственные мысли. Внутри всё было стянуто тугим узлом: сомнение, тревога, злость, но и решимость. — Нахер я ввязался в это дерьмо? — процедил блондин, скорее для себя, — Деку, ты хоть имеешь представление, где искать или как всегда полагаешься на свою чертову удачу? Мидория на секунду прикрыл глаза, глубоко вдохнул. — Нет, — честно ответил. — Но здесь может быть что-то, — он открыл глаза и посмотрел на стол. — Чёрта с два я уйду не попытавшись.  Он подошёл ближе, включил фонарик на телефоне. Свет скользнул по стопке тетрадей, старому ноутбуку. Открыл первый ящик стола, второй, третий, быстро, нервно, словно боялся, что время утекает сквозь пальцы. — Хоть что-нибудь, — проговорил, скорее себе, чем Бакуго. — Записи, бумажки… вырванные страницы, чёрт знает. Кацуки стоял несколько секунд, просто наблюдая. Его раздражение смешивалось с тревогой, которую он не хотел признавать. Изуку выглядел загнанным, будто если он сейчас не найдёт ответ, то все рухнет. — Ты вообще слышишь себя? — голос уже был не таким резким. — Мы шаримся в чужих вещах, а ты сам не знаешь, что ищешь. Блондин тяжело вздохнул, в груди росло странное напряжение. Он тихо выругался себе под нос и, с силой проведя рукой по волосам, всё же двинулся вперёд. — Чёрт с тобой, — процедил он. — Но если уж искать, то нормально. Открыл шкаф, грубо отодвигая вешалки. Одежда Мэй шуршала, цеплялась за руки, Бакуго чувствовал себя идиотом, копающимся в этом хаосе. На нижней полке стояли коробки. Он вытащил одну, заглянул внутрь — пусто. В другой оказались фотографии, смятые, без порядка. — Эй, — бросил через плечо. — Тут хлам. Но… Изуку тут же оказался рядом, слишком близко, их плечи на секунду задели друг друга, второй напрягся, но не отстранился. — Фотки? — спросил Мидория и быстро пролистал их, взгляд цеплялся за лица, за даты, — Не то… Они продолжали рыться: тумбочка, снова ящики. Кацуки ловил себя на том, что всё чаще поглядывает не на вещи, а на Мидорию. На его сосредоточенное лицо, на прикушенную губу, на то, как он замирает каждый раз, когда находит что-то потенциально важное и как разочарование мгновенно оседает в плечах. — Здесь должно быть, — упрямо повторял, уже почти шёпотом. — Если ты прав… если она что-то скрывает, то мы это найдём. Понял? — захлопнул очередной ящик и выдохнул.  Изуку коротко кивнул, на секунду взгляды пересеклись в полумраке комнаты и в этом было слишком много всего сразу: злость, усталость, решимость и странная, почти болезненная близость. Они продолжили искать, всё глубже погружаясь в чужое пространство, в чужие тайны, даже не замечая, как тянется время. — У тебя же нет дяди-копа? — тихо, почти между делом бросил Изуку. Кацуки замер на полшага, медленно повернул к нему голову. Взгляд тяжелый, оценивающий. — С чего ты взял? — процедил он, скрещивая руки на груди. Изуку пожал плечами, делая вид, что ему просто любопытно. — Так… интуиция, — хмыкнул он. — Ну так есть или нет? — Нет, — отрезал Кацуки без колебаний. Мидория остановился, развернулся к нему полностью. На губах появилась усмешка. — Хм. А я думал, ты не врешь, — протянул он. — Это даже… мило. Ради меня переступил свои принципы… Кацуки шумно выдохнул, явно сдерживаясь, чтобы не схватить его за воротник прямо здесь. — Размечтался, Деку, — бросил он сквозь зубы. — Если продолжишь надумывать, я тебя лично задушу. Слова прозвучали угрожающе, но в голосе уже не было той ярости, что обычно. Второй наклонился чуть ближе, понизив голос почти до шепота: — Обещаешь? Кацуки дернулся, будто его ткнули током. Он отвел взгляд, сжал челюсть, а потом буркнул: — Захлопнись. Шаги за дверью становились отчетливее, сначала приглушённые, размазанные шумом музыки снизу, а затем всё ближе, всё яснее. Доски пола тихо скрипнули, кто-то рассмеялся, и этот смех полоснул по нервам, как нож. Бакуго и Мидория одновременно замерли, переглянулись коротко, резко, будто этим взглядом можно было передать всё сразу. Изуку инстинктивно задержал дыхание, чувствуя, как сердце глухо бьётся где-то в горле. Кацуки стиснул челюсть, мышцы напряглись, готовые в любой момент рвануться. Шаги прошли мимо. Голоса удалились, растворяясь в общем гуле дома. Несколько секунд они так и стояли, не двигаясь, пока напряжение не начало спадать, оставляя после себя липкую тревогу. — Нам пора, — тихо, почти беззвучно выдохнул Бакуго, наклоняясь к Изуку, голос был низким, резким, но в нём проскальзывала настороженность. Изуку уже собирался ответить, когда за дверью снова послышались шаги. Но на этот раз другие. Лёгкие, уверенные.  — Твою мать…, — раздался голос Мэй, ближе, чем раньше. Внутри Мидории всё оборвалось. Он резко вскинул взгляд на Бакуго. В ту же секунду Кацуки понял всё без слов, по расширившимся зрачкам, по тому, как плечи Мидории напряглись. — Чёрт, — беззвучно прошипел. Шаги приближались. Времени не было. Парень дернул Кацуки за рукав, резко, почти грубо, и, не давая возразить, потянул в сторону стены. Его взгляд метался по комнате, лихорадочно ища выход, укрытие, хоть что-нибудь.  «Шкаф». Большой, встроенный в стену. Изуку быстро открыл дверцу, схватил блондина за предплечье и буквально втолкнул внутрь. — Что ты… — начал Кацуки, но договорить не успел. Мидория втиснулся следом, захлопывая дверцу в тот самый момент, когда ручка двери в комнату тихо щёлкнула. Внутри было слишком тесно. Одежда упиралась в спину, плечо Бакуго прижато, колено Изуку задело его. Воздух сразу стал плотным, тёплым, наполненным запахом чужой ткани, древесины и друг друга. Изуку судорожно вдохнул и тут же пожалел об этом, расстояние между ними было настолько ничтожным, что он чувствовал дыхание Бакуго у своих губ. Кацуки замер, словно камень. Он ощущал всё, тепло чужого тела, мышцы, едва уловимую дрожь, которая шла от адреналина. Его ладонь оказалась прижата к боку Мидории, и он мысленно выругался, пытаясь её убрать. — Тихо, — едва слышно прошептал Изуку, губами почти касаясь его. Этот шёпот отозвался где-то глубоко. Бакуго стиснул зубы, глядя в темноту. А в голове крутилось на сколько они близко, опасно близко. Второй стоял, чувствуя, как бешено колотится сердце, понимал, что выбора не было, но сейчас, в этой темноте, среди чужих вещей и шорохов снаружи, всё внутри сворачивалось. Они оба слушали. Каждый шаг за пределами шкафа отзывался в них напряжением, будто мир сузился до этих нескольких сантиметров между их телами и тонкой дверцы, отделяющей от разоблачения. Само пространство будто сжималось. Грудь поднималась резко и неровно, и каждый вдох отзывался жаром под кожей. Блондин отчетливо чувствовал чужое присутствие, неловкое соприкосновение нижней частью. Стоило чуть глубже вдохнуть и в легкие ударял запах крепкого алкоголя, смешанный с чужим дыханием. «Не думать. Просто не думать,» — повторял себе, будто мантру. Снаружи отчетливее раздались шаги. Девушка прошла совсем рядом, и блондин инстинктивно напрягся еще сильнее, будто его можно было заметить сквозь дверцу. В этот момент раздался знакомый голос: — Да где тебя носит? — протянула Мэй. — Я же сказала, идти в мою комнату. Они замерли окончательно. Ни вдоха, ни движения. Мэй, не подозревая ни о чем, прошлась по комнате, что-то убирая, шурша ящиками. — Да-да, поднимайся сюда, — сказала она. И почти сразу после этого дверь снова открылась и закрылась. Шаги удалились. Комната вновь погрузилась в относительную тишину, нарушаемую лишь отдаленной музыкой снизу. В темноте Мидория медленно поднял взгляд. Глаза уже привыкли, и он различал очертания лица напротив, резкую линию челюсти, напряженные скулы, нахмуренные брови. Он сглотнул. — Нам… — прошептал он, — надо послушать. Бакуго дернулся, едва сдержав раздраженный выдох. — Ты с ума сошел? — так же тихо, но с привычной злостью прошипел он. — Мы тут застрянем к черту. Он хотел сказать что-то еще, но замолчал, прислушиваясь. Пару секунд и он с силой выдохнул. — Черт с тобой… — пробормотал он. — Но так стоять я не собираюсь. — Он поморщился и чуть отвернул голову насколько это было возможным. — И… — добавил он, скривившись, — от тебя разит алкоголем. Меня это бесит. Это было удобным оправданием. Почти спасательным. Мидория на секунду завис, а потом кивнул, так же осторожно, чтобы не задеть его лишний раз, не вызвать очередную вспышку, которая была бы не к стати. — Ладно… — шепнул он. — Давай. Они попытались сдвинуться, но теснота шкафа сделала это почти невозможным. Любое движение приводило к новым, слишком явным касаниям. Бакуго раздраженно выругался. Внутри стало еще жарче. Они снова замерли, стараясь дышать тише, не смотреть друг на друга, не чувствовать того, что ощущалось слишком ясно. Изуку начал поворачиваться с заметным трудом. Пространства катастрофически не хватало: плечи цеплялись за стенки, локоть задел полку, и шкаф отозвался тихим, предательским скрипом. Тела еще сильнее терлись друг об друга. — Быстрее, — процедил Кацуки, стараясь не выдать, насколько его раздражает сама ситуация и одновременно заставляет испытывать то, что он не готов был признать. Когда второй наконец развернулся и оказался к нему спиной, стало только хуже. Блондин почувствовал, как внутри поднимается что-то трепещущее, а внизу нарастает давление. Тело будто перестало его слушаться, а мысли путались, не желая вставать в строй. Изуку, пытаясь найти хоть сколько-нибудь удобное положение, осторожно поёрзал, и в этот момент Бакуго резко вскипел: — Эй, недоносок, хватит ёрзать и тереться об меня! Мидории понадобилась доля секунды, чтобы осознать происходящее, чтобы почувствовать. Сначала было удивление. Чистое, острое, как вспышка света в темноте. Тело отреагировало быстрее разума, замерло, словно реальность внезапно сделала шаг слишком близко. В голове что-то щёлкнуло, оборвалось. Затем пришел шок. Не громкий, не панический, а тихий и вязкий. И тогда, почти автоматически, включился привычный механизм. Усмешка — лёгкая, небрежная, будто ситуация просто ещё один повод для шутки, а не нечто выбивающее почву из-под ног. Он слегка приподнял уголок губ, сердце билось слишком громко. Он не удержавшись, тихо фыркнул: — Скажи, что это просто какая-то вещь торчащая из кармана. — Твою мать… — раздражённо выдохнул Кацуки. — Просто стой спокойно и не делай это ещё более невыносимым и мерзким. — Как скажешь, — шепнул Изуку с показной покорностью.  — Вот и заткнись. В тесноте шкафа снова повисла напряженная, неловкая тишина, которую хотелось разбить. Первым решился Изуку, пытаясь вернуть привычный лад: — Знаешь, конечно, все это льстит. В какой-то мере мне приятно такое внимание… — начал парень дернув уголком губ, а второй резко втянул воздух, будто его облили водой, — Но я считаю нечестным, что в этой ситуации все выглядит так, будто я снизу. — Ты совсем ахуел?! Что ты там себе вообразил, придурок?! — взорвался Бакуго, — Чтоб ты знал, Деку, у меня просто давно не было девушки, но тебе, ведь не понять, гребанный девственник! На мгновение воцарилась тишина, совсем иная. Изуку моргнул, переваривая услышанное, удивление мелькнуло на лице, прежде чем он успел его скрыть: — Славно, что ты пояснил, — не выдержал и рассмеялся, — Это всё здорово, но чтоб ты знал, я не девственник. Надеюсь это не разрушит твое восприятие мира. — Мне плевать, — отрезал Кацуки. — Я к тому, что было бы неплохо сменить положение, — Мидория не дожидаясь ответа тут же начал действовать. Пространство будто сжалось ещё сильнее, хотя это было всего лишь ощущение. Их лица оказались ближе чем прежде, настолько, что неверное движение и они соприкоснуться. Бакуго, выругавшись себе под нос, начал разворачиваться, и как бы не пытался избегать, однако их тела всё равно слишком явно, отчетливо касались друг друга. Теперь он стоял к нему спиной. От этого должно было быть проще, но не стало. Изуку замер, внезапно осознав, что теперь чувствует не только тесноту шкафа. Он резко отвернул взгляд, уставившись в тёмную деревянную стенку шкафа, будто та могла спасти от мыслей. «Соберись», — приказал он себе. Дыхание всё равно стало глубже. Не специально. Просто тело реагировало быстрее головы. Кацуки это почувствовал, уловил изменение. Его плечи напряглись. За дверью раздались шаги. — Ты… — начал и тут же замолчал, слова застряли где-то между раздражением и чем-то ещё, чему он не хотел давать имя. Изуку резко наклонился, его холодная ладонь легла на чужие губы, слегка прижимая их. Кожей ощущал горячий воздух от дыхания, чувствовал насколько те были мягкими и пухлыми, как они приоткрылись в попытке что-то сказать, а может и возразить, но застыли в одном положении. Мидория скользнул еще ближе, так что дальнейшие слова прозвучали у самого уха: — Тише, — прошептал с хрипотцой.  Глаза блондина расширились, по коже прошел табун мурашек, от неприличной, почти интимной близости, от того как это прозвучало. Сердце колотилось где-то в горле или вовсе перестало биться. Если бы Изуку мог видеть его лицо в темноте, он бы заметил, в каком уязвимом состоянии сейчас тот находится.  Бакуго сжал челюсть, пытаясь собраться, медленно кивнул, надеясь, что это поможет высвободится из крепкой хватки, заставит прийти в норму. И это помогло, Мидория опустил руку. Оба затаили дыхание, не осталось  язвительности, ни привычной колкости, только странное, пугающее понимание, что они чувствуют одно и то же. Их выдернули обратно в реальность резким рывком. Любое лишнее движение сейчас казалось опасным, Кацуки слышал собственный пульс, глухой, тяжелый, отдающийся где-то в висках. — …я тебе говорю, мне это не нравится, — голос Мэй прозвучал непривычно сорвано, в нем была тревога, плохо скрываемая, но отчетливая. Изуку невольно нахмурился. Это сразу выбивалось из образа, Мэй редко боялась чего-то по-настоящему. — Они расспрашивали меня, — продолжила девушка, Кацуки почувствовал, как за его спиной сосед едва заметно напрягся. — Мидория и… парень с ним. Им вдруг стало интересно узнать о той вечеринке в прошлом году. У блондина внутри что-то неприятно кольнуло от осознания, что они были правы. — Я им наврала, — быстро добавила Мэй, будто оправдываясь. — Но они не выглядели удовлетворенными. Совсем. В шкафу повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом крови в ушах. Изуку чувствовал, как у него внутри все сжимается, знакомое холодное чувство под ребрами. И тогда раздался второй голос. — Да успокойся ты. Оба узнали его мгновенно — Мисато. — Они вряд ли что-то раскопают, — продолжил Танака, его шаги были слышны отчетливо, он ходил по комнате, от стены к стене. — Ты накручиваешь себя. Даже, если им что-то известно, то без доказательств это ничего не значит. — А если начнут копать глубже? — Мэй явно не успокаивалась. — Ты же знаешь Мидорию, он не отступит. Изуку прикрыл глаза. — Никто ничего не докажет, — твердо сказал Мисато, его шаги остановились. — Прошло слишком много времени. Тот, кто знал больше остальных… — он сделал короткую паузу, — его больше нет. Парень почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось, будто старую рану снова задели пальцами. Он инстинктивно подался вперед, но тут же остановился, напомнив себе, где он находится. Рядом Кацуки едва заметно дернулся. — Так что не паникуй, — добавил Танака уже спокойнее, почти самодовольно. — Просто делай вид, что ничего не знаешь. Как до этого. Мэй не ответила сразу, нервно вздохнула. Внутри шкафа Бакуго медленно выдохнул через нос. Взгляд был устремлен в темноту перед собой, но мысли работали лихорадочно, цепляясь за каждое слово, за каждую интонацию. Теперь сомнений не оставалось: они на правильном пути. Изуку больше не сомневался: что бы ни произошло тогда, Мэй и Мисато знали больше, чем хотели показать. И он не собирался останавливаться. — С чего он вдруг пришел сюда и начал расспрашивать о том дне? Думаешь… Шигараки мог ему что-то рассказать? — голос Мэй дрогнул. Сердце Изуку ударило сильнее, будто дернули за живую нить, мысли понеслись хаотично, одна за другой, но ни одна не успела сформироваться. — Нет, — резко оборвал второй голос. — Он не мог ему ничего сказать, — продолжил Танака уже увереннее, с раздражением, в котором проступала злость. — Если бы Шигараки ему сказал, Мидория пришел бы гораздо раньше. Не сейчас.  Парень сжал пальцы в кулак. Эти слова будто оттолкнули его и одновременно притянули ближе к опасной грани. — Как же он меня заебал, — зло бросил, остановившись, в голосе зазвенело что-то темное. — Надо что-то с этим делать. Кацуки почувствовал, как по спине пробежал холодок и одновременно бурлящая кровь ударила по вискам. — А если… если он узнает, как умерла Кодай, то… — она осеклась, не договорив. Эта недосказанность ударила. В голове что-то щелкнуло, кусок пазла резко встал на место, но картина от этого стала только страшнее. Имя, которое он не ожидал услышать. Связь, о которой раньше не думал. — Не узнает, — жестко перебил Мисато. — Шигараки до самого конца считал, что это он ее сбил. Понимаешь? Он умер с этой мыслью. В шкафу будто стало нечем дышать. В груди разлилось тяжелое, вязкое чувство, смесь горечи, ярости и тупого, разрушающего сожаления. Значит, Томура ушел, так и не зная правды. Значит, его последние решения были сделаны в неведении. Бакуго краем глаза уловил, как напряглось второе тело. — Тогда надо предупредить Тотеки и Кэми, — снова заговорила девушка, уже тише, но все еще взволнованно. — Чтобы они не ляпнули лишнего. Если кто-то проговорится… — Я разберусь, — отрезал Мисато. — Просто держи язык за зубами. И делай вид, что ничего не происходит. А если вдруг спросят, как мы обусловились? Повтори. — Томура взял ключи от машины твоего дяди и предложил прокатить нас, — словно заученный текст повторяла девушка, — Мы отказались. Шигараки это не понравилось, он сел за руль. Уехал один. На следующий день узнали, что Кодай умерла. Тогда мы не думали, что это мог быть он. — Повторяй эту версию как мантру перед сном, ясно? — отвечает серьезно, — До тех пор пока сама в это не поверишь. Я не собираюсь садится в тюрьму, — парень вздыхает и добавляет, — Пойдем найдем остальных, надо обсудить с ними тоже самое, — девушка кивает. Шаги снова задвигались, потом отдалились. Голоса стали тише, пока окончательно не растворились за щелкнутой дверью. Мидория не сразу выдохнул. Мысли путались, но одно было ясно, они только что услышали больше, чем должны были. И дороги назад больше не существовало. — Вот дерьмо… — тихо, почти беззвучно выдохнул Бакуго и это было самым точным описанием происходящего. Имя в сознании Изуку вспыхнуло, и вместе с ним воспоминания, обрывки разговоров, странные несостыковки в дневнике Шигараки, те самые вырванные страницы. Всё вдруг встало на свои места слишком чётко. Он закусил губу, чтобы не выдать смесь ужаса и ярости ни звуком. «Томура до последнего думал, что это он…» — мысль обожгла сильнее всего.  Горло сжалось, дыхание сбилось, и парню пришлось на секунду прикрыть глаза, чтобы не потерять контроль. Кацуки осторожно приоткрыл дверцу шкафа, выглянул. Комната была пуста. Он выпрямился, выбрался наружу и сразу же обернулся. — Ты слышал… — начал вполголоса, но фраза оборвалась сама собой. Изуку медленно кивнул. Его лицо было бледным, взгляд сосредоточенным и слишком взрослым. — Значит, — сказал второй, — Они просто переписали правду. Эти слова повисли между ними, как приговор. Кацуки скрипнул зубами, сдерживая вспышку. — Ублюдки, — выдохнул он. Мидория провёл рукой по волосам, будто пытаясь собрать мысли в кучу. Внутри уже была только холодная, чёткая решимость. Блондин шагнул ближе, понизив тон ещё сильнее, будто комната всё ещё могла подслушивать. — И что мы будем делать? — он смотрел на Деку, пытаясь угадать, что творится у того в голове, и впервые за долгое время не находил ни одной зацепки. Внутри Изуку всё бурлило. — Мне нужно подумать, — наконец произнёс, Бакуго нахмурился, но не перебил. — Пока лучше делать вид… — сделал паузу, подбирая слова, — что мы ничего не знаем.  Второй смотрел внимательно, пытался прочитать между строк, понять, но лицо словно было закрытым. — Ты уверен? — глухо спросил Кацуки. — Сейчас это единственный вариант, — честно ответил тот. Снова тишина. В ней слышно, как где-то внизу гремит музыка, как смеются люди, не подозревающие, что этажом выше только что вскрылась чужая ложь, чужая вина, чужая смерть. Мидория выдохнул и поднял взгляд. — Нам нужно убираться отсюда пока есть возможность. Кацуки кивнул сразу, без колебаний. Они двинулись к двери, осторожно, стараясь не шуметь. Каждый шаг отдавался внутри глухим эхом. Блондин шёл чуть позади, невольно прикрывая спину парня. Изуку открыл дверь, выглянул в коридор, убедился, что там пусто, и только потом вышел. Прошла неделя — странная, вязкая, будто время решило тянуться нарочно, проверяя его терпение. Кацуки шел по коридору школы, заложив руки в карманы и привычно хмурясь, словно это могло оттолкнуть лишние мысли. Под подошвами скрипел пол, вокруг шумели голоса, хлопали двери кабинетов, обычное окончание школьного дня, ничем не отличающееся от сотен других. Все шло слишком нормально. Для Деку будто ничего не произошло. Будто не было ни вечеринки, ни шкафа, ни чужих признаний, подслушанных в темноте. Блондин отвел взгляд почти сразу, с раздражением цокнув языком. «Вот же…» Они действительно не обсуждали произошедшее. Ни словом, ни намеком. С того самого дня между ними словно негласно заключили правило, молчаливое, упрямое, опасно хрупкое. Изуку вел себя как обычно: язвил, подшучивал, бросал колкие фразы, иногда слишком близко подходил, иногда нарочно держал дистанцию. Все как раньше. И именно это настораживало. Бакуго ловил себя на том, что невольно следит за ним: за выражением лица, за паузами между словами, за тем, как тот иногда замирает, будто проваливаясь в мысли, а потом резко возвращается в разговор.  «Как будто ему вообще плевать», — зло подумал он, тут же одернув себя. «Да и мне плевать. Должно быть». Теснота шкафа, собственная реакция, это нелепое, почти животное ощущение, все это, он старательно разложил по полкам, подписал как «разовая хрень» и задвинул подальше. Нашел объяснение, удобное, рабочее. Адреналин, запах алкоголя, стресс. Слишком много всего и сразу. Но история, которую они услышали, не давала покоя. Она не имела к нему никакого отношения. Это не была его проблема. И все же именно он стоял тогда, стиснув зубы, слушая, как чужие голоса перекраивают прошлое, превращая ложь в «удобную версию». Мысли возвращались к этому снова и снова. Кацуки злился на Мэй, на Танаку, на всю эту гнилую компанию. Но больше всего на самого себя за то, что оказался втянут в это через Деку. Экзамены остались позади еще одна галочка в списке дел, еще одно препятствие, преодоленное на автомате. Тренировки стали жестче, Кейго гонял их так, будто матч был уже завтра. Пот лился ручьями, мышцы ныли, но именно это и спасало, когда тело работает на пределе, голове сложнее копаться в лишнем. Фестиваль же, наоборот, висел где-то на фоне. Они выбрали песни, распределили роли, но до репетиций дело дошло только сейчас. И вот, после занятий, Бакуго направлялся в музыкальный класс. Коридор в этом крыле был тише. Звуки шагов отдавались эхом, лампы гудели под потолком. Он остановился у двери, выдохнул сквозь зубы и на секунду прикрыл глаза. «Матч и фестиваль в приоритете. Все остальное… потом». Он толкнул дверь и вошел внутрь, еще не зная, что именно этот вечер снова заставит мысли пойти совсем не туда, куда он так старательно пытался их загнать. Музыкальный класс встретил привычным шумом, свет из высоких окон ложился неровными полосами на пол, отражался в лакированных крышках инструментов и цеплялся за пыль, медленно кружащуюся в тепле. Здесь всегда было немного тесно, немного хаотично и именно это делало место живым. Мина сидела на подоконнике, болтая ногами и что-то эмоционально доказывая Джиро, та слушала вполуха, лениво перебирая струны, иногда кивая. У синтезатора толпились Серо, Каминари и Тодороки, первые двое спорили о настройках, Шото молча нажимал клавиши, проверяя звук, словно ему было все равно, чью сторону принять. Киришима устроился за партой у стены, склонившись над листом бумаги так сосредоточенно, будто от этих строчек зависела судьба мира. И только один выбивался из общей картины. Изуку сидел на полу у дальней стены, опираясь спиной о холодную поверхность, вытянув одну ногу и поджав другую. Гитара лежала у него на коленях, та самая, из гаража. Он был полностью погружён в процесс: пальцы аккуратно подкручивали, ухо ловило малейшее отклонение звука. Он даже не обернулся, когда дверь заскрипела, не поднял головы, не кинул ни одной из своих привычных фраз. Это было непривычно. Кацуки задержался на пороге всего на секунду, осматривая класс цепким, почти машинальным взглядом. Вроде всё как всегда. Те же лица, те же разговоры, тот же беспорядок. И всё же что-то не сходилось. Он тут же мысленно отмахнулся от этого ощущения, раздражённо фыркнув про себя. Парень бросил рюкзак на свободный стул у стены и, не задерживаясь, направился к барабанной установке. — Эй, вы долго еще собираетесь трепаться? — начал громко, щёлкнув палочками друг о друга. — Поднимайте свои задницы. — О, наконец-то, — протянула Мина, спрыгивая с подоконника. Киришима поднял голову, широко улыбнулся и кивнул. Кацуки усмехнулся краешком губ, коротко, резко и, садясь за установку, бросил взгляд в сторону Изуку. — Эй, Деку, — привычно, с нажимом, — ты там чё заснул со своей гитарой? Он ожидал реакции, автоматически. Колкого ответа, усмешки, какого-нибудь дурацкого комментария, чего угодно, но знакомого. Изуку лишь тихо усмехнулся. Не так, как всегда. Он поднялся с пола, перекинул ремень гитары через плечо и прошёл мимо, не глядя. Улыбка была на месте, лёгкая, почти беззаботная, однако что-то в ней отличалось. Глаза не светились привычным азартом, не искрились насмешкой. В них было что-то отстранённое, будто он смотрел сквозь всех сразу. Мидория занял своё место, проверил кабель, пробежался пальцами по струнам, спокойно, сосредоточенно, без слов. Сердце Кацуки дернулось, словно пропустило удар. Он нахмурился, раздражённо стиснув палочки в руках.  «Что за чушь?» Отвернулся к установке, заставляя себя сосредоточиться на ритме, на том, что перед ним, на звуке, на задаче. Но мысль уже успела зацепиться. Сегодня они почти не разговаривали. Кацуки прокрутил день в голове, сам не понимая зачем. Да, они были в одном классе. Да, шли по коридорам вместе с остальными. Изуку отвечал на вопросы, кивал, вставлял короткие реплики. Но не как обычно, его запас слов ограничивался сухим ответом. Ни одной колкости, ни одного привычного обмена слов. «Какое мне до этого дело? Я не должен думать о таких мелочах». Он раздражённо вдохнул, ударив палочками по ободу, проверяя звук. И всё же, краем глаз, снова посмотрел на Деку, на его спину, на сосредоточенный наклон головы, на то, как аккуратно он подстраивает звук. Обычно Деку обязательно влез бы в разговор, что-то прокомментировал, пошутил, вставил своё слово, даже если его не просили. А сейчас тишина, отстранённость, как будто он намеренно держал дистанцию, выстроил вокруг себя невидимую стену, словно все были для него частью какого-то фона. — Что с тобой не так… — почти неслышно пробормотал Кацуки, больше себе, чем ему. Музыка вот-вот должна была начаться. А внутри почему-то было ощущение, будто что-то уже сбилось с ритма. Репетиция шла ровно так, как они и договаривались, без вокала. Помещение наполнялось плотным, еще сыроватым, но уже узнаваемым звучанием: гитары, синтезатор, ударные, редкие поправки и щелчки пальцами в такт. Изуку играл собранно. Когда держал гитару, когда пальцы уверенно ложились на струны, когда плечи выпрямлялись, а взгляд фокусировался где-то перед собой, он будто возвращался в тело, был здесь. Его движения точные, звук чистый, выверенным. Парень слушал остальных, подстраивался, кивал Джиро, иногда подсказывал Каминари или Тодороки, где лучше взять паузу. Но стоило мелодии оборваться и что-то в нем гасло. И чем дольше длилась репетиция, тем сильнее это начинало навязчиво цеплять. «Не из-за вечеринки», — отметил Бакуго про себя почти сразу. Если бы дело было в Мэй, в шкафу, в подслушанном разговоре, Деку среагировал бы еще тогда, не сегодня, а гораздо раньше. «Не музыка», — следующий пункт отлетел сам собой. Стоит Мидории взяться за игру, то он сразу становится другим, более живым, а значит, проблема не здесь. — Бакуго! — громкий голос дошел до парня. Кацуки резко поднял голову, будто вынырнул из воды, нахмурился, уставившись на Джиро. — Че? Она смотрела на него с легким удивлением и явным недоумением. — Я уже третий раз зову, — вздохнула. — Ты вообще здесь? Он хмыкнул, отвел взгляд, раздраженно перехватывая палочки. — Говори. — Надо снова пройти кусок, — спокойно пояснила, — Там, где у тебя и у Мидории основной акцент,  — Кацуки коротко кивнул. Они начали с отсчета. Ударные легли плотно, уверенно, почти агрессивно с нарастанием темпа, так, как и должно было быть. Гитара подхватила, синтезатор аккуратно вплелся в общую ткань. Изуку держал темп, ловил ритм безошибочно, и в этот момент Кацуки снова отметил — Деку действительно хорош. В этой песне Джиро не пела. Вокал был полностью за Изуку, его выбор, его зона ответственности. И каждый раз, когда Кацуки об этом вспоминал, в голове всплывал один и тот же вопрос:  «Как, черт возьми, он это вытянет?» Песня была не простой по эмоции. В ней нужно было не просто петь, а проживать. И представить Деку, поющего её, было странно, потому что он не был уверен, что Изуку сам готов к этому. Однако вместе с тем Бакуго одолевало любопытство как же она заиграет с его голосом. Репетиция продолжалась. Мидория и Джиро периодически останавливали остальных, поправляли, объясняли и в целом дело шло.  Незаметно за окнами стемнело. Лампы на улице зажглись автоматически. Звук последнего аккорда растворился в воздухе, повис на мгновение под потолком и исчез, оставив после себя тишину, в которой слышен лишь гул в ушах и чье-то тяжелое дыхание. — Неплохо, — протянул Каминари, потягиваясь. — Даже очень. Изуку кивнул, убирая руку со струн. Он выглядел измотанным. Кацуки смотрел на него чуть дольше, чем стоило, и как только инструмент оказался в чехле, что-то в Деку будто выключилось, взгляд скользнул куда-то мимо, Бакуго нахмурился, сам не до конца понимая, почему это его так цепляет, краем уха уловил голос Мидории: — Тодороки, я думаю будет лучше, если гитара останется у тебя. Ты же не против? Шото поднял взгляд, моргнул и сразу же кивнул: — Конечно. Тогда сейчас до моего дома? — Ага, — коротко ответил. Блондин застегнул сумку резче, чем нужно, и перекинул ее через плечо. Он не смотрел в их сторону, но прекрасно чувствовал, как внутри что-то снова начинает скребсти, неприятно, настойчиво. Словно он упускал что-то важное, но не мог, или не хотел, признаться себе в этом. Ребята постепенно расходились. Кто-то обсуждал ужин, кто-то домашку. Класс пустел, наполняясь эхом шагов и приглушенным шумом коридора за дверью. Свет в окнах стал темно-синим вечер окончательно вступил в свои права. Бакуго вышел одним из последних. В коридоре было прохладнее, лампы горели ровно и безжизненно, отражаясь в полированном полу. Он шел привычным маршрутом, но мысли то и дело сбивались, возвращаясь к одному и тому же образу. День заканчивался так же, как и начался, внешне спокойно, без происшествий. Но внутри оставалось чувство незавершенности, будто репетиция на самом деле еще не закончилась. Будто какая-то нота так и не была сыграна, зависла в тишине, ожидая своего момента. На следующий день Бакуго, закинув локоть на стол и уставившись в окно так, словно пытался прожечь стекло взглядом, уже готовился к началу занятий. Тянулся привычный школьный шум, гул голосов, смех, шарканье стульев, хлопки дверей. Всё было как всегда. За окном утро лениво расползалось по двору школы, редкие ученики пересекали площадку, кто-то торопился, кто-то плёлся, уткнувшись в телефон. Обычная картина, которая его не интересовала вовсе. Но сегодня взгляд цеплялся за всё подряд, лишь бы не смотреть на пустующую заднюю парту Деку. Это не должно было иметь значения. Не его дело, не его проблема. Кацуки упрямо повторял это себе, но взгляд всё равно возвращался назад, словно по привычке, словно мозг отказывался принимать несостыковку. С минуты на минуту должен прозвенеть звонок, а зеленой макушки всё не было. Каминари и Киришима, как обычно, устроились рядом и уже успели вцепиться друг в друга в очередном идиотском споре. — Я тебе говорю, — с жаром доказывал Денки, размахивая руками, — Джим Керри куда мужественнее! Харизма, комедия, пластика — да он легенда! — Ты ничего не понимаешь, — фыркнул Киришима, уперев руки в бока. — Дуэйн Джонсон — это сила, честь, мужественность! СКАЛА, понимаешь?! — Мужественность — это уметь быть разным! — Мужественность — это быть крепким! И так по кругу. Блондин раздражённо цокнул языком, пальцы на столе сжались. Голоса били по ушам, мысли путались, а внутри нарастало глухое, неприятное чувство, которому он не хотел давать имя. — Эй, Бакуго! — Каминари резко повернулся к нему. — Скажи, кто из них мужественнее? Кацуки медленно перевёл на него взгляд, полный усталого раздражения. — Мне плевать, — буркнул он. — Оба выглядят так, будто вы бы от них в обморок попадали. — Эй! — возмутился Денки. — Это не ответ! — Это единственный нормальный ответ, — отрезал Бакуго, отворачиваясь обратно к окну. Он хотел было снова уткнуться в свои мысли, но не выдержал. Слишком долго задняя парта оставалась пустой. — Вы… — начал он и тут же замолчал, будто сам удивился тому, что собирался спросить. Каминари и Киришима обернулись к нему одновременно. — Вы знаете, — продолжил Кацуки, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично, — почему Деку опаздывает? На мгновение в воздухе повисла тишина. А потом ухмылки. — О-о-о, — протянул Киришима, — Ты это слышал? — Этот день войдет в историю, — расплылся Денки. — Заткнитесь, — рявкнул Кацуки, но без прежней злобы. — Я просто спросил. Он не смотрел на них, лишь сжимал пальцы, ожидая ответа. Каминари, заметив, что тот действительно ждёт, всё-таки пожал плечами: — Он же вечно опаздывает. Сегодня, видимо, не исключение. Скоро придёт. Кацуки ничего не ответил. Звонок прозвенел резко, отрезая разговоры. Ученики начали рассаживаться, шум постепенно стих. Блондин выпрямился, снова посмотрел на дверь класса. Она так и не открылась. Прошла минута. Две. Айзава вошёл, как всегда, устало волоча шаг, бросил на класс сонный взгляд и, не говоря ни слова, встал в центр. Учитель даже не задал вопрос об отсутствии Мидории. Ни замечания, ни вздоха, ни взгляда в сторону пустой парты, словно знал причину. Он снова посмотрел назад — пусто. И от этого внутри поселилось странное, гнетущее чувство, будто что-то важное ускользало, а он не понимал что именно. И чем дальше шёл урок, тем отчётливее осознавал: впервые за всё время Изуку просто не пришёл. Кацуки почти не слышит, как Айзава начинает урок. Парень попытался сосредоточиться на доске, на монотонном голосе, на теме урока, но мысли упрямо возвращались назад. Прошло десять минут. Потом пятнадцать. Бакуго сжал ручку и с раздражением заставил себя записывать конспект. Буквы выходили кривыми, строчки сбивались, мысли путались. Перед глазами вдруг всплыл вчерашний вечер. Это странное выражение лица, глаза и непривычное поведение. Блондин резко откинулся на спинку стула и тихо выдохнул. Айзава продолжал объяснять тему, класс жил обычной школьной жизнью, но для него этот день уже сбился с ритма. И как бы он ни пытался убедить себя, что ему всё равно, где сейчас Деку и что с ним происходит, это чувство, тревожное, глухое, непривычное, никуда не исчезало. Наоборот, оно только крепло. Коридор гудел, как улей, звонки, шаги, смех, хлопки шкафчиков. Кацуки не особо разбирал дорогу, плечом задевал чужие локти, но даже не удостаивал их взглядом. Мысли крутились по замкнутому кругу, возвращаясь к одному и тому же имени, будто кто-то нарочно дергал за одну и ту же нитку снова и снова. Мидория не пришел ни ко второму уроку, ни к третьему. И с каждой минутой это начинало царапать изнутри. «Может написать?» — мелькало в голове и тут же, почти зло, — «Нет. Еще чего». Сообщение выглядело бы слишком личным, слишком прямым признанием того, что ему не плевать. А Бакуго терпеть не мог даже саму мысль о том, что кто-то может решить, будто его волнует чье-то отсутствие. Тем более отсутствие Деку. Он уже почти решил, что просто спросит у Айзавы. Сухо, без эмоций. Ничего такого.  У шкафчиков, возле окна, он заметил знакомую фигуру с растрепанными светлыми волосами и слишком живыми, цепкими движениями — Химико Тога. Она стояла вполоборота, болтая с Очако, оживленно жестикулируя, наклоняясь слишком близко, как делала всегда. Вторая смеялась, прикрывая рот ладонью. Мысль пришла сама собой, резкая, почти раздражающая своей логичностью:  «Она должно быть в курсе». Кацуки замедлил шаг, на секунду колеблясь. Он мог пройти мимо, мог выбрать Тодороки, спокойный, логичный вариант, без лишних эмоций и ухмылок. Но, черт возьми, если уж и лезть в это, то лучше напрямую, без обходных путей. Парень резко сменил траекторию и направился прямо к ним. Очако первой заметила его, брови слегка приподнялись, скорее от удивления, чем от настороженности. Химико повернулась следом, и на ее лице тут же расцвела привычная, слишком широкая улыбка, в которой всегда было чуть больше, чем просто дружелюбие. — О-о, Бакуго! — протянула она весело, будто ждала его. — Какой сюрприз. Решил присоединиться к нашему девичьему кружку? Бакуго даже не взглянул на нее как следует. Он остановился слишком близко, вторгшись в личное пространство, и его взгляд скользнул сначала по Очако, затем вернулся к Тоге. — Надо поговорить, — отрезал. Урарака моргнула, явно не ожидая такого тона. Химико же лишь наклонила голову, будто разглядывала его с любопытством, как новую игрушку. — Прямо сейчас? — протянула она.  — Наедине, — добавил Кацуки, переводя взгляд на Очако.  В воздухе повисла пауза. Урарака неловко улыбнулась, быстро сообразив, что ее вежливо, и не очень, выпроваживают. — Я… эм… тогда пойду, — сказала, бросив быстрый взгляд на Химико. — Увидимся позже? — Конечно, — весело отозвалась Тога, махнув ей рукой, а затем снова повернулась к Бакуго. Шум коридора будто стал громче, заполняя образовавшуюся пустоту. — Ну, — протянула, сложив руки за спиной и наклонившись вперед. — Теперь мы наедине. Чем обязана такому… серьезному визиту? Кацуки сжал челюсть. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. — Где Деку? — спросил прямо, без вступлений. Улыбка Химико дрогнула. Совсем чуть-чуть. Если бы он не смотрел так внимательно, мог бы и не заметить, но он заметил. — А что его нет в школе? — протянула, прищурившись. — Не прикидывайся, — огрызнулся Бакуго. — Он сегодня не пришел. Ни на один урок и ты знаешь почему. Химико выпрямилась в глазах мелькнуло что-то настороженное. Тога внимательно смотрела на него, будто взвешивая что-то внутри себя. Улыбка смягчилась, стала тише, почти настоящей. — Иногда даже Изуку нужно исчезнуть ненадолго, — ответила она уклончиво. — Особенно когда он слишком много на себя берет. Кацуки смотрел на нее, пытаясь выцепить ложь, насмешку, игру. Но в этот раз ее глаза были слишком серьезны. — Это не ответ, — сказал глухо. — Это единственный, который я могу дать, — мягко произнесла девушка.  Он выдохнул, отвел взгляд, будто бы это помогло избавиться от нарастающего внутри напряжения. Бакуго ненавидел то, что отсутствие одного человека выбивало его из колеи сильнее, чем готов был признать. Парень взвешивая в голове все «за» и «против», сжал челюсть. Спрашивать напрямую не в его стиле, да и лезть в чужие дела он терпеть не мог. Но тревога, неприятно саднящая под рёбрами, оказалась сильнее упрямства. — Это… — он поморщился, будто слова сами были ему неприятны. — Отсутствие Деку связано с Шигараки? Химико моргнула, явно не ожидая такого вопроса. На её лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление, будто мир перевернулся с ног на голову. — Откуда ты знаешь про Томуру? — осторожно спросила, всматриваясь так, словно пыталась разглядеть подвох. — Он сам сказал, — коротко ответил, но в голове вспыхнуло сомнение, стоило ли ей вообще говорить. Эта фраза подействовала на Тогу сильнее, чем сам вопрос. Она распахнула глаза шире, чем секунду назад, и невольно усмехнулась, но без привычной игривости. — Серьёзно?.. — тихо выдохнула она. — Я не думала, что Изуку вообще будет с кем-то это обсуждать. Тем более… с тобой, — в голосе не было насмешки, скорее растерянность. — Он даже со мной об этом почти не говорит. На мгновение Химико замолчала, словно решая, стоит ли продолжать. Потом будто скинула с себя привычную маску, плечи опустились, улыбка погасла. — Сегодня ровно год с его смерти, — наконец сказала она. — Так что Изуку сейчас… не в состоянии. Ни говорить, ни делать вид, что всё нормально. Ему нужно побыть одному. Кацуки застыл. Слова будто ударили куда-то точно в грудь, глухо и тяжело. Сердце неприятно кольнуло, внутри поднялась тревога, которую он тут же попытался подавить. — Где он? — спросил быстрее, чем успел подумать. — Дома, — ответила Химико. — И лучше его сейчас не трогать. Завтра он придёт. Кацуки слышит, но словно пропускает мимо. Мысли уносятся в сторону, всплывают обрывки прочитанного дневника, чужая жизнь, разложенная по страницам, воспоминания, чувства, сложные и болезненные отношения. Чем больше узнаёшь о человеке, тем труднее оставаться равнодушным. Он отвернулся было, собираясь уйти, но внезапно сам для себя задал следующий вопрос, почти на автомате: — А ты… как? Химико удивлённо посмотрела на него. Этот вопрос явно не входил в ожидания. Но затем её губы тронула мягкая, едва заметная улыбка, не хищная, не насмешливая, а настоящая, печальная. — Все переживают по-разному, — ответила она спокойно. — Кому-то нужно быть одному. А мне наоборот. Не хочется оставаться в тишине. Кацуки кивнул, принимая ответ. Он сунул руки в карманы школьных брюк и развернулся, уходя по коридору. Внутри стало ещё беспокойнее, чем прежде, тревога никуда не делась, лишь стала сильнее. Тога же проводила его взглядом. Слишком внимательным, слишком цепким. В её голове что-то медленно складывалось, как части пазла, которые раньше лежали вразнобой, а теперь вдруг начали находить свои места. Комната была наполнена серым, вязким светом, таким, какой бывает в пасмурные дни, когда солнце вроде бы существует, но решает не вмешиваться. Шторы так и не были раздвинуты, Изуку не видел в этом смысла. Парень не спал, он знал это точно. Сон сегодня был чем-то недосягаемым, почти чужим. Тело казалось тяжёлым, словно его придавили чем-то невидимым, но невероятно плотным. Даже перевернуться на бок стоило слишком больших усилий. Он лежал на кровати, уткнувшись взглядом в потолок, не помнил, сколько времени прошло. Часы на стене тихо отсчитывали секунды, но даже они будто делали это из вежливости, не ожидая, что кто-то на самом деле слушает. Годовщина — слово сухое, почти официальное, совсем не подходящее к тому, что на самом деле происходило внутри. Мидория закрыл глаза, но это не помогло. Наоборот, стало только хуже. Он почти физически слышал его голос, так ясно, будто тот сидел рядом, на краю кровати, болтал ногой и комментировал что-нибудь глупое. — Да ты серьёзно? Так играть вообще запрещено законом, — говорил, откидываясь назад и смеясь. Изуку резко открыл глаза, затем медленно повернул голову и посмотрел в сторону стола. Взгляд зацепился за джойстик, небрежно оставленный сбоку, пыльный, он давно к нему не прикасался. Пальцы сами слегка дёрнулись, будто вспомнив форму, вес, привычное расположение кнопок. Грудь сжало и прежде чем он успел отвести взгляд, воспоминание накрыло его целиком. Комната была другой, ярче, наполненная шумом. Они сидели на полу, почти плечом к плечу, спинами к кровати, споря, кто первый возьмёт реванш. Шигараки смеялся громко, искренне, с той самой хрипотцой, которая появлялась, когда он по-настоящему увлекался. Друг ругался на экран, обвинял игру в жульничестве, а потом, победив, самодовольно ухмылялся, закидывая руки за голову. — Да ладно тебе, Изуку, ты просто медленный, — бросал, смеясь. — Ещё партия? Мидория тогда фыркал, делая вид, что зол, хотя внутри было тепло. Было ощущение времени, бесконечного, растянутого вперед. Казалось, что они ещё успеют всё: доиграть, договорить, повзрослеть. Что это «потом» обязательно наступит.  Экран мигал, джойстики нагревались в руках, а в комнате было ощущение настоящей жизни. — Расслабься, у нас ещё куча времени, — сказал тогда Томура, лениво потянувшись. — Ещё успеем сто раз переиграть. «Куча времени». Воспоминание оборвалось резко. Парень сглотнул, медленно перевел взгляд обратно на потолок. Грудь сжало так, что стало трудно дышать. Он отвернулся, уткнувшись лицом в подушку, но это не помогло, пустота внутри была слишком большой, чтобы её можно было заглушить тканью или тишиной. Люди говорят: станет легче. Что боль притупляется, будто края у неё стачиваются. Иногда ему действительно казалось, что она стала меньше, но потом всё возвращалось. Так же резко, так же безжалостно. Это чувство никогда не уходило окончательно. Изуку знал, что с этим ему ещё жить, давно понял, что больше не будет тех вечеров, глупых споров, смеха за спиной и фразы, «встретимся завтра». Никогда. Парень сжал пальцы в простыне. Хотелось закричать по-настоящему, в голос, так, чтобы сорвать связки, чтобы хоть как-то выпустить то, что разрывает его изнутри. Но крик не выходил. Он открыл рот и ничего. Горло будто сжали. Тело не слушалось. Слёзы стояли где-то глубоко, жгли изнутри, но не проливались. Это было самым мучительным, когда боль есть, а выхода у неё нет. Когда хочется плакать, но ты не можешь. Когда хочется кричать, но из тебя не выходит ни звука. — Почему… — выдохнул он почти беззвучно, сам не зная, к кому обращается. Ответа, конечно, не было. Смерть близкого человека — это не просто утрата. Это будто часть тебя вырвали и ушли, а ты остался жить с этой дырой, учишься дышать заново, существовать, притворяться, что всё нормально. Но в такие дни притворяться не получалось. Жизнь раскололась на «до» и «после». Мысли крутились по замкнутому кругу, изматывающему и беспощадному. «Почему? Мог ли я что-то сделать? Сказать иначе? Остаться?» Эти вопросы стали фоном его существования, постоянным шумом, от которого невозможно укрыться. Они не требовали ответа, они просто разъедали изнутри, оставляя ощущение катастрофы, словно что-то огромное обрушилось, придавив дыхание.  А потом, внезапно, пустота сменялась вспышками вины. Острой, колющей, почти физической. За то, что он не заметил, не понял, за то, что продолжает жить. Иногда к ней примешивался гнев, тёмный, неудобный. На обстоятельства, на людей, которые когда-то задели Томуру, сломали, надломили. На самого Шигараки за то, что он ушёл, оставив после себя этот вакуум, оставив Изуку одного. И, сильнее всего, на себя за то, что не оказался тем самым якорем, который удержал бы. Казалось, будто вырвали сердце, оставив лишь пустую оболочку, которая живет по инерции. Изуку всегда знал, что он для него важен, но только потеряв, понял насколько. Шигараки был не просто другом. Он был чем-то большим, частью его мира, его «дома».  Боль сжала сильнее, и в этом сжатии было всё: любовь, утрата, вина, гнев и бесконечная тоска. Мидория перевернулся на бок, в груди разливалось ощущение провала, будто он стоит на краю бездонной ямы и уже падает, но дна всё нет и нет. Мысль пришла внезапно резкая, не оформленная словами, не облечённая в доводы, она просто вытолкнула его из неподвижности. «Если перестать чувствовать… если просто выключить всё…» Он с трудом сел, сердце отозвалось тревожным, бешеным стуком, словно предупреждая. Ноги ватные, пол под ступнями холодный и чужой.  Парень медленно подошёл к столу, каждый шаг отдавался напряжением в спине, в плечах, в сжатой до боли челюсти. Рука дрогнула, когда он выдвинул ящик. Пакетик лежал на самом виду, маленький, почти невесомый, но при этом пугающе тяжёлый. Его пальцы сами сомкнулись вокруг него, сжали так крепко, будто он боялся, что тот исчезнет. Изуку зажмурился, вдохнул резко, прерывисто. «Я просто хочу, чтобы стало тише. Хочу, чтобы это прекратилось». Он развернулся и поспешно направился к лестнице, под ногами мелькают ступеньки, перила под ладонью холодные. Ванная встретила его ярким светом и зеркалом. Он захлопнул за собой дверь, щёлкнул замок, звук показался оглушающим. Всё вокруг стало нереальным, будто он смотрел на происходящее сквозь толстое стекло. Дыхание сбилось, грудь поднималась часто, судорожно, тело мелко дрожало. Мидория посмотрел на пакетик, потом на своё отражение. Из зеркала на него смотрел парень с потухшими глазами, с тенью под ними, с выражением такой усталости, будто он прожил сразу несколько жизней и все неудачно. Губы сжались, в горле что-то болезненно перехватило. — …чёрт, — почти беззвучно выдохнул он. Резким движением он разорвал упаковку и высыпал содержимое в раковину. Белые крупинки рассыпались по керамике. Почти сразу же он включил кран. Холодная вода хлынула вниз, смывая всё, унося с собой возможность, искушение, слабость. Изуку лихорадочно водил рукой по поверхности, будто боялся, что хоть что-то останется. Мокрые пальцы скользили, дыхание сбивалось ещё сильнее. Он замер, уставившись в слив, следя, как вода уносит последние следы. А потом его накрыло новой волной. Парень резко зачерпнул ладонями ледяную воду и плеснул себе в лицо. Снова и снова. Тер кожу слишком сильно, до боли, до жжения, будто хотел стереть с себя что-то невидимое. Горло сжалось, он закашлялся, согнулся, опираясь о край ванны. Ноги не выдержали, он медленно сполз на холодный кафель, прижавшись спиной к ванне. Плитка обожгла холодом, но Изуку почти не чувствовал этого. Грудь ходила ходуном, кашель рвался наружу, глаза щипало. «Я… я только что…» Осознание накрыло тяжёлой волной. Мидория сидел, слегка подрагивая всем телом, и пытался осмыслить, как близко подошёл к краю. Как легко было сделать шаг. — Я… — голос сорвался, превратился в хрип.  Он замолчал, потому что слов всё равно не было.  Закрыл лицо ладонями, снова вздохнул и встал на ноги, начал подниматься наверх медленно, почти на ощупь, не поднимая взгляда. Ступени скрипели глухо и вязко, будто дом сопротивлялся каждому его шагу. В голове стоял плотный шум, усталое, тянущее «потом», в котором он пытался спрятаться. Парень толкнул дверь в свою комнату плечом. Та тихо скрипнула, впуская его в привычный полумрак. Изуку машинально сделал шаг внутрь, уже мысленно направляясь к кровати, рассчитывая просто рухнуть и закрыть глаза, как вдруг что-то нарушило неподвижность пространства. Штора у окна дернулась. Сначала едва заметно, словно ее задел сквозняк. Затем сильнее, ткань дрогнула, зашевелилась хаотично, и в следующий миг между складок показалась уверенная рука. Резким движением штора была отодвинута в сторону. Он замер, глаза расширились, дыхание сбилось, будто его внезапно выдернули из воды. На подоконнике, опираясь ладонями о раму, стоял Бакуго. Кацуки ловко спрыгнул внутрь комнаты, приземлившись на пол с тихим, почти неслышным стуком. Он выпрямился, отряхнул руки, скорее по привычке, чем по необходимости, и только тогда поднял взгляд на Мидорию. Первое, что отметил было лицо. Слишком бледное, осунувшееся, взгляд мутный, словно смотрящий сквозь него. Это бросалось в глаза сразу, резало, но Бакуго сделал вид, что ничего не заметил. Его спина была прямой, поза нарочито небрежной, будто он зашел сюда по делу, а не влез через окно, как ненормальный. — Что ты здесь делаешь? — голос прозвучал ровно, почти безжизненно. — Плачу той же монетой, — хмыкнул блондин, пожав плечами.  Изуку тяжело выдохнул. Этот разговор лишний, всё сейчас было лишним. — Сейчас не время, — сказал он, делая шаг вперед и тут же сворачивая к кровати. — Тебе лучше уйти. Он отвернулся, уверенный, что на этом всё и закончится, что Бакуго фыркнет, бросит что-нибудь едкое и исчезнет так же внезапно, как появился. — Я в курсе, — спокойно ответил Кацуки, второй тут же остановился, медленно повернулся в его сторону, — Того, какой сегодня день. Слова ударили точнее, чем он ожидал. Мидория на секунду прикрыл глаза, будто это могло помочь удержать равновесие. — Тогда ты должен понимать, — нервно хмыкнул он, — что я не настроен на гостей. Он снова пошел к кровати, уже решив, что просто ляжет и будет молчать, пока тот не уйдет сам. Но Бакуго не сдвинулся с места, гость оглядел комнату внимательно. Взгляд зацепился за разбросанные вещи, за стол, за следы беспокойства, которые невозможно было спрятать. И только после этого он сказал: — Я остаюсь. Пальцы Изуку сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Внутри что-то неожиданно вспыхнуло, резко, болезненно. Он развернулся и быстрыми шагами подошел ближе. — Ты вообще слышишь, что я говорю?! — голос сорвался, в нем зазвенела злость, перемешанная с чем-то гораздо более хрупким. — Я хочу побыть один, ясно?! В глазах плескалась ярость, но под ней боль, глубокая, темная, почти отчаянная. Кацуки это видел и, вопреки привычке, не сделал ни шага назад. Он стоял ровно, стиснув челюсть, позволяя ему говорить. — Я устал, — продолжал Изуку, слова сыпались одно за другим. — Устал от того, что меня никто не слышит! — Что еще?  Мидория перевёл дыхание, но воздух будто застрял где-то в груди, не доходя до лёгких. Что-то внутри, долго сжатое, аккуратно сложенное слоями, вдруг дало трещину, а затем хрустнуло. Его трясло там, где мысли обычно собираются в слова. Парень чувствовал, как накатывает волна: горячая, резкая, пугающая своей силой. Изуку хотелось остановиться, закрыть рот, отвернуться, сделать шаг назад, вернуть всё в привычную, безопасную тишину. Но было уже поздно. Он сам не понял как это случилось, не было ни решения, ни намерения, в этот момент словно сработал спусковой крючок:  — Меня злит, что все живут дальше! — голос повысился, дрогнул. — Словно ничего не было. Словно… словно его вообще не существовало! Все смеются, улыбаются, продолжают жить, а он нет! Понятно?! Его больше нет! Слова вырывались почти криком, он не разбирал их, будто голос сам находил выход, минуя мысли. Звук рвался из груди, хриплый, надломленный, слишком громкий для небольшой комнаты, пропитанной застоявшимся воздухом и воспоминаниями.  — Все ведут себя как прежде, но это ничерта не так! А те кто сподвиг на самоубийство даже не задумываются о том, что сделали! Им плевать! Тишина накрыла комнату тяжёлым колпаком. Кацуки молчал, ни одного резкого комментария, движения. Он слышал каждое слово, и это молчание давалось ему нелегко. Внутри все сопротивлялось до самого основания. Блондину стоило огромных усилий сохранить привычное выражение лица и не показать, как сильно чужая боль его задело. — Я… я такой же, — слова вылетели внезапно, резче, чем все предыдущие. — — такой же, как они! — продолжил с тем же криком, — Не увидел, не заметил, не услышал! — горло сжалось, но он не дал себе замолчать, — Был рядом, но мать твою, не обратил внимание! — Изуку нервно усмехнулся, и эта усмешка прозвучала почти как истерическая. — Меня волновали лишь мои проблемы… потому что я эгоист! Голос сорвался. Несколько секунд он просто дышал, рвано, судорожно, будто каждая новая порция воздуха резала легкие. Кацуки стоял напротив также неподвижно. Он чувствовал, как каждое слово врезается внутрь, как отзывается неприятным давлением под ребрами. Его первая реакция оборвать, встряхнуть, успокоить так и осталась где-то на поверхности, не находя выхода. Он видел Деку разным: раздражающим, упрямым, но таким сломанным, оголенным впервые. Мидорию, словно ударило изнутри. — Я его ненавижу! — выкрикнул он, и в голосе зазвенела ярость, слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец, — Ненавижу, — повторил он, почти выплевывая. — За то, что он ушел. За то, что бросил, оставил! За то что так эгоистично поступил, принял такое решение, за то что умер и оказался слабаком! — глаза блестели от напряжения, которое наконец нашло себе форму.  — Слабак… он просто взял и умер… Наступила тишина. Изуку замолчал. Плечи опустились, будто кто-то резко перерезал нити, на которых он держался. Парень медленно, почти механически, подошел к кровати и сел на край, сгорбившись. Локти уперлись в колени, голова опустилась, взгляд уставился в пустоту между носками. Когда он заговорил снова, голос был другим, тихим, выжатым, будто в нем не осталось сил. — Он должен был сказать мне… — выдохнул. — Хоть что-нибудь. Я бы… мы бы справились. Вместе. — слова оборвались сами собой, внутри будто выключили свет. Кацуки смотрел на него и чувствовал, как что-то болезненно сжимается в груди. Он просто сделал шаг вперед. Сел рядом, медленно, без резких движений. Матрас тихо скрипнул, и этот звук показался слишком громким в комнате, где еще недавно стоял крик. Между ними совсем небольшое расстояние, не касаясь, в этой тишине, наполненной чужой болью, он остался. Блондин аккуратно повернул голову, посмотрел на него сбоку. Зеленые волосы падали на лицо, скрывая глаза, плечи были напряжены. — Злиться — нормально, — сказал он тихо, но уверенно. Эти слова, простые и неожиданно спокойные, ударили. Изуку вздрогнул, будто их произнесли слишком близко. Несколько секунд не двигался, а потом медленно поднял голову. Взгляд растерян, будто он не до конца понял, что именно только что услышал. Кто-то впервые не попытался исправить, заглушить. Силы, которые держали его в сидячем положении, будто закончились. Парень опустился назад, лег на спину, ноги остались свисать с края кровати, касаясь пола. — Тебе… — голос прозвучал глухо, почти шепотом, — тебе лучше уйти. Слова были произнесены как последний слабый барьер, который он выставлял каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко. Бакуго не ответил сразу, повторил его движение, лег рядом. Между ними оставалось небольшое расстояние, но сама близость ощущалась слишком отчетливо. — Я никуда не уйду, — сказал просто, без нажима, так, словно это было уже решено и не требовало обсуждения. Мидория медленно закрыл глаза. Веки были тяжелыми, будто за этот день он прожил несколько жизней сразу. Он не стал спорить. Не потому что согласился, просто сил на сопротивление больше не осталось. Дыхание постепенно выровнялось, стало глубже, хотя иногда все еще сбивалось, цепляясь за остатки напряжения. Кацуки думал о том, как странно тихо стало, о том, что он не знает правильных слов и, возможно, никогда не узнает. Но сейчас, впервые, это казалось не таким уж важным. За это короткое время в голове успело накопиться слишком много мыслей. Они были непривычно тихими, без привычной злости и резкости, и от этого становились только громче. Он смотрел в потолок, прокручивал перед глазами то, что только что увидел. Не того Деку, который цепляется за каждое слово, лезет, язвительно отвечает. А другого, сломленного, опустошённого, непривычно тихого и одновременно кричащего. Мысли становились слишком честными. Ему не нравилось это ощущение. Бакуго резко выдохнул и сел, затем встал с кровати, почти грубо, будто хотел стряхнуть с себя это состояние. Движение было резким, но не сердитым, скорее защитным. Он прошёлся по комнате, позволив взгляду зацепиться за мелочи: стопки тетрадей, разбросанные листы, кружку с давно остывшим чаем, которую, кажется, никто не убирал уже несколько дней. Изуку всё это время лежал молча. Он не шевелился, только грудь медленно поднималась и опускалась. Глаза были открыты, но взгляд пустой, будто он смотрел сквозь потолок, а не на него. Кацуки остановился у стола. Его внимание привлёк игровой джойстик, лежащий чуть в стороне. — Ты играешь? — спросил буднично, даже не оборачиваясь. Вопрос прозвучал почти случайно, Мидория медленно повернул голову. — Раньше… — голос ровный, по крайней мере старался быть таковым. — Давно не играл. Он отвёл взгляд, будто не хотел задерживаться на этой теме. Блондин уловил это. Рука скользнула дальше по столу и наткнулась на небольшую флешку. Простую, без опознавательных знаков. Он взял её, повертел между пальцами. Сердце второго ударило сильнее, чем он ожидал. Глупо, ведь это просто кусок пластика, но внутри всё сжалось, словно его застали за чем-то слишком личным. — Что это? — спросил, теперь уже глядя прямо. Уйти от ответа было бы легко, но почему-то, возможно, из-за усталости, возможно, из-за того, что Бакуго сегодня не был похож на себя, он решил не врать. — Видео, — тихо произнес, — Старые с Томурой, — он сделал паузу, — Даби отдал перед отъездом. Кацуки удивлённо приподнял бровь, но без насмешки. — Ты их смотрел? Изуку покачал головой. — Нет. Это «нет» было коротким, но за ним стояло слишком многое. Блондин несколько секунд молчал, словно взвешивал что-то внутри себя. Он сам не до конца понимал, почему задаёт следующий вопрос, почему вообще остаётся здесь, почему не уходит, не делает вид, что ему плевать. Но глядя на Деку сейчас, он знал: привычная агрессия здесь будет неправильной, почти жестокой. — Хочешь посмотреть? — спросил глядя в сторону. Мидория замер, внутри всё тут же пришло в движение. Он не хотел, потому что знал, как будет после, эти видео снова сделают Шигараки живым, настоящим, улыбающимся. Потому что потом станет ещё тише и ещё пустее. Однако другая часть хотела, отчаянно, почти болезненно, увидеть, услышать. Убедиться, что всё это не было выдумкой. Изуку долго молчал. Слишком долго. А потом выдохнул и сказал почти без интонации: — Да. Хочу. Слово повисло в комнате, тяжёлое и окончательное. Кацуки кивнул коротко, будто получил ожидаемый ответ, хотя внутри что-то всё равно дернулось. Он не стал ничего говорить. Просто развернулся к столу, вставил флешку в ноутбук и сел на край кровати, не поворачиваясь, но отчетливо чувствуя присутствие Изуку сбоку. Экран мигнул. Загрузочная полоска показалась мучительно медленной. Мидория приподнялся на локтях, затем всё же сел, опустив ноги на пол. Он не подошёл ближе, остался на расстоянии, будто боялся нарушить хрупкое равновесие, будто одно неверное движение могло заставить его передумать. Сердце билось где-то в горле, глухо и тяжело. Первое видео запустилось без звука, старая привычка камеры, дрожащий кадр. Потом щёлк и раздался смех. Живой. Громкий, немного хрипловатый, с той самой интонацией, от которой у Изуку всегда непроизвольно тянуло улыбнуться. Томура сидел где-то на полу, спиной к дивану, в растянутой футболке, волосы растрёпаны, лицо близко к камере. — Да прекрати ты снимать, — он смеялся, отмахиваясь рукой. — Я сейчас выгляжу как идиот. — Ты всегда так выглядишь, — донёсся голос за кадром.  Изуку узнал свой собственный и на мгновение перестал дышать. Он не помнил этот момент. Точнее, помнил, но будто из другой жизни.  Горло сжалось, в груди что-то болезненно дрогнуло, и он вдруг остро осознал: вот он, настоящий. Не воспоминание, не образ, не тень. Томура двигался, моргал, хмурился, смеялся, существовал. Кацуки не отводил взгляда от экрана, он вдруг понял, что впервые смотрит на Шигараки не как на имя, не как на проблему или часть чужой боли, а как на живого человека, который когда-то был здесь и исчез. — Что вы делаете? — камера переместилась на вошедшего Даби. — Снимаю его преображение, — Мидория усмехнулся, — Химико хочет его накрасить.  — Бля, нужно валить, пока… — Даби не успел закончить, послышались шаги и видео оборвалось. Экран мигнул, на долю секунды ослепив комнату холодным светом, запыстилось следующее видео. Картинка была чуть размытая, дрожащая, снятая явно с рук. Камера поймала диван, на котором в ряд сидели трое. Изуку узнал себя первым, слишком легко. Он сидел с краю, чуть сутулясь, плечи напряжены, будто он не знал, куда деть руки. Рядом — Томура с розовой резинкой на волосах, с усталым, но упрямым выражением лица, с тем самым взглядом, который всегда был одновременно дерзким и насмешливым. С другой стороны — Даби, скрестив руки на груди, с недовольной миной и подведёнными глазами, будто его вытащили на это видео насильно. — Так, ну-ка, смотрим в камеру! — раздался за кадром голос Химико, живой, звонкий. — Я не собираюсь потом переснимать, потому что вы как истуканы! Трое синхронно подняли глаза. На секунду картинка застыла, странный, почти семейный кадр, пойманный случайно. — Я же говорил, что это тупая идея, — буркнул Даби, поворачивая голову к остальным. — Предупреждал. — Ты всегда так говоришь, — тут же отозвался Томура, фыркнув. — А потом сам первый влезаешь. — Потому что кто-то из вас двоих обязательно всё испортит, — лениво парировал тот. — Эй! — возмутился Изуку с экрана, подаваясь чуть вперёд. — В прошлый раз это был ты! — Прошлый раз не считается. — Считается! — синхронно отозвались. Химико рассмеялась, камера дернулась. Они продолжили спорить, перебивая друг друга, смеясь, кривляясь, совершенно не заботясь о том, как выглядят в кадре, привычная, живая суета людей, которым хорошо вместе. Дыхание Мидории стало осторожным, будто любое лишнее движение могло разрушить этот хрупкий момент. Блондин отметил как в кадре Деку был совсем другим, живее, свободнее. Кацуки видел это слишком ясно, и от этого внутри что-то неприятно тянуло. На экране Тога снова что-то комментировала, Изуку демонстративно закатывал глаза, Томура смеялся открыто, громко, совсем не так, как парень привык вспоминать в последнее время. На этот раз картинка была мягче, теплее, будто сама память накрыла комнату вечерним воздухом. Видео снимал Мидория. В кадре появилась баскетбольная площадка, залитая оранжевым светом заката. Лето такое плотное, тёплое, что, казалось, его можно было почувствовать кожей даже сейчас, сидя в тёмной комнате. Сетка на кольце лениво покачивалась от недавнего броска, асфальт отдавал жаром, а небо на горизонте медленно таяло из золотого в розовый. Камера плавно прошлась по площадке, задержалась на солнце, которое почти касалось крыш домов, а затем резко развернулась. В кадре появился сам Изуку. Волосы растрёпанные, чёлка сползла на глаза. Он нахмурился, тут же потянулся свободной рукой, закидывая пряди назад, и улыбнулся широко, открыто. — Хватит собой любоваться, — лениво, с насмешкой, протянул голос Шигараки где-то сбоку. — Завидуй молча, — хмыкнул Мидория, не убирая улыбки, — Я между прочем снимаю это для нас из будущего. Он произнёс это с лёгкой важностью, будто действительно верил, что будущее, это что-то гарантированное, надёжное, просто следующий пункт маршрута. Сзади в кадр ввалилась Химико. Она обняла Изуку за плечи, нависла над ним, прижавшись щекой к его виску. Её улыбка была искренней, почти детской. — Тогда у меня вопрос, — весело сказала она, глядя прямо в камеру. — Эй, будущая я. У тебя есть любимый человек? — А мы что, не в счёт? — раздался смешок Даби. — Ты особенно не в счёт, — тут же отрезала подруга и, не глядя, легонько стукнула его по макушке. — Ай! — возмутился и тут же наклонился в кадр. — Тогда я тоже хочу что-то сказать. Надеюсь, у будущего меня нет залысины вот здесь, — он ткнул пальцем в голову, — И что Тога перестала меня бить. — Никогда, — радостно ответила. Экран чуть дёрнулся, камера снова сменила направление. В кадре оказался Томура. Он стоял у кольца, мяч был в руках, парень прищурился на солнце. А затем одним плавным движением закинул его в корзину, не глядя, будто это было самым обычным делом. — Эй! — крикнул Изуку. — Что бы ты передал себе через пять лет? Шигараки обернулся, ухмыльнулся и, прикрыв глаза ладонью от света, крикнул в ответ: — Не будь идиотом! — а потом добавил, смеясь: — И купи нормальные кроссовки! — Гениально, — фыркнула Химико. В этот момент камера выскользнула из рук. — Твоя очередь, — заявил Даби, и теперь объектив был направлен прямо на Мидорию. Парень на секунду растерялся, затем сделал нарочито задумчивое лицо, приложил палец к подбородку, переигрывая. — Хм… — протянул, а потом вдруг оживился. — Я надеюсь, что у меня бесконечный запас пиццы. — Так не бывает! — возмутилась Химико. — Будет магическая, — тут же возразил. — Вечная пицца! — Это против законов физики! Голоса наложились друг на друга, смех перекрыл слова, камера качнулась, захватывая куски неба, чьи-то плечи, чьи-то руки, и на секунду, всех сразу, сплетённых в одном кадре, затем её перехватила Тога. — Нет-нет, — с наигранно серьёзным тоном заявила она, направляя объектив прямо в лицо Мидории, — Люди должны знать в лицо человека, который так нагло уходит от ответа! Картинка дрогнула, приблизилась слишком близко. Изуку рефлекторно вскинул руку, пытаясь закрыться, но тут же рассмеялся, отводя взгляд. — Сними Томуру, там сейчас будет кое-что интересное. Она прищурилась, будто взвешивая предложение, а затем театрально фыркнула и развернула камеру. Шигараки как раз стоял у кольца, лениво перекатывая мяч в руках. Закат окрашивал его силуэт тёплым оранжевым светом, делая сцену почти кинематографичной. Он даже не сразу понял, что теперь находится в центре внимания. — Эй, — раздался его голос, — Вы чего там… И в этот момент сзади к нему тихо, почти хищно, подкрался Даби. — Поздно, — бросил он с усмешкой. Резкое движение и Тойя сорвал с него кепку, тут же вздёргивая вверх, словно трофей. — Ты охренел?! — взорвался, мгновенно разворачиваясь. — Верни! Он рванулся вперёд, пытаясь выхватить любимую вещь обратно, но друг уже отскочил в сторону, смеясь, слишком громко и заразительно. — Догоняй, если сможешь! Камера тряслась, девушка хохотала так, что едва держала объектив ровно. В кадр на секунду попал Мидория, он согнулся пополам от смеха, глаза блестели. — Я тебя прикончу! — кричал, бросаясь через всю площадку. — Клянусь, я тебя убью! — Слышали? — крикнул тот через плечо. — Это попало на камеру?! Если со мной что-то случится, вы знаете на кого думать! Их голоса растворялись в смехе, в шуме шагов, в тёплом летнем воздухе. Камера ещё несколько секунд ловила бегущие силуэты, дрожала, сбивалась, пока изображение не утонуло в закатном свете и не оборвалось. Одно видео сменяло другое без четкой логики, словно кто-то листал жизнь, не заботясь о хронологии.  Экран дрогнул, поймав новый кадр, и комната наполнилась шумом, смехом и глухими ударами по струнам. Видео было снято в знакомом подвале, низкий потолок, обшарпанные стены, проводка, тянущаяся по углам, и одинокая лампа, дающая тёплый, чуть желтоватый свет. Камера дрожала, Химико, судя по всему, снова не могла стоять спокойно. В кадре импровизированная сцена. Шигараки сидел на старом усилителе, держа гитару так, словно она была продолжением его рук. Пальцы лениво перебирали струны, но в этом «лениво» чувствовалась уверенность человека, который может играть, даже не думая. Он был расслаблен, почти рассеян, но стоило Изуку сделать шаг ближе и Томура тут же поднимал взгляд, словно автоматически, будто чувствовал его присутствие кожей. Даби устроился за барабанами, развалился, с вечной полуулыбкой, которая больше походила на насмешку над всем миром. Он крутил палочки в пальцах, стучал ими по ободу, проверяя звук, и время от времени бросал короткие реплики, явно провоцируя остальных. Мидория стоял у стойки с микрофоном, гитара висела на плече, ремень чуть перекручен, он часто забывал поправить его сразу. Волосы спадали на лоб, глаза светились сосредоточенностью и каким-то тихим, внутренним азартом. Он наклонился к микрофону, что-то пробуя, и в этот момент Шигараки, не глядя, подстроил темп, будто угадав, когда именно Изуку начнёт. — Та-а-ак, — раздался за кадром голос Химико, нарочито серьёзный. — Эксклюзивное интервью с самой известной группой этого подвала. Ребята, как вы ощущаете свою внезапную славу? Камера резко приблизилась к Даби. — Давит, — протянул он, прищурившись. — Фанаты не дают жить. Особенно те, что носят розовое и снимают без разрешения. — Жалоба не принята! — весело возмутилась и перевела камеру на Шигараки. — А вы что скажете, мистер загадочный гитарист? Шигараки лениво усмехнулся, дёрнул струну, добиваясь чистого звука, и бросил взгляд на Мидорию. — Я скажу, что нашему вокалисту стоит ставить больше будильников. Он вечно опаздывает. Тот резко обернулся: — Эй, не переваливай всё на меня! — Поздно, — хмыкнул Даби. Объектив уткнулся почти вплотную в лицо Изуку.  — Что вы можете сказать в свое оправдание? Этот ваш гитарист правда такой зануда, как кажется? Изуку на секунду задумался, демонстративно, с видом человека, который выбирает самые важные слова в жизни. Потом покосился на Томуру. — Он… — протянул. — Ужасно раздражающий. Постоянно лезет со своими комментариями, ест мою еду и занимает ванную. Одним словом редкостный засранец. — Эй! — возмутился Томура. — Это клевета. Я ем нашу еду. — Вот видишь, — невинно пожал плечами, — Даже не отрицает. Девушка прыснула от смеха, камера дёрнулась. Бакуго смотрел на экран и вдруг ясно понял то, что раньше не формулировал словами: между ними не было обычной дружбы. Это не было «мы хорошо ладим» или «нам весело вместе». Это была связка, глубокая, как у братьев. Не по крови — по выбору. Изуку и Шигараки двигались синхронно: один делал шаг, второй уже был готов. Один менял ритм, другой подстраивался, даже не поднимая головы. Они могли молчать, но всё равно оставались на одной волне, в одном пространстве. Деку рядом с Томурой будто выдыхал. Это не похоже на того парня, которого Кацуки знал сейчас. Здесь он был другим. Он вдруг зацепился взглядом за деталь, которую раньше почему-то пропускал. Руки Шигараки закрыты длинными чёрными нарукавниками. Плотная ткань тянулась от запястий до середины плеча, привычная, будто часть его самого. Бакуго машинально нахмурился. «Такие же».  Мысль пришла не сразу, а как тихий щелчок внутри. Он медленно перевёл взгляд на Деку в кадре и только тогда по-настоящему увидел разницу. Мидория был в простой футболке. Без нарукавников. Без привычной защиты. Голая кожа рук, тонкая, уязвимая. Кацуки сжал челюсть. Видео с улицы: они возвращаются поздно вечером, камера ловит отражения фонарей в лужах, смех эхом отскакивает от пустых домов. Шигараки что-то рассказывает, размахивая руками, Изуку слушает, наклонив голову, и в какой-то момент камера фиксирует этот взгляд, внимательный, теплый, полный такой безоговорочной привязанности, что Бакуго невольно отводит глаза, будто стал свидетелем чего-то слишком личного. Кадры сменяли друг друга без спешки, будто сами знали: торопиться здесь нельзя. Блондин сидел, чуть наклонившись вперёд, уперев локти в колени, и ловил себя на том, что перестал считать это «чужими» записями. Он смотрел уже не из любопытства, парень смотрел так, словно его впустили в пространство, куда обычно не пускают посторонних. Видео идут дальше: усталые вечера, дурачество в спортзале школы, соревнования, матчи, раздевалка, посиделки в кафе, моменты тишины, где они просто сидят рядом и молчат, не глядя в камеру, кидание в друг друга снежками, даже празднования дня рождения. Кацуки проникается этим всё сильнее. Потеря Деку — это не просто смерть. Это будто вырвали половину его внутренней конструкции, опору, часть, которая держала. Экран гаснет. Резко. Без прощального кадра. Тишина в комнате становится слишком настоящей. Слишком плотной. Всё, что только что жило внутри этих моментов, двигалось, смеялось, исчезло, оставив после себя лишь пустоту, которая ощущается физически. Изуку сглотнул, не отрывая взгляда от черного экрана, будто надеется, что он снова загорится. Казалось, если он посмотрит в сторону, если моргнет, станет только хуже. В груди что-то тянуло, скручивало, но уже не рвалось наружу криком, как раньше. Это была тихая, глухая боль, та, что оседает глубоко и остается. Его дыхание сбивается на секунду, плечи едва заметно напрягаются. Возвращение в реальность бьёт больно, как резкий свет после темноты, как падение. Кацуки повернул голову, внимательно всматриваясь в профиль. Тот был неподвижен, будто окаменел. На секунду засомневался, стоит ли говорить вообще, но все же нарушил тишину, негромко, без привычной резкости:  — Не жалеешь? Мидория вздрогнул, не сразу осознавая, где находится, словно кто-то резко дернул его за плечо, вырывая из сна. Парень медленно моргает. Переводит взгляд с экрана на Бакуго.  Вопрос повис между ними, простой и тяжелый одновременно. В глазах усталость, боль, что никуда не делась. — Нет, — ответил он спокойно, почти шепотом. — Не жалею. И в этих словах не было попытки убедить. Это была правда, горькая, болезненная, но его собственная. «In My Veins — Andrew Belle»