~~~
24 февраля 2025 г., 07:45
Одри захлопывает дверь автомобиля и несётся к особняку, прикрываясь от дождя рукой. Было очень опрометчиво идти с Малеком под ночь невесть знает куда. Вечер вышел отличный — она пообщалась с десятком интересных людей, выпила дорогое шампанское, насладилась живой музыкой. И всё же плата за него оказалась слишком неприятной. Ей до сих пор кажется, что мужчина копошится в её голове. Вытаскивает воспоминания, роет свои туннели, выискивая что-то определённое, чего, по какой-то причине, не хочет называть.
«Такова плата за отдых, Одри», — всё вертится голос в сознании, вызывая мурашки по всему телу.
Ей было приятно провести время вдали от мистических забот Астреи. И всё же этот вечер она ни за что не станет вспоминать.
Она даже заметить не успела, как заснула во время сеанса. Малек, видимо, сжалился над ней, раз отвёз к себе и уложил на кровать. Он не похож на тех, кто стал бы пускать в дом каждого знакомого. Тем более студенток. Тем более бывших студенток. Психолог ещё не была уверена, как ей реагировать на этот случай — разберется с этим позже. Сейчас было важнее поскорее вернуться и дать понять, что с ней всё в порядке.
Рука уже потянулась к ручке, когда телефон в кармане завибрировал. Одри взглянула на экран и, прошипев недовольное «профессор», взяла трубку.
— Да?
— Рад, что ты добралась, но не стоило так торопиться. Я бы спокойно отвёз тебя в Астрею, как вернулся.
Девушка мельком вздрогнула от голоса и тяжело выдохнула, слегка отодвинув микрофон ото рта. Странно признавать, но мужчина и вправду вызывал у неё страх. Не такой, как от фильмов ужасов. Как от подвалов; как от церквей. Он растекается неприятной липкостью меж лопаток, обматывает запястья тугой верёвкой. От него и простой дождик кажется настоящим ливнем, завывающим, хлещущим по щекам ледяными брызгами.
— Не хотела утруждать, — голос предательски хрипит, и девушке приходится откашляться, — Да и ждать тоже, честно говоря. Ребята наверняка волнуются. Я ведь даже не предупредила, что заночую не дома.
— Ты слишком беспокоишься об этом, — следует пауза, а затем звонок обрывается. Девушка с непониманием смотрит в экран блокировки, хмурится. Волоски на затылке встают дыбом, когда у самого уха слышится тихое, щекочущее: — Одри.
Психолог вздрагивает и поворачивается, едва не падая со ступенек. Малек держится уверенно, как обычно. Смотрит сверху вниз, уголки губ слегка приподняты, показывая превосходство и удовлетворение. Он не делал это просто так. Он прекрасно знал, какую реакцию вызывает у бедняжки.
Ему нравилось её пугать.
— Что Вы здесь делаете? — собравшись, спрашивает девушка.
— Проверяю, добралась ли ты. Некрасиво вот так сбегать из чужого дома, не думаешь?
— Также неприлично, как и оставлять своих близких в неведении где ты и что с тобой, согласитесь.
— Работники Астреи не знают, что такое сотовая связь?
— Поймите меня правильно, профессор…
— Мы вернулись к «Вы»? — ухмыляется тот, делая смелый шаг вперёд.
Одри берёт секунду, чтобы собраться. Отводит взгляд, делает глубокий вдох. Дождь неприятно бьёт по ушам, дыхание мужчины рассекает воздух, царапает кожу. Хочется убежать внутрь, поскорее скрыться от всевидящих глаз Малека. Где же выскакивающий навстречу Кассиэль, когда он так нужен?
— На их месте, я бы хотела как можно скорее увидеть себя, а не просто получить сообщение или телефонный звонок. Не было никакого умысла оскорбить Вас, лишь желание поскорее успокоить друзей.
— Выходит, вы уже друзья?
Мужчина вновь шагает навстречу. В глазах его пляшут чертята, веселятся бесы. Сейчас он напоминал пантеру, готовую наброситься — взгляд, кажется, не меняется, но летящие в лицо искры заставляют вздрагивать, неуютно переминаться с ноги на ногу. Впрочем, она часто так ощущает себя рядом с ним. Кажется, стоит теме зайти на интересную для него, как он тут же меняется. Где-то в нём наверняка есть красная кнопка, переключающая его с режима преподавателя на заметившего добычу хищника.
Одри уже чувствует спиной холод колонны, а Малек всё продолжает наступать, удерживая зрительный контакт таким крепким, что девушка просто не может отвернуться, как бы ни хотелось. Ещё чуть-чуть, и у неё точно задрожат коленки. Ещё немного, и у неё начнёт кружиться голова. Не бывает такого животного ужаса от простого голоса. Не может она так бояться его.
— Думаю, Одри успеет ответить Вам позже, когда у неё будет время.
Пара одновременно поворачивается в сторону дверей, где стоит Микаэль. Архангел смотрит на незваного гостя так, что любой другой на месте профессора сбежал бы в первую же секунду. Такими глазами смотрят на грязь под ногами. Таким взглядом начинают войны.
Но Малек не двигается, упорно идя навстречу надвигающейся волне. Он и внимания-то не обращает — пропускает слова мимо ушей, точно лепет очередной приставучей блондинки. Впрочем, и былого пиршества в глазах уже не разглядеть. Сбили настрой, разрушили атмосферу. Он бы мог надавить ещё. Жаль, территория не его.
— Что же, я могу быть терпеливым. До скорых встреч, Одри.
Мужчина галантно склоняется, берёт девушку за руку и невесомо целует в пальцы, задерживаясь в таком положении лишние пару секунд. Пара остаётся на крыльце, наблюдая, как фигура профессора постепенно теряется в дожде, а затем окончательно исчезает за металлическими стенами автомобиля.
Психолог не рискует поворачиваться, ощущая испепеляющий взгляд директора на спине. Она кожей чувствует — зол, почти горит от недовольства. И всё равно ничего не говорит. То ли боится, что сбежит от них, то ли боится не рассчитать сил. На деле его молчание в такие моменты кажется даже более тяжёлым испытанием, чем крики и прямые обвинения. Ссоры хотя бы дают необходимые секунды для вздоха. Тишина, напротив, выбивает последний кислород из лёгких.
— Простите, что не предупредила. Я пойду к себе, если Вы не против.
Пальцы уже во второй раз тянутся к ручке, но теперь их ничего не останавливает. Дверь отворяется, особняк дышит в лицо обманным теплом. Одри делает пару неуверенных шагов внутрь. Не торопится, хотя изнутри так и рвётся желание сбежать, погрузиться в тёплую ванную, утонуть в мягкости перьевых подушек. В груди всё сжимается от ожидания. О, как она ждёт его реакции! Как она её жаждет. Такой холодный, вечно спокойный и собранный Микаэль.
Такой растерянный и недовольный, стоит делу коснуться Малека.
Она ведь чувствует его. Слышит тяжёлые вздохи, подмечает тихие взгляды. Разве что мысли не слышит — а ведь иногда так хочется!
Она ведь не дура.
Почему же он такой дурак?
Девушка скрывается в своей комнате, так и не дождавшись окрика. Стоит двери захлопнуться, как Одри скатывается по ней вниз. Зарывается руками в волосы, пытается успокоить дыхание. Пульс колотится где-то в глотке, больно бьёт по зубам. Мир сворачивается до одной точки и взрывается, искрится перед глазами, туманит взор. Ей бы закричать, да не хочет, чтобы приняли за сумасшедшую.
Ну вот зачем? Зачем только он засел ей в голову? Зачем притаился в груди?
***
— Войдите. Холодный голос отскакивает ледышками от стен. Одри даже задумывается на секунду, не лучше ли оставить всё и уйти, но разрывающее грудную клетку сердце требует идти до конца. Микаэль, как обычно, погружён в работу. На столе стоит кружка свежего кофе, рядышком расположилась стопка бумаг. Если приглядеться, то можно разглядеть, как в его глазах бегают схемы, планы. Где-то глубже, наверняка, торопятся десятки маленьких детективчиков, пытающихся разгадать тайну зверя. Зверь. От одной мысли о нём девушку тянет что-то сломать. Не столько от прошлого, сколько от помешанности директора на нём. Она всё представляет, каким бы мужчина мог быть, если бы они встретились в другое время и при других обстоятельствах. Смотрел бы он на неё также внимательно, как на свои кипы бумаг? Думал бы он о ней также часто, как о миссии сейчас? Как эгоистично — требовать от самого архангела поделиться местом в его мыслях. Как не терпится побыть эгоисткой. — Могу я Вас отвлечь, Микаэль? — Не думаю, Одри, — снежок летит прямо в лицо, кусает щёки морозом, — Я позову Вас, когда у меня будет время. Нам ещё предстоит поговорить о Ваших ночных прогулках. — Я настаиваю. Мужчина нехотя оглядывает гостью. Красоте оценщицы тяжело противиться. Она ведь так прекрасна: волосы набок, тонкая оправа очков, расстёгнутая на верхние пуговки блузка. Ей кажется, что он противится ей, но как ей можно противиться? То же самое, что лететь против урагана — бессмысленные попытки оттянуть неизбежное. Он понял это ещё в первый день, в самую первую их встречу. Одри тянула к себе магнитом. На неё хотелось смотреть, с ней хотелось говорить-говорить-говорить, слушать её голос часами и ещё минуты после. С ней хотелось грешить. Снова и снова. Стоит ей пройти мимо, как её аромат заполняет каждый уголок сознания. И мысли бегут по кругу, пытаясь скрыться от навязчивого силуэта, к которому даже нельзя прикоснуться. Она сплела свою сеть вокруг него. Ну как такому можно противиться? Разве остались у него ещё варианты, кроме подчинения? — Раз так, — Микаэль медленно поднимается с места, стараясь избегать внимательных глаз девушки в дверях, — Прошу, говорите. Он указывает рукой на диван рядом, но Одри упрямо остаётся стоять. Боится растерять настрой, стоит сделать хоть один шаг. Мужчина же встаёт перед столом, завязывает волосы в хвостик. Вновь поднимает взгляд, но на этот раз смотрит куда-то сквозь. Атмосфера в комнате становится такой серьёзной и неприятной, что в горле образуется ком. И Одри чувствует себя совсем идиоткой от дурацкого желания податься вперёд и заплести волнистые локоны в косичку. — Что именно Вы хотели обсудить? — Сегодняшний инцидент, — хрип больно кусает горло, и Микаэль едва заметно хмыкает, заставляя психолога краснеть, — Я хотела извиниться за произошедшее. — Если Вы о своей пропаже, то извинения принимаются. Впрочем, попрошу не брать в привычку сбегать, не сказав никому ни слова. В прошлый раз это не кончилось ничем хорошим, — девушка кратко кивает, принимая удар, — Если же о сцене на крыльце, то не стоит. Всё же Вы не можете контролировать влюблённого мужчину. Думаю, я бы тоже был весьма озадачен, сбеги от меня девушка после проведённой вместе ночи. — Проведённой вместе ночи? Архангел на секунду смолкает и дёргает плечом, словно слова приносят физический дискомфорт, неприятно липнут к коже. — Давайте не будем вдаваться в точные формулировки. В конце концов, как директор я никоим образом не смею влезать в Вашу личную жизнь. — Как директор? — Одри смелеет на глазах, наконец ощущая это колючее чувство на кончиках пальцев. Она делает шаг вперёд, затем ещё один, и ещё… Останавливается так близко, что дыхание Микаэля начинает ощущаться кожей. Между ними всего ничего — даже руку полностью вытягивать не придётся, как под подушечками окажется его пульс — а всё равно мужчина кажется таким недосягаемым; закрытый высокой стеной, что ни обойти, ни перепрыгнуть. И как же трепещет сердце от мысли, что сейчас, в эту самую секунду она может рухнуть раз и навсегда, — А что Вы скажете, как мужчина? «Что в следующий раз я вырву из него хребет», — читается по лицу. — Что, как мужчина, я не смею Вас задерживать. — И всё же я задержусь, — парирует девушка, кипятясь от не нашедших выход слов, — Скажите же, Вас так сильно обременяют мои отношения с профессором? — Повторюсь, Одри, Ваши отношения с господином Малеком меня никоим образом не касаются. Она смотрит на него так, точно пытается убить. Ей так хочется, чтобы он сделал хоть что-то. Ведь есть за этим идеальным костюмом директора настоящий Микаэль. Жаждущий, ждущий, ищущий. Тот, с которым она танцевала, который с такой нежностью улыбался, хвастаясь белоснежными крыльями. Который так сладко смотрит, когда думает, что никто не замечает. Жаль, что сейчас его лицо напоминает лишь маску — никаких эмоций, никаких чувств. Как пустышка. Вот оно, божественное создание. Настоящий робот, запрограммированный выполнить задание несмотря ни на что. Быть может, он и с ней расправится, не моргнув и глазом, если то потребуется для поимки зверя. Смог бы он? Стал бы? Злоба сменяется болью. Тянущей, пускающей корни так глубоко, что становится тяжело дышать. Одри думается, что вот она, очередная кара за свершения её отца. Полюбить самого, мать его, архангела Микаэля. Говорили, что Бог любит своих детей. Так отчего же ей он посылает одни лишь муки? — Я пойду. Слова срываются в тот же миг, как тёплая ладонь касается щеки. Мужчина ломается в считанные секунды — не выдерживает, поддаётся. Проигрывает, но с каким наслаждением. — Не делайте такое лицо, Одри. Печаль Вам не к лицу. — Так не печальте же меня, Микаэль. Девушка точно прыгает с обрыва. Льнёт к руке, блаженно закрывает глаза, и у директора всё внутри переворачивается. Улыбка сама собой рвётся на лицо, а на душе становится тепло, мягко. Ему так нравится, как его имя срывается с её губ; как прикосновение греет кожу; как искренние глаза трогают что-то глубокое, чего быть в помине не должно. Странно, но именно после встречи с ней он начал жалеть, что не видит сны. Говорят, в них мечты становятся явью. Быть может в них она была бы его целиком и полностью. Рука словно покрывается корочкой льда от навязчивой мысли. От навязчивого образа, который всё кружит и кружит вокруг, точно коршун. Вот уж точно. Если для оценщицы профессор казался хищником, заприметившим свою добычу, то директор видел в нём лишь вора. Надоедливую птицу, желающую забрать то, что должно было принадлежать ему. Ему и никому больше. — Поверьте, Одри, печалить Вас вовсе не стоит в списке моих дел на день. Ладонь опускается к шее, слегка сжимает кожу, не то от желания притянуть ближе, не то от соблазна придушить. Девушка хватается за запястье, задерживает дыхание. Твёрдой хватки достаточно, чтобы принести дискомфорт. Недостаточно, чтобы склонившийся за поцелуем Малек перестал терзать разум бессмертного. — Однако Вы первые это начали, — цедит слова сквозь зубы, и в лицо ударяет кипяток вместо привычной метели. Забавно. В глазах самого архангела, казалось, открылся портал в ад. Одри с трудом сглатывает образовавшийся в горле ком. Смотрит прямо в пепелище, уже заходит в него одной ногой. Сердце колотится так, что пульсация отбивает ритм где-то в висках. И всё равно не боится. Знает — не навредит. Прямо сейчас, прямо здесь: не сможет, не станет. И даже грубые пальцы, перекрывающий доступ к кислороду не способны переубедить её в этом. — Поверьте и Вы, — голос хрипит, слова больно режут горло. А она всё упрямится, глядя из-под полуприкрытых век, — Уж лучше так, чем безразличие. Микаэль щурится, пронзает взглядом. Психолог едва не дрожит под его натиском, до последнего удерживает зрительный контакт, игнорируя лёгкую дрожь в коленках. А затем он притягивает её ближе, разворачивает спиной к столу. Лёгкий толчок в грудь, и вот Одри уже упирается руками в дерево; шаг вперёд, и кто-то настойчиво стучит по рёбрам, просясь наружу. Мужчина стоит так близко, что они начинают делить одно дыхание на двоих. Тепло его губ становится ожогом даже без прикосновения. Столь желанного прикосновения. — Не стоит играть в эти игры, если Вы не готовы к последствиям. — Откуда Вам знать, что я не готова? Девушка осекается, слыша треск расстёгивающейся молнии, прикусывает губу, стоит чужим пальцам забраться под ткань. Микаэль действует без спешки, позволяя себе насладиться первыми тяжёлыми вздохами. Он всё смотрит на неё, ловит каждое движение, впитывает каждое слово, рвущееся наружу, но так и не находящее выход. Ему доставляет неописуемое удовольствие наконец прикасаться к ней так, как в своих самых дьявольских фантазиях. Ему нравится, как она рассыпается под его натиском, как выгибается навстречу. Как пытается словить поцелуй и тут же, так и не вкусив мягких губ, шумно вздыхает от более смелого движения пальцев. Одри цепляется за столешницу с такой силой, что ногти начинают впиваться в кожу. Низ живота стягивает тугим узлом, тело отзывается однозначной реакцией, почти умоляя о большем. Она и сама просит: движет бёдрами навстречу, томно дышит в грудь, смотрит-смотрит-смотрит. В глазах её читается греховная молитва, но мужчина отказывается слушать, продолжая терзать короткими, дразнящими прикосновениями у самой чувствительной точки. — Прекратите издеваться… — шепчет со стыдом, прикусывает губу. Щёки заливаются краской от собственной, уязвимости. Хочется оттолкнуть, гордо выпрямить спину и уйти, не посмотрев вслед. А ещё хочется схватить чужое запястье и войти внутрь. — Разве Вы не готовы? — ухмыляется Микаэль, нависая над ней. Палец опускается чуть ниже, скользит вверх и вниз, но так и не погружается во влагу. Мучает, наказывает за бессонные ночи, за все навязчивые мысли. За всё то желание, что вспыхивало в груди после каждой их встречи. Девушка откидывает голову, неудовлетворённо стонет. Внутри всё переворачивается, когда чужие губы припадают к шее, целуют, кусают, снова целуют. В одночасье «наказание» становится приятней любой награды. — Что между вами? Шёпот обжигает кожу, и Одри плавится, зарывается одной рукой в белые волосы, рушит опрятный хвостик. Довольно ухмыляется, нащупывая острые кончики дьявольских рожек. Неровное «ничего» едва рассекает воздух, как Микаэль затыкает девушку поцелуем и входит двумя пальцами. Неожиданная боль быстро сменяется сладкой тяжестью, заставляя девушку стонать, гнуться дугой навстречу. Заставляя хотеть ощутить вкус удовольствия на самых кончиках пальцев. Чтобы осталось приятным покалыванием, чтобы кружилась голова. Чтобы ещё долго после чувствовать отголоски произошедшего. Нижнее бельё сковывает в движениях, но директор не торопится раздевать оценщицу, предпочитая тесный контакт откровенной пошлости. Незримые крылья тянут лопатки, напоминают о грузе обязанностей и правил. Мешаются. Впервые в жизни тянут вниз, а не позволяют взмыть под самые облака. Он знает, что это знак остановиться. Прекрасно помнит, чем чреват омут. Разум взывает, молит остановиться. Кричит об опасности, напоминает о кипе бумаг, дожидающихся своего часа. А сердце просит прижать ближе, впитать чужое тепло целиком и полностью. С губ срывается тяжкий вздох, и мужчина подхватывает Одри за бедро, обвивая свою талию чужими ногами. Ушей касается довольный стон, пальцы входят глубже. Он подумает о последствиях после. Не сейчас, когда она требовательно кусает его губы; когда гладит его плечи и так ревностно впивается ногтями в спину. Пусть рвут крылья с корнем, пусть плюют вслед за его греховность. Пусть так. Пусть так. — Вы сводите меня с ума, — признаётся шёпотом, поглаживая покрасневшую щёку большим пальцем. Она бросает на него короткий взгляд из-под полуприкрытых век, и архангел приподнимает её голову за подбородок, с наслаждением разглядывая опьянённые глаза, — О-д-р-и. Эйфория откликается мурашками по коже и, кажется, оба начинают в ней задыхаться, желая больше-больше-больше. Психолог едва не мурчит от грудного голоса, ненавязчивого аромата кофе. От столь долгожданной ласки между ног. Он входит в неё вновь и вновь, и с каждым новым толчком длинные пальцы приносят всё больше и больше удовольствия, заставляя забыть обо всём на свете. Кажется, погрузись мир в агонию, она и не заметила бы. Лишь продолжила бы без разбору мазать губами по коже, не то в попытке остаться красными пятнами на белоснежном теле, не то в надежде окончательно и бесповоротно привязать его к себе. Привязать к себе самого архангела. Как самонадеянно! Как молит её об этом пепелище в чужом взгляде. Микаэль входит в неё в последний раз: резко, глубоко. Одри мякнет прямо в его руках, слегка прикусывает кожу на чужом плече, ведомая странным желанием. Мужчина мягко улыбается, глядя на расслабленное лицо. Сейчас она кажется ему даже краше, чем обычно. Такая уставшая, едва находит в себе силы выровнять дыхание, и всё равно хватается за него, сжимает края рубашки в пальцах. Боится: стоит отпустить, как исчезнет, испарится. Он даёт ей время. Успокаивает, шепчет комплименты на ушко. Прекрасная, красивая, самая-самая. Его. Теперь уже точно и бесповоротно. Одри откидывает волосы, держит чужое лицо в руках. Смеётся сквозь лёгкую нотку боли: «Не сможешь, не надо» Он не медлит, даже не размышляет, отказываясь слушать разум отныне. Встаёт на колени перед ней. Смотрит прямо в душу. Клянётся в вечной верности. Шепчет короткое: «Хочу» И девушка принимает клятву. Клятву того, чьими устами говорит сам Бог.
