What's our situation? It's shit, that's what it is.

Это приятное ощущение — когда мокрые волосы Сэнку вьются вокруг его пальцев, белые пряди скользят между мозолистыми подушечками, а тусклый лунный свет, проникающий в открытое деревянное окно, окрашивает их в неземной серебристый оттенок. В глазах Цукасы они похожи на жидкое серебро, холодное, блестящее и бесконечно ценное. О, Сэнку бы возразил, что серебро обладает удивительно высокой теплопроводностью, а значит, оно холодное и неприятно холодит кожу, отнимая у неё тепло. На этот раз Цукаса знает лучше. Внутри у него всё замирает, потому что он вспоминает мокрое мёртвое тело Сэнку, его мольбы и хрипы, его кривые ухмылки и коварные планы. Это не имеет никакого отношения к металлургическим свойствам, нет. Это тоска и боль, и страх, что он больше не сможет сидеть так близко к нему, наслаждаясь уютной тишиной и прохладным воздухом летней ночи. Неважно, что вода холодная и что по позвоночнику Сэнку бегут мурашки, когда Цукаса позволяет жидкости стекать по белым волосам. Они оба дрожат, и дело даже не в каплях холодной воды, украшающих хрупкие обнажённые плечи. Скорее, это из-за близости, из-за прикосновений кожи к коже, и всё это кажется инородным, но в то же время родным. Струйки собираются в ложбинке на пояснице Сэнку, впитываясь в грубую ткань слишком больших штанов. Цукасы зависает, неосознанно позволяя себе задержаться на каплях, ползущих вниз по чужой спине, подчиняясь законам гравитации. Он замечает, как Сэнку дёргается и напрягается, когда он отвлекшись слишком сильно дёргает колтун в волосах, или как у него перехватывает дыхание, когда в лицо попадает слишком много воды, капли оседают на его ресницах и в уголках губ. Сэнку отодвигается, чтобы стереть их. — Я почти закончил, потерпи ещё минуту. Голос Цукасы низкий, успокаивающий, и он доносится до Сэнку сквозь шум воды в ушах. Сэнку не отвечает — откидывается назад, и его голова снова прижимается к груди Цукасы, ровно между ключицами. Это идеальное место — аксиома известна обоим. О, ну что ж, похоже, Цукаса тоже промок, но это не имеет никакого значения. Если Сэнку нужен он, чтобы снова вернуть равновесие, уцепиться за якорь из пучины страданий, то он им и будет. — Вот и всё. — шепчет Цукаса, когда последние мыльные капли стекают с расчёсанных волос на его собственную рубашку. Сэнку не двигается, его глаза по-прежнему закрыты, и он не видит ни потолка, ни нежной улыбки Цукасы над ним, что была бы едва заметной, если бы не преданность и привязанность, сияющая в его глазах. Так, мда. Может быть, может быть, Цукаса сейчас добивает себя сам. Может быть, ему стоит отвести взгляд от белых влажных ресниц, от спокойного лица, прижавшегося к нему. Но это такое редкое зрелище, отказываться от этой привилегии соразмерно преступлению. Нет, он воспользуется этим, каким бы эфемерным оно ни было. Он хватает полотенце, лежащее рядом с ними, и оборачивает его вокруг шеи Сэнку. Тот крупно содрогается от прикосновения, когда пальцы Цукасы касаются некогда сломанных позвонков, и красные глаза резко распахиваются. Липкое напряжение нарастает, и Сэнку нарушает тишину, прежде чем она затянется и заставит их чувствовать себя ещё более неловко, чем сейчас. — Гм, прости. Это хреново. — говорит Сэнку, когда его голова замирает в воздухе, на расстоянии вытянутой руки от пальцев Цукасы. Улыбка последнего скрывает боль. — За что ты извиняешься? Нормальная человеческая реакция на прикосновение человека, который однажды сломал тебе шею. По мне вполне здорово. — бормочет он, и да, ага, он прав. И всё же. После всего, через что они прошли с того дня, после того, как Цукаса зубами и когтями защищал их от Хёги, несмотря на дыру в лёгком, Сэнку не мог не думать о том, что его реакция была неуместной и что он повёл себя как придурок. — И всё-таки... Он вздыхает и борется с глубоко укоренившимся желанием вырваться из хватки Цукасы. Переборов себя откидывается назад, чтобы прижаться к нему, и ему удаётся удобно устроиться между вытянутыми ногами Цукасы, а мокрая кожа липнет к красной рубахе. Сэнку на мгновение задумывается, приемлемо ли для него сделать именно это — вторгнуться в личное пространство своего бывшего врага и навалиться на него всем своим весом, как будто он не может сидеть прямо самостоятельно. Он также задаётся вопросом, зачем ему вообще это делать, если тактильный контакт всегда был ему неприятен. Может быть, он просто слишком устал, чтобы обращать на это внимание, может быть, он привыкает к прикосновениям этого человека. А может правда в том, что это просто правильно. И в кои-то веки он не ищет логику в своём поведении. В последнее время логика его подводила. Цукаса не отталкивает его — он не отталкивал его и в прошлый раз, когда Сэнку бросился к нему в объятия, а он прижимал его к себе и извинялся практически за всё на свете. И, наверное, для него это то же самое, думает Сэнку; может быть, их новообретённая близость нашла отклик в его душе, и это кажется слишком естественным, чтобы кто-то из них пытался понять, откуда это взялось. — Ты напряжён. Внутренний монолог Сэнку обрывается, когда большой палец касается мышц его плеч, и да, это действительно больно, но он привык. Он часами корпит над чертежами и расчётами, и его тело не предназначено для той работы, которую ему приходится выполнять в каменном мире. Несмотря на регенерацию от окаменения, его разум это не спасло, и так уж вышло, что в последнее время он часами сидит неподвижно над тазом с водой, так что да — не прошло и пары дней, как его спина и шея затекли и заболели. — Думаю, да. Много работал. — Это не повод пренебрегать своим здоровьем. Тебе лучше быть в хорошей форме для завтрашней охоты. Могу помочь. — предлагает Цукаса, и Сэнку фыркает. — Ну... В любом случае, я только и делаю что пытаюсь идти в разумном темпе. Я не бегаю и не прыгаю, как все вы, дикая эволюция человеческого рода. Но я не против того, чтобы голова поменьше болела. — Конечно. Скажи, если будет чересчур. — предупреждает Цукаса, всегда заботливый, и подталкивает Сэнку в затылок, чтобы тот сел прямо и оставил между ними достаточно места для работы. Сэнку неохотно подчиняется, слегка вздрагивая с непривычки, когда тепло Цукасы исчезает. Ладно, тёплая ладонь на его плечах, компенсирует это. Цукаса методичен, эффективен, точен. Он легко находит напряжённые участки в его мышцах и разминает их с идеально подобранной силой давления. Он переходит от изгиба позвоночника к плечам, ловко массируя каждый мышечный пучок, пока плечи Сэнку не опускаются и он не выдыхает с удовлетворением. Он всё же замечает, что другой намеренно избегает массировать его затылок, вместо этого большими пальцами обводя место кругами. Он кладёт ладонь ему на голову и осторожно двигает ею, и Сэнку позволяет ему это делать, чувствуя, как напряжение постепенно уходит с шеи. — Скажи мне, если будет больно. Дай мне руку. Цукаса заводит его левую руку за голову, затем одной рукой толкает его в локоть, а другой хватает за талию, чтобы удержать на месте, и Сэнку вздрагивает. Он вздрагивает от приятной боли в плече или из-за того, что Цукаса обхватывает его обнажённую талию? Или из-за того, что Цукаса стоит на коленях позади него и давит на его лопатки своим дурацким крепким торсом, а когда он наклоняется вперёд и тянет Сенку за собой, его рука всё ещё твёрдо лежит на его тазовой кости. Сэнку чувствует, как что-то хрустит у него в спине, и знает, что это должно быть приятно и расслабляюще, но все его чувства сосредоточены на руке Цукасы, лежащей на его бедре, и на его дыхании у него на шее, и, чёрт. Если уж на то пошло, сейчас он действительно чувствует себя расслабленнее, чем раньше, и он готов поспорить, что это связано с теплом чужой кожи на его собственной, и с тем, что он беспричинно тает под телом Цукасы, нависшим над ним. Несправедливо, что этот простой контакт, призванный исцелять и успокаивать, вместо этого встаёт поперёк горла и затрудняет дыхание. Его мучитель на этом не останавливается. Он отпускает его руку только для того, чтобы схватить за другой локоть, и Сэнку отключается, когда другая рука прижимает его к земле. Тело над ним горячее, обжигающее, палящее, и он чувствует что вспыхивает сам. Он едва не задыхается, когда его снова наклоняют вперёд, удерживая за руку, и волосы Цукасы, выбившись из-за ушей, ложатся на плечи Сэнку. Воин замирает. — Ты в порядке? Где-то больно? — спрашивает он, и Сэнку почти готов ударить его по лицу — хотя сейчас он не может этого сделать, потому что один очень сильный мужчина держит его за запястье. Ага, да. Да, с ним всё в порядке. Он справляется так хорошо, как только возможно в его положении. То есть как человек, который только что понял, насколько всё хреново. Сэнку думал — или искренне надеялся — что его удовольствие от близости и компании Цукасы было просто платонической привязанностью, приятной, но хрупкой связью между двумя людьми, стоящими на равных, заботящимися о ранах друг друга и несущими слишком тяжёлый груз на своих плечах. Однако у Сэнку эмпирический склад ума, и его ум только что заявил, что вот это — одно из его серьёзных увлечений, которое он не может просто игнорировать, потому что оно задевает его за живое и сжимает сердце всякий раз, когда он недостаточно бдителен. Продолжительные прикосновения Цукасы заставляют его разгорячиться и возбудиться, и да — это, блять, полный пиздец. Каким бы полезным для его мышц ни был этот массаж и растяжка, Сэнку определённо НИКОГДА больше не позволит себе этого снова. Иначе он может осознать, что постепенно влюбляется, а это было бы нелепо, неудобно и неприятно. — Всё в порядке. — заверяет Сэнку своего товарища, отстраняясь от него и демонстративно разминая руки и плечи, чтобы наглядно показать, насколько он охуеть как в порядке. Да, всё в порядке. Его руки определённо не дрожат, как у алкоголика в завязке, и он точно не прикусывает обеспокоенно губу, замечая, как неровно бьётся его сердце. Ни в коем случае, никогда, ни в одной временной линии или параллельной вселенной... за исключением той, в которой он сейчас находится, разумеется. Бля. Ладно, отвлекающий манёвр. — Полагаю, эти навыки растяжки связаны с твоей прежней работой? Цукаса кивает. — Да. Я привык разминаться почти каждый день, и тогда я часто разминался так с партнёрами по спаррингу после боя. Сэнку морщится. Он не хочет думать о том, как Цукаса отводит чью-то руку назад, когда наклоняет кого-то вперёд, не-а. И всё же — что ж, Цукаса был чемпионом ММА в наше время. Было очевидно, что большую часть времени он проводил без рубашки и потный, чтобы камеры и публика видели и радовались тому, как он укладывает своих соперников. В то время Сэнку совершенно не интересовался этими видами спорта и никогда не обращал внимания на красивое личико этого парня в журналах. Оглядываясь назад, он, вероятно, должен был это сделать — в научных целях, само собой. Новое чувство зарождается в грудине, и на языке появляется кислый привкус ревности. Да, он не из тех, кто вешает плакаты с Цукасой над своей кроватью. Однако он уверен, что многие так делают. Он встаёт, вытирает полотенцем волосы и спину, а затем бросает его в лицо Цукасе. Тот легко ловит его. — Это для всех школьниц Японии, — ворчит он, не будучи уверенным, что Цукаса его услышал. — Что?! — Ничего. Он поспешно надевает огромную рубашку и забирается на свой футон. — Давай поспим. Когда Цукаса переодевается в сухую одежду, Сэнку не смотрит на него.

***

Они идут уже несколько часов, и Сэнку пыхтит, шагая поспешно и широко, чтобы не отставать от Цукасы. Дело не в том, что он совсем не в форме — в конце концов, он месяцами выживал в одиночку в каменном мире и сам построил себе базу на дереве. Тогда он нарастил немного мышц, и его выносливость значительно улучшилась. Нет, проблема в Цукасе, и его выносливость просто абсурдна. — Хочешь, чтобы я тебя понёс? — насмешливо спрашивает Цукаса, замедляя шаг, и Сэнку злобно буравит взглядом его спину. — Иди нахуй. — выплёвывает он, останавливаясь, чтобы отдышаться. Они уже довольно высоко в горах, и вид отсюда впечатляющий и ясный. Вдалеке у реки видно стадо оленей, которые прячутся от солнца в тени деревьев. — Остановимся здесь. Нам нужно попить и немного отдохнуть, прежде чем мы выследим стадо. Сэнку вздыхает с облегчением. У него болят ноги, а он ведь ничего не делал, кроме как шёл. Даже ничего не нёс. Чёрт, он просто сидел и смотрел, как Цукаса и четверо его людей расправились с несколькими дикими кабанами. Арбалет в руке Сэнку совершенно бесполезен, и он кладёт его вместе с другим оружием на огромный валун. Он отдаляется от группы мужчин, сидящих, скрестив ноги, на траве и жующих вяленое мясо. Честно говоря, Сэнку даже не помнит их имён. Когда он получил контроль над империей, пока Цукаса отсыпался в холодильнике, он увидел в них полезную рабочую силу для строительства корабля, и на этом всё. Он узнаёт их лица, он часто видит их в лагере, они ведь работают вместе. Но в голове Сэнку они идут по списку: «дебил №1», «дебил №2»... и он считает, что им это очень подходит. — Клянусь, твой выбор чистосердечных молодых людей мне всё ещё непонятен. — бормочет он, когда Цукаса плюхается рядом с ним и протягивает ему флягу. Сэнку благодарно берёт её и делает глоток. — Что ж. Их сила полезна. — говорит Цукаса, и Сэнку пожимает плечами. — Конечно. Они делят между собой хлеб, любезно предложенный Франсуа, и любуются пейзажем. Вдалеке виднеются руины холма Роппонги и известняковое сооружение, которое они теперь используют в качестве укрытия. — Итак. Есть какие-нибудь подозрения? — спрашивает Сэнку, и Цукаса качает головой. — Нет. Он тщательно анализировал действия своих людей, но ни один из них не проявлял враждебности по отношению к Сэнку. Впрочем, это неудивительно. Несмотря на то, что Сэнку давал им чудесную возможность, прогуливаясь рядом с ними слишком близко к краю обрыва и намеренно вставая между их луками и добычей, никто пока не столкнул его в ущелье и не проткнул его грудь стрелой. Не то чтобы они могли. Цукаса был рядом, свирепо смотрел на Сэнку и оттаскивал его со скалы за шкирку. Всё утро он был напряжен и насторожен, скрипел стиснутыми зубами. «Перестань валять дурака, Сэнку.» Честно говоря, это немного раздражало. — Ну, это неудивительно. Ты не очень хорошо разбираешься в людях... Тебя ведь предали Ген и Хёга, в конце концов. — Спасибо, что напомнил... — тяжко вздыхает Цукаса, заново почувствовав, как в левое легкое вонзается копьё. — Думаю, трон — это не всё, что нужно, чтобы тебя слушались... — протягивает Сэнку, подперев щёку рукой, и замечает, что его замечание раздражает Цукасу. Ага. Это тебе за то, что ведешь себя подобно сторожевой псине, знаешь. — Верно. — брюнет недовольно цокает языком, намереваясь закончить разговор. Но теперь Сэнку дразняще тычет пальцем ему в плечо. — Знаешь, я никак не могу смириться с тем, что ты зафигачил себе трон. Типа, зачем? Тебе действительно нужно было изображать киношного злодея? Это удобно? Или ты тащишься по средневековому фэнтези? Цукаса закатывает глаза и избегает зловещей ухмылки Сэнку. — Нам пора идти. — говорит Цукаса, поднимаясь и направляясь к остальным, а Сэнку идёт за ним в ногу. — Мы разделимся на три группы, чтобы загнать стадо оленей в низ по течению реки. Ты и ты — идёте вправо от горы. Вы двое — обойдите и перекройте им путь на другой стороне реки. Мы с Сэнку пойдём кратчайшим путём и спугнём их в вашу сторону. Мужчины дружно соглашаются и подбирают своё оружие. Вскоре их силуэты скрываются за горными холмами. Сэнку крепит арбалет к бедру и бежит за Цукасой. — Кратчайший путь, да? Как заботливо. — Да, ну, может, не стоило выбирать его. Надо было заставить тебя бежать в гору. — Э-э. Почему это ты вообще раздаёшь приказы? У меня может и нет трона, но зато есть обсерватория, а это реально круче. К тому же, знаешь, я однажды поймал и завалил оленя. С помощью ловушки. Так я и сшил это платье. Сэнку неопределённо указывает на свою одежду, прежде чем его взгляд цепляется за что-то красное. Он наклоняется, чтобы сорвать красные и оранжевые цветы, пока они идут, и по пути сбрасывает лепестки, оставляя красочный след на узкой тропинке вдоль утёса. — Что это? — Мак снотворный. Он активно растёт на известняковых почвах. Из него можно сделать опиум. — объясняет учёный, распихивая чёрные семена по карманам. Цукаса замирает и вскидывает бровь, и Сэнку чуть не врезается в него. — Серьёзно, сейчас? Потому что звучит как плохая идея. Он думает о Йо, и да, это точно плохая идея. Сэнку смеётся. — Не глупи, это не для развлечения. Хотя из них получаются хорошие обезболивающие. Никогда не знаешь, когда они могут пригодиться. — Мда. Они продолжают идти по склону горы, и тропа сужается, так что они больше не могут идти бок о бок, и Цукаса берёт инициативу на себя. Стадо оленей ещё не ушло, но и не похоже, что они подошли ближе. — Ты же в курсе, что с огнестрелом было бы проще, да? — жалуется Сэнку, потому что на самом деле этот поход гробит его ноги. Даже если он не боится высоты, (он же добирался до деревни Ишигами на сраном самодельном воздушном шаре), ему не доставляет удовольствия смотреть на их ступни в опасной близости, считанных сантиметрах от падения с претензией на летальный исход. Цукасе, похоже, всё равно. Он идёт, как всегда, уверенно, с копьём в руке, и Сэнку почти не видит его за львиной шкурой на плечах. — Это необязательно. — отвечает Цукаса, и его тон кажется несколько недовольным. Сэнку задаётся вопросом, связано ли это с упоминанием оружия, созданного наукой, и не возмущён ли он тем, что Цукаса пошёл по этому пути, несмотря на их прошлую ссору. Затем он задаётся вопросом, чем бы закончилось их перемирие, если бы Хёга не предал его, — продолжил бы Цукаса преследовать свою первоначальную цель и попытался бы его добить? — Ты же знаешь, что я сделал один для Рюсуя, да? В смысле, пистолет. — почти извиняющимся тоном заявляет Сэнку, потому что да, если бы кто-то столкнул его сегодня со скалы, это мог бы быть и Цукаса. — Да, я в курсе. Ещё я знаю, что ты одобрили его идею создания новой валюты. Цукаса всё ещё идёт, не сводя глаз с добычи в далеке. Сэнку морщится. — И что? Разве тебя это не парит? Это как раз то, чего ты пытался избежать. Мы идём по пути науки, и ты пассивно это допускаешь. Да ты даже этому способствуешь. Но, Цукаса, до каких пор? Когда это станет слишком? Когда ты меня остановишь? Эти вопросы ставят Цукасу в тупик, и он внезапно замирает. Да, Сэнку знает, что испытывает судьбу, но в последнее время игра с огнём стала его дурной привычкой. Брюнет медленно поворачивает голову и бросает косой взгляд на ожидающего ответа Сэнку. В его глазах по-прежнему видны опасные проблески ярости, но теперь Сэнку видит за ними только боль. Уголок его рта дёргается. — Сэнку. Как ты можешь быть таким слепым? — наступает недолгая пауза, и, когда Сэнку не отвечает, Цукаса продолжает. — Тогда я думал, что могу сделать всё, что нужно, ради общего блага. Я был сосредоточен на общей картине, и мои убеждения остались прежними, но... Но я понял, что это было лишь капризное желание, и я переоценил себя. В конце концов, я тоже эгоист, и я решил последовать за тобой, потому что чувствую, что именно здесь моё место. Это всё. Больше никаких грандиозных планов, ради которых я должен буду пожертвовать счастьем, которое прямо сейчас передо мной, ради недостижимого, гипотетически лучшего будущего. И, Сэнку. Если пистолет в твоей руке, то я не боюсь. Во рту у Сэнку пересыхает, и он сглатывает, смотрит вниз. Чувствует, что взгляд Цукасы, направленный на него, слишком тяжёлый для него сейчас. Если пистолет в моей руке...? Он смотрит на свою ладонь, затем на арбалет на бедре. Нет, он не хочет держать в руках пистолет. И, учитывая, что Цукаса рядом, думает, что ему никогда не придётся. — Драматизируешь, — бормочет он, всё ещё переваривая все эти дикие слова, что вывалил на него Цукаса. — Ты сам спросил. — говорит Цукаса с улыбкой, и Сэнку улыбается в ответ. — Ага. Пробы и ошибки. — шутит Сэнку, отстёгивая арбалет от кожаного ремня. Может быть, арбалетов более чем достаточно. И да, они, вероятно, могут создать общество, которое не будет полагаться на оружие для обеспечения порядка. Они могли бы это контролировать, пока их не стало слишком много и люди не начали создавать оружие самостоятельно. А вот потом... Сэнку вертит в руках арбалет, довольный тем, что появился повод отвлечься от мягких черт лица Цукасы. — Ты знаешь… — начинает он, но тут между ними раздаётся ужасный треск. Сэнку отшатывается назад, когда арбалет вырывается из его руки, и Цукаса дергается. — Чёрт! Учёный не понимает: он не трогал ничего, что могло бы спустить курок, и всё же арбалет теперь лежит на земле, а длинная и тяжёлая стрела вонзилась в хрупкую почву утёса, по пути задев бок Цукасы. — Всё в порядке. — ворчит он, прижимая ладонь к неглубокой ране на боку, и кровь течёт сквозь его пальцы. — Блять, прости! Я не знаю, что случилось! Ты в порядке?! — волнуется Сэнку, его лицо бледнее обычного, когда он смотрит на рану, которую случайно нанёс. — Я-я думаю, что с арбалетом что-то не так... — Всё хорошо, правда. Это всего лишь царапина. Но... Цукаса хмурится, глядя на тяжёлую стрелу, погружённую слишком глубоко в землю, и зловещая трещина быстро разрастается, приближаясь к ним. И тут всё встаёт на свои места. Известняковая почва, говорил Сэнку. Да, но это не похоже на известняк — они стоят на ебучем меловом выступе, и арбалет Сэнку только что разрушил его хрупкую структуру. Они приходят к этому выводу одновременно, карие и красные глаза в панике сталкиваются друг с другом. Цукаса реагирует первым — он прыгает на Сэнку и пытается оттолкнуть его, но тот изо всех сил вцепляется в его руки. Это всё равно бесполезное телодвижение, и хрупкий горный выступ под ними ломается. Воин едва успевает притянуть к себе товарища и прикрыть его своим телом, прежде чем они падают и катятся по острым краям вниз с горы. Всё происходит быстро, и, находясь в надёжных объятиях Цукасы, Сэнку ничего не видит — он может только чувствовать пустоту вокруг них и внутри себя, пока их тела подчиняется гравитации. Он хочет сосчитать секунды, хотя бы для того, чтобы прикинуть глубину ущелья и понять, умрут ли они от удара или истекут кровью позже, но к моменту их удара об твёрдую землю, он уже давно потерял сознание.