What's our situation? It's shit, that's what it is.

Быть живым — это своего рода научное чудо. В детстве Сэнку часто размышлял о жизни, о миллиардах лет эволюции, о пептидах и аминокислотах, которые однажды привели к появлению человечества. Он не верил в судьбу, а верил только в сотни химических реакций, которые сделали его тем, кем он был, — разумной плотью и бесчисленными нервными окончаниями, способными мыслить и творить. Он был благодарен за это, за нейроны и электрические сигналы, проходящие через них, которые позволяли его мечтам и целям воплощаться в жизнь. Не то чтобы он забывал, насколько драгоценна и хрупка жизнь — но он был современным человеком, привыкшим к медицине, крыше над головой и относительно мирному обществу. Его гениальному мозгу не надо было концентрироваться на выживании. Обращать внимание на цвет светофора перед тем, как идти, было максимумом его инстинкта самосохранения. Но это было раньше. Раньше, до того как он выбрался из каменной тюрьмы и остался один во всем этом гребаном мире, до того, как ему пришлось бороться за жизнь. Только тогда к Сэнку пришло осознание того, насколько он мал и уязвим в этой системе. Природа могла прикончить его упавшим деревом, заморозить сердце, спалить за миллисекунду вспышкой молнии. Его жизнь могла оборваться из-за чего угодно, будь то болезнь, дикие звери, или даже банальное отсутствие нормальной еды и воды. Но Сэнку все же сопротивлялся и боролся, строил из всего что попадалось под руку, и ни одно из испытаний природы не могло положить конец его неутолимому желанию приручать и создавать. Нет. Цукаса мог. Это было даже иронично, думал Сэнку, умереть в каменном веке от руки другого человека. Смехотворно жалко, вытащить бойца из камня чтобы защитить себя, только чтобы в последствии быть приконченным им же. Только Сэнку не решил — сожалеет он об этом или нет. Быть разодранным львами звучало гораздо хуже, чем спокойный сон, который Цукаса почти заботливо ему подарил. Но всё же... Умирать было больно. Это было ни в плоти, ни в нервах, ни в тех местах которые можно было бы описать. Сэнку смог бы позаботиться о ранах на теле, но болело где-то еще, где-то вокруг него, где-то между сознанием и душой, куда достать руками не получится. Ага. Сэнку до сих пор чувствовал беспокойство всякий раз, когда думал о своей первой смерти. Даже после того, как он вернул своего убийцу из ледяного покоя, после того, как он бороздил моря на корабле, построенном с нуля в надежде завладеть силой Медузы; даже после мучительного страха, что это может не сработать, что Цукаса может не восстановиться после всех стараний вернуть его; даже после того, как Цукаса поклялся в верности и после того, как он нарисовал на лице шрамы окаменения, — даже после всего этого Сэнку всё ещё чувствовал, как жжет шея, когда Цукаса стоял позади него. Это был не ужас или страх, в этом Сэнку был уверен. Тем не менее, лёгкое жжение на затылке никуда не делось, оставаясь на коже, где не было шрама. Чаще всего Сэнку просто отмахивался от этого и занимался тем, над чем работал, болтая до тех пор, пока это чувство не исчезало, и он даже начинал сомневаться в его существовании. Теперь, когда они не пытались убить друг друга, Сэнку обнаружил что ему всё равно нравится разговаривать с Цукасой. — И-и-и, всё готово! Сэнку захлопывает маленькую металлическую дверцу и внимательно осматривает их импровизированный сейф. Конечно, это не электронный сейф, но вполне сгодится для хранения "Медузы". Он счёл более разумным запереть устройство до тех пор, пока они не разберутся с ним... и пока он не сможет доверять всей команде Цукасы. Они вернулись на свою территорию, да, но всё же не могли рисковать снова окаменеть, нарочно или нет. Сэнку потягивается, затем выпрямляется, сидя на корточках перед сейфом. Он слегка наклоняет голову и смотрит на Цукасу краем глаза. Сейчас они одни в передвижной лаборатории, в маленькой деревянной комнате только они вдвоём и почти священное устройство, и он чувствует себя странно умиротворённо. Знаменитое спокойствие Цукасы умиротворяет, вдали от шума Королевства науки и Империи силы, которые всё ещё привыкают друг с другом при помощи работы и бессмысленных разговоров. Не то чтобы он не любил звуки своего народа — это значит, что они всё ещё живы, несмотря на трудности, подкинутые им Островом Сокровищ. — Итак. Как тебе твоя первая смерть? — Сэнку спрашивает почти игриво, всё еще держа правую руку на затылке. Цукаса бросает на эту руку мрачный взгляд, задерживается на ней на секунду, а затем быстро отводит глаза и смотрит на пытливое лицо Сэнку. Если последний и замечает его поникший вид, то не показывает этого, его расслабленная поза не меняется, несмотря на дискомфорт, который буквально чувствуется на коже. Сэнку ловил его за наблюдением своей шеи не один раз, собранным и внимательным, как если бы он ожидал, что позвоночник его товарища внезапно треснет сам по себе. Сэнку действительно было интересно, как ощущается вина Цукасы, и сможет ли он когда-нибудь оставить это в прошлом. — Холодно. — Цукаса отвечает как ни в чем ни бывало, и это вызывает тень улыбки на лице собеседника. — Понятно. — учёный фыркает, прежде чем бросить последний взгляд на сейф с Медузой. Они решили спрятать его в передвижной лаборатории, в месте, куда ни у кого из людей Цукасы или жителей деревни не было причин заходить. Способ открытия сейфа был известен только Сэнку, Хрому, Гену, Кохаку и Цукасе. — Пойдём назад. Никто из них не осмеливается озвучить общую мысль вслух; если они оба встретили свою первую смерть, то им предстояло встретить и вторую. Они не были бессмертными, и в какой-то момент им пришлось бы вернуться в царство мёртвых, как и каждой живой душе на этой земле. Это естественно. Научно. Неизбежно. Сэнку идет рядом с Цукасой и надеется, что смерть не придёт за ним раньше времени. Хотя бы пока он не доберётся до Луны и не раскроет секрет окаменения.

***

Тем не менее, когда Сэнку снова встретился со смертью несколько дней спустя, он не мог сказать что был хоть немного готов. Его разум слишком сильно занят, чтобы тратить время на фантазии о том, как смерть может подстеречь его или любого из них, если уж на то пошло. Он не чувствует угрозы, он не враждует с каким-нибудь известным бойцом ММА и не пытается выжить в одиночку в девственном лесу. Нет, правда, он не делает ничего настолько безрассудного, чтобы заслужить всё это. Он не дурачится, не размахивает сраным флагом смерти над своей умной головой. Сегодня Сэнку просто пытается получить лучший обзор на "Персея", чтобы провести некоторые измерения и расчёты, держа в руках тяжёлые инструменты. Это работа, это наука, это всего лишь рутина. Он даже не так высоко над уровнем моря, всего несколько метров, и он устойчиво расположился на краю утёса. Шум волн, разбивающихся о скалы внизу, — это всего лишь отдалённый звук, достаточно тихий, чтобы не мешать его размышлениям. — Нам пора возвращаться. Солнце садится, скоро стемнеет, — предлагает Хром, собирая свои чертежи с земли. Сэнку одобрительно хмыкает. Он смотрит на нежно-розовый оттенок сумерек за горизонтом, и приступает к последним измерениям. Звук грифеля, скользящего по бумаге, едва слышен за шумом океана. Путешествие на Остров Сокровищ сказалось на "Персее", и они не восстанавливают его точно таким же образом. Дорога в Америку будет долгой и напряжённой, и им необходимо модернизировать корабль для таких условий. — Хм. Может быть, мы могли бы добавить там каюту, если расширим эту палубу. Нам не помешает побольше места. Сэнку тычет испачканным графитом пальцем в чертеж, делясь своей идеей с Хромом. Он что-то чиркает на грубой бумаге, а затем собирается подняться. Это просто конец абсолютно обычного дня. Приятный, хоть и ветреный вечер, в секстанте Сэнку отражаются золотые лучи заката. — Мы могли бы, — Хром почесал затылок. — Но получится ли выделить материалы? Зачем нам ещё одна каюта? — Очевидно, нужно больше места для хранения. Путь в Америку будет долгий, и если мы хотим сохранить всё... — УРА! Больше еды и комната для Суйки?! — девочка прерывает объяснения Сэнку, появляясь, казалось бы, из ниоткуда — вероятно, она подглядывала за научной группой и их увлекательными занятиями из-за кустов, выскочив оттуда же. — Суйка! — ребёнок подбегает к Сэнку и бесцеремонно выхватывает у него из рук листок бумаги и грифель. — Я хочу большую кровать! И окно, чтобы смотреть на море! Хочу помогать капитану, поэтому мне нужен письменный стол! — она полна энтузиазма и поспешно начинает набрасывать свои идеи поверх записей Сэнку, не обращая внимания на неодобрительные взгляды старших. — Нет, Суйка, мы это уже обсуждали. Мы не можем взять тебя в такое опасное путешествие и... Ой! — Чёрт, мои чертежи! — ругается Сэнку, глядя на улетающий лист. Учёный раздражён, но не слишком — его гораздо больше беспокоит стремительный бег Суйки и её протянутая рука, которой она почти, почти схватила проклятые чертежи. — Моя каюта! Вернись! — кричит она, задрав голову в сторону кружащегося чертежа, а затем её левая нога оказывается над обрывом, и она не замечает этого, пока не становится слишком поздно. Она теряет равновесие и падает вниз. — Суйка! На самом деле это глупая случайность. Та, которую Сэнку мог бы, должен был предотвратить. Но он этого не сделал, и теперь Суйка падает с высоты нескольких метров в бурное море. — Блять, БЛЯТЬ! — Сэнку ругается, и двое мужчин приходят в движение за долю секунды. Испуганные красные глаза встречаются с такими же испуганными карими. — Я... я прыгну и достану её. Я не очень хорошо плаваю, но... Хром готовится нырнуть, но сейчас это не кажется самым логичным решением. Даже если Сэнку сам не был профессиональным пловцом, в детстве он всё равно тренировался вместе с Бьякуей, который неустанно поддерживал его мечту стать космонавтом. К тому же, сейчас у Хрома много сумок и инструментов, и если он будет расстегивать каждую пряжку, это только отнимет драгоценное время. — Нет, я пойду. Ты — быстро за помощью! — командует Сэнку, и Хром срывается с места в направлении временной деревни. Сэнку настороженно смотрит на бурлящие воды и как раз вовремя замечает, как из-под волн появляется голова Суйки. — Помогите! — кричит она, барахтаясь в воде, а Сэнку уже наполовину спустился с обрыва. Он пытается спуститься как можно быстрее, волоча ноги по камням и цепляясь за каждый выступ, который видит, но спуск слишком крутой, он не сможет безопасно спуститься, пока не достигнет уровня моря. Он просто рискует поскользнуться на мокрой скале, а зловещие острые камни, торчащие из воды несколькими футами ниже и готовые вспороть ему брюхо, совсем не привлекают. Нет, нужно избегать их, а значит, надо прыгать сейчас, подальше от рифа под ними. — Держись там! Суйка не так уж далеко, это значит, что технически он может доплыть до берега. Нужно мыслить практично: подплыть как можно ближе к ней, схватить её и вернуться к ближайшей скале, за которую можно ухватиться, а затем ждать помощи. Он сможет. Он должен. Сэнку сосредотачивается на маленькой светловолосой голове, качающейся на волнах, — не обращая внимания на арбуз, уплывший в море, — и забывает о волнах, которые ждут его. Неважно, что солнце спряталось от этой спасательной операции, — лунного света, отражающегося в воде, достаточно, чтобы он различил силуэт тонущего ребёнка. Ну что, вперёд. Решительно развернувшись, Сэнку отпускает выступ, за который держался, и готовится к холоду. Это займёт всего пару секунд. Однако у него нет времени их считать, потому что он уже вынырнул из-под тёмной поверхности и снова погрузился в море. Белые волосы вьются змеями вокруг него, и ему нужно найти Суйку примерно прямо сейчас, твою мать. Он отталкивается ногами, выныривает, делает вдох, и, чёрт возьми, тут гораздо глубже, чем он ожидал. Обезумевшие красные глаза не видят дна моря и теряются в глубокой синеве, постепенно переходящей в зловещую черноту. Разинутые челюсти океана, кажется, готовы проглотить его целиком, но бояться нечего: Суйка прямо здесь, маленькая плавающая голова повернута к нему. Ему нужно только схватить её за руку. — Всё в порядке. Теперь всё в порядке. Сэнку с тёплой улыбкой пытается успокоить её, и она слышит его голос, несмотря на драматичную мелодию недоброго моря. Он обвивает одной рукой её плечи, стараясь удерживать её рот и нос над водой. Он оглядывается по сторонам в поисках ближайшего предмета, за который они могли бы ухватиться, и, чёрт возьми, удерживать их обоих на плаву непросто. Одним мощным толчком обеих ног ему удаётся поднять ребёнка над собой, едва-едва дотягиваясь до расщелины в скале. Она держится за неё изо всех сил, задыхаясь в панике, но всё ещё живая. — Сэнку-у-у-у! — вопит Суйка, когда руки учёного скользят по гладкой поверхности камней, за столетия отполированных волнами. Она протягивает ему руку, находясь вне досягаемости Сэнку; её плохое зрение играет с ней злую шутку. — Не... смей... двигаться... — он говорит, пока его рот не находится под водой, и с отвращением выплёвывает солёную жидкость. Чёрт, его старик был прав — плавать в одежде довольно трудно, и он уже измотан, хотя почти ничего не сделал. Он не может позволить Суйке помочь и рискнуть снова сорваться, поэтому ему нужно продержаться до прибытия помощи. Всё в порядке — это не займёт больше пяти минут. Сэнку отмахивается от пугающей мысли, что пяти минут более чем достаточно, чтобы мозг, лишённый кислорода, получил необратимые повреждения, и плывет, удерживаясь на воде при помощи непрекращающихся движений рук и ног. Только волны не слишком милосердны, они бьют его в спину и в бока, мешают ему сохранять равновесие, пока он снова и снова не погружается лицом в холодную воду. Он хватает ртом воздух, когда ему удаётся снова всплыть. Было бы легче, если бы он мог за что-нибудь ухватиться, но его ногти болят от попыток вцепиться в камни. Он больше не может. Конечности устали от отчаянной борьбы с течением, ему холодно, и он не может, чёрт возьми, взобраться на риф. И вообще, почему он такой тяжелый? Ха, сука. Сумки. Его драгоценные сумки и невероятное количество минералов и инструментов, которые он умудряется туда запихивать. Ему нужно избавиться от них, сейчас же. Мокрые руки не слушаются его, когда он пытается расстегнуть грубую кожаную пряжку ремня. Ткань промокла и стала скользкой, и он теряет терпение, когда позади него поднимается огромная волна. Она быстрая, она сильная, и она легко уносит его прочь. Голова Сэнку ударяется о риф, когда его тянет вниз, он тонет в бурлящей вокруг него воде, а потом — потом он больше ничего не может сделать. Он ничего не может сделать, кроме как ждать, пока давление волн ослабнет, а его будет уносить всё дальше и дальше от поверхности воды и от серебряного полумесяца, танцующего на ней. Он чувствует, что ранен и истекает кровью, солёная вода жжет повреждённую кожу. Его лёгкие не справляются с потоком воды и не позволяют дышать. Чёрт. Ему нужно всплыть. Ему нужно выбраться. Ему нужно дышать. Но ночь уже опустилась, и когда он открывает глаза после того, как вихрь отпускает его, он видит вокруг только непроглядную тьму. После того, как его швыряло и кружило волнами, он больше не может понять, где верх, где низ, и единственное, в чём он уверен, — он находится слишком глубоко под водой и у него не хватает кислорода. Это не успокаивает. В какую сторону? В какую, блять, сторону ему плыть? Он вообще умеет плавать? Его промокшая кожаная одежда тяжела, как и сумки, которые тянут его вниз каждый раз, когда он пытается двигаться. Думай, Сэнку. Думай. Он точно сможет найти путь наверх; это элементарная физика. У Архимеда была такая теорема, и, учитывая высокую плотность солёной воды и объём тела Сэнку, если он будет держаться неподвижно, то почувствует, как его толкает вверх. Это такая простая теорема, и всё же Сэнку испытывает трудности — не с вычислениями, а с тем, чтобы применить её на практике. Да, позволить своему телу расслабиться и вообще не двигаться — непростая задача, когда ты, сука, тонешь и твоё тело требует кислорода сию же секунду. Сэнку не может остановить спазмы в теле, в лёгких разгорается огонь, и это больно, больно, больно. Он рефлекторно обхватывает руками горло и рот, пытается их закрыть, пытается справиться с нарастающей болью. Вот и всё, что нужно, чтобы оставаться неподвижным. Ему больно. Ему так больно, что он не может оставаться неподвижным. Его не толкает вверх никакая сила, есть только глубокое безжалостное течение, которое обвивается вокруг его ног и тащит вниз в ритме приливов и отливов. Очевидно, сегодня природе плевать на Сэнку и теорему Архимеда. Есть только холодная чёрная вода и пугающая сонливость, которая проникает под кожу, а затем распространяется по конечностям к мозгу. Осознание обрушивается на него со всей своей тяжестью и выбило бы из легких воздух, если бы он еще там был. Он тонет. Он умирает. Его друзья не успеют вовремя, и он умрёт таким чертовски глупым способом. Он ничего не может сделать, кроме как позволить боли в груди и страху в животе взять над собой верх, и, может быть, только может быть, ему не стоит кричать, когда он глубоко под водой и у него пустые лёгкие. Но он всё равно кричит. Это бесполезно, слабо, неслышно, и он мог бы поклясться, что чувствует, как крошечные кристаллики соли царапают его горло. Сэнку мечется, напуганный онемением в конечностях, вялостью своих движений. В такой панике он ничего не может сделать, особенно когда подтянув колени к груди сворачивается калачиком и царапает горло ногтями. Его стоны не услышат, его слёзы не увидят — они навсегда останутся тайной, известной только ему и жестокому морю. Он тонет. Он умирает, и это чертовски больно, это пиздец как страшно, и не мог бы кто-нибудь, пожалуйста, прийти и вытащить его отсюда, это больно, больно, больно. Он даже не может собраться с силами, чтобы посчитать. Сколько ещё секунд продлится эта агония? Она ведь должна прекратиться, ему хочется, чтобы она прекратилась. Где-то поперёк горла застряли рыдания, и он чувствует, как его сознание опасно угасает. Нет, он не может умереть сейчас, не так. Но руки и ноги расслабляются против его воли, обмякшие и холодные, становятся едины с водой. У Сэнку не остается выбора, и его жизнь неизбежно угасает.

***

Когда Цукаса приземляется коленями на песок, задыхающийся, весь в поту, он не замечает силуэты, ожидающие их на другом берегу. Он просто вытаскивает неподвижное тело из воды и легко толкает его на безлюдный тихий пляж, даже не вставая — у него нет на это времени. Он слишком долго его искал. Хоть он и добрался сюда в рекордно короткие сроки, в неспокойном море было темно, а Сэнку... его нигде не было видно. Если бы Суйка не окликнула их, сидя на корточках в крошечной расщелине в скале, и если бы она не указала им, в каком направлении волны унесли Сэнку, Цукаса никогда бы его не нашёл. В глубоких водах, лишённых солнечного света, он едва сумел различить белое пятно вдалеке. Он схватил протянутую руку Сэнку, обхватил его за талию и притянул к себе. Взял в ладони его щёки, заметил закрытые глаза, попытался потрясти его голову, чтобы разбудить, — и рванул обратно с нечеловеческой скоростью, когда не получил никакой реакции. И всё же тело Сэнку обмякает, когда его вытаскивают из воды, и он не реагирует, когда Цукаса переворачивает его на спину. Мокрые волосы липнут ко лбу учёного, и Цукаса аккуратно убирает их в сторону. Карие глаза с тревогой вглядываются в бледное лицо, смотрят на слегка приоткрытые белые губы. Замечают отсутствие дыхания. — Сэнку. Цукаса что-то бормочет, но ответа не ждёт. Он всё понимает, он уже видел учёного таким: мёртвым. Сердцебиение не ощущается, грудь Сэнку не вздымается под пальцами Цукасы, и дыхание самого Цукасы на секунду замирает. Он снова стоит на той горе в Хаконэ, и Сэнку смотрит прямо на него, когда Цукаса замахивается и сворачивает ему шею. Упав на землю, Сэнку был ещё тёплым, и Цукаса старался не оглядываться. Тогда он не мог смотреть в тусклые безжизненные глаза, не может смотреть и сейчас. Он должен что-то сделать. Он знает, что надо делать. — Цукаса... Боец едва поднимает взгляд, чтобы увидеть потрясённого Хрома. Позади него к ним бежит Кохаку с Суйкой на руках. Нет. Так не пойдет. — Уведи её отсюда. Он рычит, пытаясь заслонить бледное тело Сэнку от глаз ребёнка. Блондинка стискивает зубы, но, кажется, понимает ситуацию. Рука Цукасы ложится на грудь Сэнку, и он надавливает на неё. Словно на автопилоте, он надавливает дважды в секунду, сосредоточившись на холодном теле под ладонью. Он не может позволить себе осознать, что на песке перед ним лежит Сэнку, только не сейчас. Он не может смотреть на расслабленно спокойное выражение обычно дерзкого лица, не может выносить тишину, когда обычно Сэнку не затыкается ни на секунду. Цукаса наклоняется ещё ниже и кладёт руки по обе стороны от его лица, кожа холодная, как и губы, когда Цукаса накрывает их своими и делится воздухом с учёным. Сэнку не отстраняется, на вкус он как голимая соль. Цукаса это ненавидит. Он проверяет пульс, но его по-прежнему нет, он снова начинает делать искусственное дыхание. Он даже не знает, как долго пытается, как долго надеется услышать, как Сэнку закашливается и делает вдох, — он знает только то, что этого не происходит. Осознание этого заставляет его похолодеть, как кровь Сэнку, но он всё равно не останавливается. Он давит, качает, выдыхает. Снова. И снова. Давит, качает, выдыхает. Это должно сработать. Должно сработать. — Цукаса... Хром неуверенно бормочет, его голос такой же тихий, как тих человек, лежащий на песке. — Цукаса, он... Он... Цукаса замирает, его рука застывает в сантиметре над грудью Сэнку. Ага. Я знаю. Просто... Это не имеет смысла. Сэнку должен был немного поработать, а потом вернуться к ним и рассказывать о своих безумных планах, пока каждый его не поймёт. Он не должен был просто... умереть и никогда не вернуться. — Медуза... Нам нужна Медуза! — взволнованно восклицает Хром, и сердце Цукасы пропускает удар. Он подхватывает обмякшее тело на руки, затем встает. И начинает бежать.