Смерть, которая изменила всё

От автора: Любовь — это не состояние, а путь. Путь, на котором блаженство и боль становятся двумя сторонами одной монеты, неразделимыми, как день и ночь. Она начинается как озарение — вспышка, от которой мир преображается. В эти мгновения ты чувствуешь: вот оно, то самое, ради чего стоило жить. Рядом с ним ты становишься целым. Его голос — музыка, его запах — наркотик, его прикосновение — электрический разряд, пробуждающий каждую клетку. Ты думаешь: «Так будет всегда». Но время — беспощадный алхимик. Оно превращает золото в свинец, а сказку — в реальность. И вот вы уже не два сердца в унисон, а два корабля, расходящиеся в разные стороны океана жизни. Ваши мечты больше не перекликаются, ваши дороги ведут в разные горизонты. Вы дышите друг другом — но это уже не дыхание жизни, а удушающий спёртый воздух замкнутого пространства. И всё же вы держитесь. Как утопающие за обломок доски, которая давно не держит на плаву. Потому что отпустить — значит: - признать, что образ «нас» стал призраком; - научиться жить в мире, где его больше нет рядом; - перестать искать его тень в каждом прохожем; - разрешить себе дышать без него — хотя каждый вдох кажется предательством. Боль становится вашим постоянным спутником. Она проникает в каждую клетку, отзывается в сердце, в лёгких, в костях. Вы чувствуете её физически — как будто ваше тело протестует против разрыва той связи, которая стала частью вашей биологии. Вы остаётесь вместе, хотя ничего не меняется. Потому что меняться — страшно. Потому что изменение требует отказа от привычного образа себя, от устоявшихся ролей, от той версии отношений, которую вы так бережно хранили. И вот вы стоите на пороге самого трудного выбора. Вы понимаете: настоящая любовь — это не обладание. Это способность желать счастья другому — даже если это счастье не включает вас. «Я просто хочу, чтобы он был счастлив, даже если и без меня» — в этой фразе заключена высшая форма любви. Это не поражение, а подлинное мужество. Это признание того, что: - любовь — не тюрьма, а свобода; - счастье другого человека важнее вашего желания обладать им; - отпустить — не значит перестать любить, а значит любить по‑настоящему. Вопрос терзают душу: «Как жить дальше?» Но сейчас вы не готовы искать на него ответ. Сейчас вы погружены в океан боли расставания, где каждая волна — это воспоминание: - улыбка, освещавшая самые тёмные дни; - слова, становившиеся вашим внутренним компасом; - моменты, когда вы чувствовали себя по‑настоящему живыми. Вы лелеете эти воспоминания, как драгоценные осколки разбитого зеркала. В них — отражение того, кем вы были вместе, того, что вы создали. И в этом есть своя красота: любовь не исчезает бесследно. Она оставляет шрамы, но и дарит мудрость. Вы надеетесь, что он добьётся того, чего так сильно хочет. И в этой надежде — проявление вашей любви. Не собственнической, жадной, а зрелой, способной отпустить, чтобы другой мог взлететь. Отпустить — это не одномоментный акт, а долгий путь. Это: - позволение себе горевать, плакать, злиться — ведь вы теряете не просто человека, а целый мир, который построили вместе; - постепенное восстановление границ своего «я», которое растворилось в «мы»; - возвращение к себе — к своим мечтам, интересам, желаниям, которые когда‑то были отложены в сторону; - признание того, что вы — цельная личность, способная быть счастливой даже без этого человека. И вот вы приходите к главному откровению: «Я ни о чём не жалею» — это не просто слова. Это осознание, что любовь, даже такая болезненная, была даром. Даром, который: - научил вас чувствовать глубже; - показал, на что способно ваше сердце; - открыл в вас способность любить без условий; - подарил опыт, который останется с вами навсегда. «Ты навсегда останешься в моём сердце» — это не тоска по прошлому, а благодарность за то, что было. Это признание, что любовь не умирает — она трансформируется. Из пламени становится тёплым светом, из боли — мудростью, из привязанности — благословением. Любовь — это не то, что мы удерживаем. Это то, что проходит сквозь нас, меняя навсегда. И даже когда она уходит, она оставляет в нас нечто бесценное: знание о том, что мы способны любить так сильно, что это причиняет физическую боль. И именно эта способность — быть уязвимым, чувствовать, страдать — и делает нас по‑настоящему живыми.

***

Утренняя вьюга билась в стеклянные стены оранжереи, словно пыталось ворваться внутрь — так же, как страх и отчаяние пытались прорваться сквозь хрупкую броню самообладания Нарциссы. Воздух был пронизан холодом, но внутри неё царил ещё более леденящий мрак — мрак одиночества, вины и безысходности. Нарцисса Малфой никогда не считала свой брак ошибкой. В юности всё казалось таким простым и прекрасным. Хогвартс, первая встреча с Люциусом, мгновенное, почти магическое притяжение. Его холодная красота, безупречные манеры, благородная осанка — всё это пленяло её. Родители одобрили выбор: Малфои — древняя кровь, непререкаемый статус, вековые традиции. Свадьба сразу после выпуска из школы выглядела естественным продолжением этой сказки. Но уже тогда в душе Нарциссы зародилась тень — едва уловимая, но настойчивая. Люциус боготворил Тёмного Лорда. Служение ему стало для мужа не просто долгом — оно превратилось в суть его существования. Нарцисса пыталась понять, но не могла принять. Для неё магия была наследием, даром, а не оружием. Она поддерживала мужа — из верности, из любви, из чувства долга. Но внутри росла пропасть. Новость о беременности перевернула её мир. В тот миг родилась новая любовь — всепоглощающая, безусловная. Любовь к тому, кто ещё не появился на свет, но уже стал центром её вселенной. И вместе с ней пришёл страх — ледяной, беспощадный. Она предложила Люциусу уехать во Францию, к дальним родственникам. Место, где нет Тёмного Лорда, нет его тени, нет угрозы. Где их сын сможет расти в мире, где магия — не оружие, а волшебство. — Никогда, слышишь, никогда даже не смей думать о предательстве Тёмному Лорду, — холодно отрезал Люциус. И тогда он впервые поднял на неё руку. Этот удар разбил не только её лицо — он расколол иллюзии. Но Нарцисса не позволила себе сломаться. Она проглотила боль, спрятала слёзы и продолжила улыбаться. Потому что теперь у неё была цель — защитить того, кто скоро появится на свет. Рождение Драко стало её спасением во всём. Когда сыну должно было исполниться два месяца, молитвы Нарциссы были услышаны, Тёмный Лорд исчез из их жизни, даря надежду на прекрасное будущее. Материнство открыло ей новую грань любви — ту, что сильнее страха, сильнее боли, сильнее самой смерти. Она смотрела на сына и знала: ради него она готова на всё. Люциус не понимал. Его воспитывали в строгости, в дисциплине, в убеждении, что слабость — грех. Он переносил эти принципы на Драко. Нарцисса же дарила сыну нежность, которую он не получал от отца. За это её не раз упрекали, но она не могла иначе. Проклятие Малфоев лишило её возможности иметь больше одного ребёнка. Когда Драко уехал в Хогвартс, одиночество стало её постоянным спутником. Люциус был поглощён делами, его внимание к жене становилось всё более формальным. Но даже эти редкие моменты близости она ценила — потому что любила, верила, надеялась. А потом вернулся ОН. Волан‑де‑Морт. Мысли о бегстве терзали её душу, как острые когти — навязчивые, мучительные, не дающие ни минуты покоя. Нарцисса закрывала глаза и видела: вот она хватает Драко за руку, они исчезают в вихре трансгрессии, растворяются в мире, где нет Тёмного Лорда, где их никто не найдёт. Но каждый раз её останавливало одно и то же. Люциус. Он бы не поехал с ними. Долг перед мужем, любовь к нему, клятвы, данные у алтаря. Они сковывали её, как ледяные цепи вокруг кровоточащего сердца, не позволяя сделать последний, решающий шаг. Люциус видел страх в её глазах. Он брал её руки в свои, смотрел твёрдо, почти сурово, и говорил: — Всё будет хорошо. Я помогу Тёмному Лорду захватить власть, как и должно быть. Нашей семье ничего не будет угрожать. Драко будет в безопасности. Но его слова не утешали — они лишь усиливали тревогу, пропитывали её существо холодным ядом сомнений. А потом… Миссия в Отделе Тайн. И Азкабан. Тюрьма, которая разбила её сердце на тысячи острых осколков. Она знала: Волан‑де‑Морт мог решить все проблемы Люциуса. Но не делал этого — потому что её муж, когда Тёмный Лорд исчез, сосредоточился на семье, на своих проблемах, а не на том, как скорее вернуть повелителя. Это было наказанием — медленным, безжалостным, неотвратимым. Свидания в тюрьме стали её личным кошмаром. Она тратила деньги, использовала связи, выбивала право видеть его. И каждый раз, переступая порог камеры, она видела не мужа — тень. Его волосы поседели. Спина согнулась. Глаза потухли. Из пышущего жизнью мужчины он превратился в призрака, постаревшего на десятки лет за считанные месяцы. Нарцисса смотрела на него — и понимала: она осталась одна. Одна против тьмы.
Одна за двоих — за себя и за сына. Она ненавидела Тёмного Лорда. Он разрушал её семью — методично, хладнокровно, с извращённым удовольствием. Задание, которое он дал Драко — убить Дамблдора, убить собственную душу, — уничтожало и Нарциссу. Каждый день она подавляла эту ненависть, загоняла её вглубь, потому что риск был слишком велик. Она была сильным окклюментом, но даже её защита могла дать трещину — и тогда всё рухнуло бы окончательно. Теперь каждый день превращался в ад. Её дом стал золотой клеткой. Она была заперта в нём, словно птица с подрезанными крыльями. Не могла помочь мужу. Не могла защитить Драко. Не могла спасти себя. Ей приходилось играть роль послушной слуги Лорда — улыбаться, кланяться, подавать напитки Пожирателям, которые постоянно находились в её доме. Она чувствовала их взгляды — липкие, похотливые. Многие из них не были аристократами. Убийцы. Маньяки. Люди без чести и совести. Они оскверняли её дом своим присутствием, нарушали хрупкий порядок, который она так старательно выстраивала, все эти годы. Их смех, их разговоры, их запах — всё это проникало в каждую щель, отравляло воздух, которым она дышала. А ещё была Беллатриса. Единственная оставшаяся часть её семьи. Но Беллатриса не знала, что такое любовь и поддержка. Ей приносили удовольствие пытки, издевательства, боль других. И Нарцисса не стала исключением. Сестра видела в ней слабость, мягкость, которую считала пороком. Её насмешки, её презрение, её жестокие шутки ранили глубже, чем слова Люциуса в тот единственный раз, когда он поднял на неё руку. Каждый раз, слыша её голос, Нарцисса чувствовала, как внутри что‑то трескается — будто тонкий лёд под ногами, готовый провалиться в ледяную бездну. В тишине своих покоев Нарцисса закрывала глаза и представляла другой мир. Мир, где Драко растёт в безопасности, где Люциус снова улыбается ей, где она может дышать свободно, не опасаясь каждого шороха, каждого взгляда, каждого слова. Где она — не пленница, не актриса, не тень самой себя. Где она просто мать. Где она просто жена. Где она просто Нарцисса. Но это была лишь мечта. Реальность же была жестокой: она стояла на краю пропасти, держась за остатки своей семьи, за тонкие нити любви и верности, которые ещё не разорвались под тяжестью тьмы. Каждый день — борьба.
 Каждый вздох — усилие.
 Каждое утро — новое испытание. И только мысль о Драко давала ей силы вставать, улыбаться, молчать, терпеть. Потому что где‑то там, в Хогвартсе, её сын — ждал, чтобы вернуться домой. А она ждала его.
 Ждала, чтобы снова стать семьёй.
 Хотя бы на мгновение.
 Хотя бы в мечтах. И в этой бесконечной тьме единственным светом оставалось одно: её любовь. Любовь, которая не сдавалась. Любовь, которая продолжала жить — вопреки всему. Нарцисса стояла среди белых роз — последних осколков былой красоты этого дома. Цветы, как и она сама, казались безупречными на вид, но под поверхностью таилась боль: стебли были хрупкими, лепестки — уязвимыми, а корни — измученными. Нарцисса осторожно поливала почву, стараясь сосредоточиться на этом простом действии, на ритме капель, на запахе влажной земли. Это был её краткий миг покоя — место, где она могла хотя бы ненадолго забыть, что Малфой‑Мэнор больше не дом, а тюрьма. Её рука дрогнула, лейка едва не выскользнула из пальцев, когда рядом с ней возник Скроуп — домовой эльф семьи Лестрейндж. Его вид разрывал сердце: измученный, с разбитой губой, в грязной, окровавленной сорочке, с руками, покрытыми рубцами и синяками. Нарцисса знала, что он пережил — и всё же, когда никто не видел, она тайком залечивала его раны и делилась с ним едой. Это было единственное, что она могла сделать, чтобы сохранить в себе хоть каплю человечности. — Мадам Малфой, — его голос, несмотря на разбитую губу, звучал чётко и ровно, — я не должен был говорить, но в гостиной ваш сын. Нарцисса замерла. Сердце пропустило удар, затем забилось чаще, как пойманная птица. — Что значит не должен был? — её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Мистер Малфой сказал, что пришёл для аудиенции к Тёмному Лорду, но я подслушивал и слышал, с каким волнением он спрашивал о вас, — ответил Скроуп, озираясь по сторонам, будто боялся, что стены сами по себе начнут шептать доносы. Кровь отхлынула от лица Нарциссы. Она быстро поставила лейку, вытерла руки о фартук, снимая его на ходу. — На аудиенцию? Он пришёл один или Северус с ним? — Один, мадам. — Спасибо, Скроуп, ты можешь идти, — она мягко погладила эльфа по спине, стараясь не задевать его раны. Когда он исчез, Нарцисса бросилась к выходу. На ходу накинула зимнюю мантию — ткань скользнула по плечам, как ледяной покров, — и шагнула навстречу вьюге. Ветер ударил в лицо, но она почти не почувствовала холода. Всё её существо было охвачено одним страхом: что Драко пришёл сообщить, что выполнил задание — окропил свои руки кровью. Малфой‑Мэнор встретил её тишиной, но эта тишина была обманчивой. За каждой дверью, за каждым углом таились тени — не призраки прошлого, а живые кошмары преследовавшие её: Пожиратели, которые смотрели на неё с вожделением и презрением. Она шла по коридорам, и каждый шаг отдавался эхом в её сознании. Тишина была слишком густой, слишком полной. Почему не слышно голосов? Где Драко? Где Беллатриса? Она ускорила шаг, почти побежала, но остановилась перед дверью гостиной. Рука дрожала, когда она потянулась к ручке. Что она увидит за этой дверью? Её мальчика — бледного, измученного, с глазами, полными ужаса? Или, хуже того, с холодным, отрешённым взглядом человека, который переступил черту? Нарцисса толкнула дверь. Перед ней стоял Драко. Но это был не её мальчик. Не тот нежный, робкий ребёнок, которого она когда‑то укачивала у груди и даже не тот самодовольный и ехидный подросток. Его фигура была натянута, как струна перед разрывом; лицо искажено такой яростью, что у Нарциссы кровь отхлынула от лица. У его ног лежала удивленная Беллатриса — её палочка лежала у противоположной стены. Нарцисса машинально захлопнула за собой дверь. Она сразу поняла: на комнату наложены заглушающие чары. — Не стоило тебе поднимать руку на меня и на тех, кто мне дорог, — произнёс Драко голосом, от которого у неё внутри всё заледенело. Этот голос… Он резанул её, как осколок льда. В нём не было ничего от её сына — ни тепла, ни колебаний, ни любви. Только сталь. Только тьма. — Щенок, — прошипела Беллатриса, и в тот же миг нога Драко опустилась на её лодыжку с такой силой, что раздался хруст костей. — Драко! — Нарцисса кинулась вперёд, пытаясь остановить сына. Он не обернулся. Всё его внимание было сосредоточено на Беллатрисе, которая извивалась на полу, пытаясь отползти, но его нога безжалостно прижимала её лодыжку к каменному полу. — Сынок, прошу, не делай этого! — она осторожно коснулась его плеча, вкладывая в это прикосновение всю любовь, всю мольбу, всю отчаянную надежду. Его спина напряглась — резко, почти судорожно. Это прикосновение не успокоило, а лишь усилило напряжение, словно она дотронулась до натянутой до предела тетивы. В этот миг Нарцисса осознала: он изменился. Тот, кто стоял перед ней, был чужим — холодным, беспощадным, одержимым какой‑то неведомой целью. Палочка в его руке дрогнула. Голубая вспышка. Крик Беллатрисы оборвался, её тело отлетело к стене и замерло в одной позе, словно кукла, брошенная капризным ребёнком. Нарцисса застыла, прижав ладонь к губам. В глазах стояли слёзы, но не от жалости к сестре — от ужаса перед тем, что только что произошло. Она смотрела на Беллатрису, и в голове крутились мрачные мысли: «Когда вернутся Пожиратели… когда явится Волан‑де‑Морт… и Беллатриса очнётся, то не простит. Она превратит их жизнь в ещё больший ад…» Драко повернулся к ней. Ярость в его глазах испарилась, сменившись ледяной сосредоточенностью. — У нас есть минут десять, максимум пятнадцать. Собери самое важное и ценное, что у тебя есть, и мы уходим, — его голос звучал ровно, без эмоций, словно у бездушного механизма. — Уходим? — она прижала руку к груди, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — Но как же отец… — Тебе дороже твой муж, из‑за которого ты и твой сын должны быть ЕГО рабами? Дороже, чем твой собственный сын, руки которого могут оказаться по локоть в крови? Каждое слово било, как удар. Потому что это была правда — жестокая, беспощадная, но истина, от которой нельзя укрыться. Родители должны защищать детей, а не обрекать их на бесконечные страдания. — Прости, что… — начала она, но голос дрогнул. — Мне некогда сейчас это выслушивать, — он резко схватил её за руку, потащив к двери. Его пальцы сжимали её запястье железной хваткой — не как сын, а как незнакомец, который не видит в ней матери, а лишь ещё одну деталь на пути к цели. — Сколько Пожирателей в доме? — спросил он, не оборачиваясь. — Сейчас двое, они где‑то на первом этаже, — она прижала палочку к себе, чувствуя, как дрожат пальцы. На пороге он остановился. Повернулся. И этот взгляд… Он пронзил её насквозь. В нём была боль — такая глубокая, такая невыносимая, что Нарцисса едва удержалась на ногах. Казалось, он держится за неё из последних сил, чтобы не сорваться, не упасть в бездну, куда уже наполовину погрузился. «Что случилось с тобой, сынок?» — мысленно кричала она, но вслух лишь прошептала: — Ты сделал это? — Нет времени, — оборвал он. — Ты сейчас поднимешься по лестнице на второй этаж. У тебя будет пять минут. Я буду ждать внизу. Он вывел её из гостиной, провёл по коридору, подвёл к лестнице. Она обернулась на него, сжимая палочку так, что костяшки побелели. Затем бросилась наверх. В комнате всё делалось на автомате: призвать сумку, вскрыть сейф за картиной, схватить деньги, драгоценности, зелья, всё, что могло пригодиться. Мысли путались, сердце рвалось из груди. Снизу донослись звуки борьбы — глухие удары, вскрики. Каждый звук пронзал её, как нож. Она бежала по коридору, молясь про себя, чтобы это не был крик её сына. Ступив на лестницу, она замерла. На полу лежало тело — неподвижное, распластанное. На миг ей показалось, что это Драко. Но он вышел из‑за угла — живой, бледный, но с той же холодной решимостью во взгляде. — Драко, ты… — голос сорвался. Он молча схватил её за запястье и потянул за собой, распахивая двери Малфой‑Мэнора. Вьюга обрушилась на них, словно живой хищник — колючая, слепящая, рвущая дыхание. Снежные вихри кружили вокруг, превращая мир в хаотичную смесь белого. Нарцисса, едва успевая переставлять ноги, вдруг заметила: мантия на Драко — не зимняя, а из кожи дракона, жёсткая. Почему она раньше не обратила внимания?.. Они брели по сугробам, каждый шаг давался с трудом, будто сама земля сопротивлялась их бегству. Ветер выл, забиваясь под мантию, снег слепил глаза, но Нарцисса упорно шла вперёд — лишь бы не отстать от фигуры впереди, от этого странного, чужого «Драко». — Я понимаю, что у тебя много вопросов, — его голос звучал ровно, но в нём сквозила странная усталость, — Ты получишь на них ответы, как только покинешь это место. Главное — делай так, как я скажу. Нарцисса смотрела ему в затылок, и сердце сжималось от недоброго предчувствия. Всё вокруг казалось нереальным: заснеженный пейзаж, зловещая тишина, этот холодный, бесстрастный тон… и мысль, от которой становилось по‑настоящему страшно: «Он больше не её милый мальчик». — Я боюсь… Не знаю, какая защита на воротах. Вдруг у нас не получится? — её голос дрогнул. Он остановился, не дойдя пары шагов до ворот. Повернулся. И тогда она увидела — улыбку. Не радостную, не тёплую, а ту, с которой смотрят в лицо неизбежному. Улыбку человека, принявшего свою судьбу. Нарцисса рванулась к нему, вцепилась в плечи: — Ещё не поздно, милый! Мы можем вернуться. Я сделаю всё, чтобы твоя жизнь стала лучше, я… Но он тут же убрал её руку, разворачивая ладонь вверх, вкладывая холодный металл медальона. — Это портключ. Он перенесёт тебя в безопасное место, где тебя уже ждут. — Почему ты говоришь так, словно прощаешься?! — её голос сорвался, слёзы текли по щекам, оставляя горячие следы на обмороженной коже. Его пальцы скользнули по её лицу, стирая слёзы, — прикосновение, от которого сердце разрывалось на части. — Я действительно слишком много прощаюсь… Но надеюсь, это последний раз. — Нет, я никуда не пойду без тебя! — она попыталась отступить, но он уже обхватил её, прижал к груди, волоча вперёд, к воротам. — Драко, прекрати!! Нарцисса почувствовала, как ослабевает хватка сына, и на миг ей показалось, будто земля уходит из‑под ног. Она подняла взгляд — и застыла. Кровь медленно стекала по его губам, капая на снег. Один глаз уже не был серебристо‑серым — он стал карим. Голос изменился, обрёл мягкие, женственные интонации: — Не успела… Черты лица плыли, как воск: острые скулы смягчались, линия подбородка становилась тоньше, платиновые волосы темнели, удлинялись, превращаясь в пепельно‑русые. Перед Нарциссой стояла девушка — измученная, окровавленная, но с несгибаемой решимостью во взгляде. — Вы… Мисс Грейнджер? — прошептала Нарцисса, и в этот миг всё встало на свои места. Палочка в руке «Драко» — не его. Походка. Взгляд. Всё это время… Гермиона слабо улыбнулась, смахнув кровь с лица: — Извините, если напугала вас. Голос её звучал тихо, но в нём не было ни капли раскаяния — лишь усталая твёрдость. — Но как?.. Как вы попали в дом? Вы же не Пожиратель и не Малфой… — слова вырывались из груди Нарциссы, словно она пыталась ухватиться за ниточку логики в этом безумном мире. — Вам всё расскажут, когда вы будете в безопасности, — Гермиона кивнула на ворота. — Когда я открою их, бегите. Не оглядывайтесь. Я задержу их, пока вы не воспользуетесь портключом. Нарцисса оглянулась. Только сейчас до неё дошло: они вдвоём. Совсем одни перед лицом надвигающейся бури. — Почему вы пришли за мной? — в голосе Нарциссы звучала не только тревога, но и отчаяние — она не могла понять, как эта хрупкая девушка может противостоять целой армии. — Я хочу помочь вашей семье… — Гермиона сжала палочку. — Но как вы одна остановите Пожирателей? Как уйдёте без портключа? — Нарцисса сжала медальон, чувствуя, как в груди разрастается восхищение и ужас перед этим безрассудным мужеством. Вот почему Драко когда‑то говорил о ней… — Всё будет хорошо. Не волнуйтесь обо мне. Главное — бегите. — Драко… он… — Он будет ждать вас в безопасном месте, — Нарцисса не могла перепутать эту интонацию в голосе девушки ни с чем другим, она говорила о нём с любовью. — Сейчас главное — вытащить вас отсюда. — Вы любите его, — тихо сказала Нарцисса. Гермиона прикрыла устало глаза, и её лицо на секунду озарилось нежной улыбкой. — Люблю. И его любовь помогала мне держаться, — улыбка сошла с её губ. — Я не хочу причинять ему боль, хотя именно это и сделала и ещё сделаю… но так будет лучше для него. Нарцисса смотрела на Гермиону, и душа её разрывалась. В этих юных, измученных чертах она видела не просто девушку — она видела жертву, добровольно ступившую на путь страдания. — Зачем? Зачем вы хотите погибнуть? — голос Нарциссы дрогнул. Гермиона не ответила сразу. Её взгляд устремился вдаль, за ворота, туда, где сгущались тени. Ветер трепал её волосы, снег оседал на плечах, но она стояла неподвижно, словно высеченная из камня. — Чтобы спасти дорогих мне людей от самой себя, — её голос звучал ровно, почти без эмоций, но в каждом слове таилась невероятная боль. — Если я этого не сделаю, то мир, каким я вижу его в моих снах, станет реальностью. А я этого не хочу. Поэтому я должна умереть. Эти слова ударили Нарциссу, как пощёчина. Она почувствовала, как внутри что‑то надломилось. И в этот миг Нарцисса ощутила острую, жгучую вину. Она столько лет не решалась просто уйти от Люциуса, чтобы обезопасить своего сына. А эта девушка, моложе её, была готова отдать свою жизнь, за мало знакомого ей человека. Гермиона резко шагнула вперёд и толкнула ворота. — Стой! — крик Нарциссы смешался с резкой обрушившейся метелью, которая застилала ей глаза. Гермиона резко повернулась к распахнутым воротам спиной, направляя палочку на появляющиеся чёрные всполохи трансгрессии десятка Пожирателей. Нарцисса замерла, не в силах оторвать взгляд. В этот миг Гермиона казалась не человеком, а воплощением самой судьбы — неумолимой, беспощадной, но прекрасной в своей жертвенности. Крик Гермионы — «Беги!» — вонзился в сознание Нарциссы, как клинок: полный ярости, отчаяния, ледяной решимости. Он ударил в лицо, заставил каждую жилку содрогнуться, каждую мышцу — подчиниться. И Нарцисса побежала. Снег цеплялся за мантию, ветер сек кожу, словно тысячи крошечных ножей. Она мчалась, почти не видя дороги: перед глазами — лишь размытые силуэты ворот, а за спиной — адское шипение, треск пламени, вопли. Вспышки заклинаний пролетали мимо, врезались в снег у ног, вздымали сугробы, будто взрывы. Нарцисса отбивалась на бегу — рефлекторно, слепо, пока не осознала: удары больше не достигают её. Она обернулась. Гермиона стояла у ворот — не человек, а символ. Щит. Оплот. Перед ней бушевало пламя: сперва хаотичное, рвущееся в небо, затем — обретающее форму. Оно сгущалось, извивалось, вытягивалось в чудовищную змею из чистого адского пламени. Её тело — сплетение языков пламени: чешуя из раскалённых углей, рёбра — изогнутые огненные дуги, глаза — два багровых провала, пылающих ненавистью. Из пасти вырывались сгустки огня, плотные, как расплавленный металл: они летели в толпу Пожирателей, прожигали мантии, кожу, кости. Воздух наполнился зловонным дымом, запахом сожжённой плоти — тошнотворным, едким, от которого слёзы застилали глаза. Хвост змеи обвивал Гермиону, словно пытаясь поглотить: то ли защитить, то ли пожрать ту, что повелевала этим чудовищем. Но девушка стояла неподвижно, прямо, с палочкой, вскинутой вперёд. Её лицо было скрыто капюшоном, но глаза… В них горел огонь — неукротимый, внутренний, не уступающий адскому пламени. — Грязнокровка! — голос Беллатрисы прорвался сквозь стоны и треск огня: резкий, как удар хлыста, насыщенный ненавистью до предела. Нарцисса увидела, как сестра выходит из строя Пожирателей. Её фигура — чёрный силуэт на фоне огненного хаоса, палочка поднята, глаза горят безумием. В этом взгляде не было ничего человеческого: только чистая, беспримесная ненависть, почти священная в своей ярости. — Беги! — крик Нарциссы сорвался с губ, рванулся вперёд, но Гермиона не шелохнулась. Пламя змеи вздымалось всё выше, извивалось, росло, словно отражая силу воли девушки. Оно поднималось к небу, превращая двор — в преисподнюю. Каждый изгиб тела чудовища, каждый всполох огня будто кричали: «Я здесь. Я — суд». И тогда Беллатриса взмахнула палочкой. Зелёный луч сорвался с её кончика — холодный, смертоносный, безупречный в своей простоте. Он пронзил огненные столпы, разрезал пламя, устремился прямо к груди Гермионы. — Нет!! — вопль Нарциссы растворился в злобном шипении змеи, в рёве огня, в хаосе. Последнее, что она увидела: зелёная вспышка, врезающаяся в пламя. Огонь охватил Гермиону целиком — не сжигая, а поглощая, превращая её в сияющий силуэт, в звезду, вспыхнувшую и тут же исчезнувшую в ослепительной вспышке. Мир почернел. В ушах звенели тысячи голосов — или это были её собственные мысли, её боль, её вина? Образы мелькали перед глазами: Гермиона, стоящая в пламени, как богиня возмездия; её спокойный взгляд, когда она говорила о любви к Драко; её рука, сжимающая палочку, несмотря на слабость и боль. «Она могла бы спастись. Могла бы отступить. Могла бы…» Но вместо этого — стояла. Сражалась. Пожертвовала. Трансгрессия швырнула Нарциссу в пустоту — в безвременье, где не было ни пространства, ни надежды, ни даже страха. Только эхо последнего крика Гермионы, только образ девушки в пламени, прекрасной и бесстрашной, как жертва, принесённая ради спасения других. Холод внезапно сменился теплом. Нарцисса ощутила на себе успокаивающие объятия — крепкие, но бережные. — Мадам Малфой, всё хорошо! Вы в безопасности! Она разлепила тяжёлые, словно налитые свинцом, веки. Перед ней, опустившись на колени, стоял Блейз Забини. Его тёмные глаза были полны тревоги, пальцы крепко, но осторожно держали её за плечи. — Вы не ранены? — прозвучал за его спиной девичий голос. Нарцисса повернула голову. За спиной Блейза, с бледным, заплаканным лицом, стояла Дафна Гринграсс. — А где Гермиона? — раздался хриплый голос. Теодор Нотт полулежал на диване, сжимая предплечье, его лицо было искажено болью и тревогой. Слёзы, которые Нарцисса пыталась сдержать, потекли по её щекам. Ком в горле разрастался, душил, не давал вдохнуть. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в пересохшем горле. Послышались медленные, неуверенные шаги по лестнице. Нарцисса обернулась — и сердце рухнуло в бездну. На верхней площадке, цепляясь за перила одной рукой, а второй прижимая ладонь к груди, стоял Драко. На нём была больничная пижама Хогвартса. Верхние пуговицы рубашки были не застёгнуты, из‑за чего Нарцисса увидела множество маленьких белых шрамов на его груди. Его лицо было мертвенно‑бледным, глаза — широко раскрытыми, полными ужаса и недоумения. Он озирался, словно не понимая, где находится, словно мир вокруг был чужим, нереальным. Взгляд метался по лицам присутствующих — Блейза, Дафны, Теодора — и наконец остановился на матери. — Мама… — его голос дрогнул. — Я не понимаю, что… Он снова судорожно обвёл глазами комнату. — Что мы делаем в доме Гермионы? Блейз мягко помог Нарциссе подняться на ноги, поддерживая её за плечи. Драко оторвался от перил и, шатаясь, спустился в гостиную, не отводя взгляда от матери. — Где Гермиона?— он хотел крикнуть, но из горла вырвался лишь сиплый хрип. Его взгляд метался от одного лица к другому — поникшие плечи Блейза, слёзы на щеках Дафны, бледное, напряжённое лицо Теодора. И наконец — мать, чьи глаза были полны невыплаканной боли. — Отвечайте, где она?! Нарцисса шагнула к сыну, высвободившись из рук Блейза. Она подошла к Драко, положила ладони на его плечи — холодные, дрожащие — и обняла его. Так, как обнимала в детстве: крепко, отчаянно, словно пытаясь защитить от всего мира, от правды, которая уже стояла за спиной и тянула ледяные пальцы к их сердцам. — Сынок, мне так жаль… Драко вцепился в её руки — слабо, беспомощно. Нарцисса чувствовала, как он дрожит, как ему не хватает сил даже на то, чтобы оттолкнуть её, чтобы закричать, чтобы не верить. — Это какой‑то дурацкий сон… — его голос срывался. — Она не могла сама… Он цеплялся за руки матери, как утопающий за соломинку, искал в ней опору, надежду, что всё ещё можно исправить. Нарцисса прижала его голову к своей груди, гладила по волосам, чувствуя, как её собственные слёзы обжигают кожу. За спиной она слышала сдавленные всхлипы Дафны, тяжёлое дыхание Теодора, молчаливую скорбь Блейза. — Прости меня, прости… — её голос дрожал. — Она пришла за мной… сказала бежать… а сама… — Нет… нет… я не верю… — прошептал Драко. Его ноги подкосились. Нарцисса, не отпуская сына, опустилась вместе с ним на пол, прижимая его к себе. И тогда из его груди вырвался крик — нечеловеческий, полный такой боли, что у всех в комнате сжались сердца. Этот крик эхом отразился от стен, проник в каждую щель, в каждую трещину их душ, оставляя там незаживающую рану.

***

Нарцисса закрыла за собой дверь спальни, и тихий щелчок замка словно отрезал её от мира — от боли, от страха, от реальности, в которой её сын теперь жил без надежды. Слёзы давно высохли на щеках, но внутри всё ещё бушевала буря — ледяная, безмолвная, разъедающая душу. Она оставила Драко только тогда, когда снотворное наконец взяло верх: его дыхание стало ровным, веки сомкнулись, а лицо, измученное и бледное, на миг обрело покой. Но Нарцисса знала — это лишь иллюзия. Боль вернётся, как только он проснётся. Тихо спустившись на первый этаж, Нарцисса ощутила на себе тяжесть чужих взглядов — словно невидимые руки пытались удержать её, не дать шагнуть дальше. В воздухе висела густая, почти осязаемая тревога, пропитанная страхом, виной и невысказанными словами. Блейз Забини поднялся с кресла. Его лицо, обычно насмешливо‑расслабленное, теперь было напряжённым, но сдержанным — будто он изо всех сил старался не дать эмоциям вырваться наружу. — Как он? — спросил он тихо, почти шёпотом. Нарцисса медленно покачала головой. Слова давались тяжело, будто каждое приходилось выдёргивать из глубины души, где всё давно превратилось в кровоточащую рану. — Сейчас спит. Но я не знаю, что делать дальше… Почему он в таком состоянии? Что за шрамы на его груди? Что с ним случилось? — Она запнулась, заметив изнеможённого Теодора Нотта, и поспешно поправилась: — Что случилось с вами? — Много чего, — опустил взгляд Тео. Его голос звучал безжизненно, как если бы все силы ушли на то, чтобы просто оставаться в сознании. И тут прозвучал голос — холодный, резкий, режущий тишину, словно нож: — Когда он поправится, вы все покинете страну, как и было запланировано. Этот голос она знала. Резко, почти рефлекторно, Нарцисса выхватила палочку из кармана платья и развернулась, направив её на фигуру у кухонной стойки. Её сердце колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. — Мадам Малфой, постойте! — Блейз шагнул вперёд, закрывая Каркарова собой. — Он Пожиратель! Что он тут делает?! — её голос дрожал от гнева и боли, но палочка не дрогнула. Она чувствовала, как в ней вскипает ярость — ярость матери, потерявшей контроль над судьбой своего ребёнка. — Точно такой же, как и твой сын, — спокойно ответил Каркаров, даже не шелохнувшись. Его голос был лишён эмоций, но в глазах читалась усталость — глубокая, всепоглощающая. — Пожалуйста, успокойтесь, — Дафна поднялась с дивана, где сидел ослабевший Теодор. Её голос звучал мягко, но твёрдо, как если бы она пыталась удержать рассыпающийся мир хотя бы силой своего голоса. — Давайте все сядем и поговорим о том, что произошло. Нарцисса вглядывалась в лицо Каркарова, пытаясь найти в нём хоть тень угрозы, но видела лишь опустошенность — такую же, как на лицах остальных. Это сбивало с толку. Где ненависть? Где злорадство? Только пустота и изнеможение. Медленно, словно каждое движение причиняло боль, она отошла к креслу и опустилась в него, положив палочку на колени. — Из того, что я понимаю… Мисс Грейнджер пожертвовала собой, чтобы избавить Драко от его участи, — её голос звучал глухо, будто доносился издалека. — Только действительно любящее сердце было способно на такой шаг… Блейз сел в кресло напротив, обвёл взглядом присутствующих. В его глазах читалась боль — не только за себя, но и за тех, кто уже не мог разделить с ними этот миг. — Они планировали сделать это вместе, — сказал он. — Проникнуть в Малфой‑Мэнор, чтобы спасти вас. Но… — Всё пошло не по плану, — закончил Тео, приподнимаясь на диване, чтобы принять сидящую позу. Дафна осторожно поддерживала его за плечи, словно боялась, что он рассыплется от малейшего прикосновения. — Ты как? Может, тебе пойти отдохнуть? — заботливо спросила Дафна, её голос дрогнул. — Нет, я должен рассказать… — Тео сжал кулаки, но даже это движение казалось ему непосильным. — Ведь это я виноват, что Гермиона погибла… Если бы я не согласился помочь ей и не принял метку, то этого всего не случилось… В его голосе звучала такая душевная боль, что у Нарциссы перехватило дыхание. Она видела, как он борется с собой — не только с физической слабостью, но и с грузом вины, который, казалось, вот‑вот раздавит его. — Метку? — спросила Нарцисса, чувствуя, как внутри всё сжимается. Тео задрал рукав рубашки. Нарцисса удивлённо уставилась на чёрную метку Волан‑де‑Морта — но та выглядела… искажённой. Череп и змея, некогда чёткие и зловещие, теперь были частично скрыты переплетением тонких линий. Присмотревшись, она поняла: это не просто линии. Это ветки дерева, которые, словно живое растение, проросли сквозь тёмную магию, пытаясь задушить её изнутри. — Я ничего не понимаю… Что за вторая метка? — Нарцисса перевела взгляд с метки на лица присутствующих, ища хоть каплю ясности, хоть намёк на объяснение. — Мадам Малфой, насколько я знаю, вы хороший легилимент, — тихо произнёс Тео. — Я хочу, чтобы вы сами всё увидели. — Я думаю, что в твоём состоянии это не… — начала она, но он перебил её: — Пожалуйста… Я хочу, чтобы вы увидели всё сами. Его глаза — полные отчаяния и решимости — заставили её замолчать. Она видела в них не просьбу, а мольбу. Мольбу человека, который больше не может нести этот груз в одиночку. Нарцисса медленно подняла руку, крепко держа палочку.

***

Несколько дней назад. Гостиная старост. Ночь после бала. Теодор Нотт стоял у окна, сжимая кулаки. Его взгляд скользил по заснеженному двору, но мысли были далеко. Драко метался по комнате, словно загнанный зверь. Его шаги эхом отдавались в напряжённой тишине, усиливая ощущение безысходности. — Драко, успокойся, Дамблдор… — попытался начать Тео, но был резко оборван. — Выставил меня за дверь как какого‑то щенка! — голос Драко сорвался на хриплый крик. Он резко остановился, развернувшись к друзьям, и в его глазах плескалась такая мука, что Тео невольно отступил на шаг. — Я же видел, что ей плохо, но всё равно потащил её на эти чёртовы танцы! Чем я думал?! Он рухнул на диван, уронил голову на руки, пальцы вцепились в волосы, будто пытаясь вырвать саму мысль, причиняющую боль. Блейз подошёл бесшумно, опустился рядом, положил руку на плечо друга. — Не вини себя, дружище. Он же сказал, что они с мадам Помфри позаботятся о ней. Но Драко не слушал. Он продолжал смотреть в пол, словно там, в тёмных разводах дерева, искал ответы на мучившие его вопросы. — Не могу, она в таком состоянии из-за меня. — В каком смысле из‑за тебя? — тихо спросил Тео. Драко медленно поднял голову. В его взгляде было столько вины, что даже Блейз невольно сглотнул. — Метка… Это проклятие на наших руках… Чтобы избавить нас от ЕГО влияния, нужна кровь. Её кровь. И очень много. Рука Теодора непроизвольно метнулась к предплечью. Он словно почувствовал, как чёрная змея на коже оживает, пульсирует, жалит изнутри будто ощущая опасность. Стыд накрыл его удушливой волной — стыд за то, что он так легко согласился на предложение Гермионы, даже не спросив, какой ценой это будет для неё. — Когда ты узнал? — прошептал Тео, отводя взгляд к окну. Снег за стеклом кружился всё яростнее, будто вторя буре внутри него. — Вчера ночью… — Драко откинулся на спинку дивана, прижал ко лбу сжатый кулак. — Надо было сказать ей ещё тогда… остановить… Но стоит ей только что‑то возразить мне — я как дурак соглашаюсь… Как дурак… Я не стану больше подвергать её опасности. Даже для спасения матери. Тишина опустилась на комнату, густая и липкая, как смола. Она заполняла каждый уголок, давила на виски, заставляла дышать чаще, будто воздуха становилось всё меньше. Тео сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо: — Я хочу снять метку. Но я, как и ты, не хочу подвергать Гермиону опасности… Поэтому… — Мы придумаем что‑нибудь другое. Вместе, — перебил Блейз, глядя на обоих. В его тёмных глазах вспыхнул решительный огонёк. Драко молчал. Лишь коротко кивнул, не поднимая глаз. В этом движении было всё: и боль, и бессилие, и отчаянная надежда. Камин окончательно погас, оставив комнату во власти холодного полумрака. Тени сгустились, будто хотели поглотить их, спрятать в своём безмолвном объятии.

***

Рассвет едва пробивался сквозь витражи Хогвартса — бледный, нездоровый свет, словно сама природа боялась полностью пробудиться в этот день. Коридоры хранили молчание, нарушаемое лишь эхом шагов Теодора Нотта — шагов человека, который уже сутки не смыкал глаз, но всё ещё не находил в себе сил остановиться. Он не спал всю ночь. Часы тянулись, как раскалённые нити, прожигая изнутри. Они с Блейзом покинули Драко лишь под утро, когда усталость стала физически ощутимой — тяжёлой, давящей массой, осевшей в костях. Но даже тогда сон не пришёл. В груди теплилась хрупкая надежда — тонкая, как паутинка, готовая разорваться от малейшего дуновения ветра. Надежда на то, что ещё не всё потеряно. Для него. Для его жизни с Дафной. Распрощавшись с Блейзом у лестницы в подземелье Слизерина, Тео бесцельно брёл по пустынным коридорам. Ему отчаянно хотелось увидеть Дафну — обнять её, почувствовать тепло её кожи, услышать голос, который мог бы развеять тьму в душе. Но он не мог. Метка - его проклятье. Мысль о том, чтобы отпустить её, ранила глубже любой раны: сказать, что всё было ошибкой, солгать, будто не любит… «Так будет лучше для неё», — повторял он про себя, но слова рассыпались пеплом на губах. Сам не заметив, он оказался на седьмом этаже — у дверей больничного крыла. «Что привело его сюда?» — подумал Тео, но ответа не нашёл. Они не были близки с Гермионой. И всё же она хотела помочь ему — без оглядки на прошлое, без условий. Ему просто нужно было знать: Всё ли с ней хорошо? Он не успел подойти к двери — она распахнулась. На пороге стояла Гермиона, одетая в красивое изумрудное платье. В руках — туфли. Сама — бледная, измождённая, но в глазах — несокрушимая решимость. Свет восходящего солнца падал на её лицо, подчёркивая тени под глазами, хрупкость силуэта. Она выглядела так, будто сама была тенью, готовой растаять. — Почему… — начал Тео, но не успел закончить. Она шагнула к нему — босиком по холодному каменному полу — и, не говоря ни слова, взяла его за руку. Её пальцы были ледяными, но хватка — железной. Она потянула его за собой, и он, словно заворожённый, последовал. Они дошли до середины коридора, когда Тео наконец очнулся. Резко остановился, вынудив её замереть. — Гермиона, что происходит? Драко сказал, что тебе плохо, а не прошло и пары часов, как я застаю тебя крадущейся из больничного крыла. Она не обернулась сразу. Плечи напряжены, дыхание рваное. Гермиона повернулась к нему лицом. Теперь она стояла так близко, что он мог разглядеть каждую тень на её лице, каждую каплю силы, которую она собирала по крупицам. — Мадам Помфри всё равно не сможет мне помочь, — её голос звучал ровно, но в нём таилась бездна. — Так какой смысл тратить последнее оставшееся у меня время на то, чтобы лежать в больничной койке? Эти слова ударили его, как молния. Он замер, не в силах пошевелиться. — Оставшееся время? — прошептал он, глядя на неё. Хрупкая, босая, в вечернем платье, которое казалось теперь траурным. Возможно, последнем платье, что она наденет. Гермиона прикрыла глаза. Он видел, как напряглась её челюсть, как тяжело она сглотнула. — Тео, не проси повторять меня дважды. Я не знаю, сколько у меня осталось времени. И я очень рада, что ты оказался сейчас здесь. Мне нужна помощь. Одна я не смогу это сделать. — Постой, я ничего не понимаю… Какая помощь? Что значит — не знаешь, сколько у тебя осталось времени? Она открыла глаза — разноцветные, пронзительные, но теперь в них была пустота, будто она уже смотрела куда‑то за грань этого мира. — Меня скоро не станет. И я хочу сделать то, что ещё могу. Выбрать то, как я хочу уйти — самостоятельно. Тео смотрел на неё, и вдруг всё встало на свои места. Странности этого года — её замкнутость, резкие перемены настроения, внезапные исчезновения. Теперь он видел это ясно: она боролась. Боролась с чем-то в одиночку. — Драко… он… — Тео запнулся, увидев боль, вспыхнувшую в её глазах. — Почему ты не сказала ему об этом? — Я думала, что я сильнее, — прошептала она, прижимая руку к груди. Пальцы вцепились в атласную ткань платья, будто пытались разодрать её, добраться до того, что терзало изнутри. — Что смогу справиться с тем, что внутри меня. Но мои силы заканчиваются… Тео знал это чувство. Знал, как никто другой. Его мать ушла слишком рано — магия не всесильна. Ни заклинания, ни зелья, ни самые мудрые колдомедики не могут остановить неизбежное. — Чем я могу помочь тебе? — тихо спросил он, отводя взгляд. — Мне нужно, чтобы ты помог мне проникнуть в Малфой‑Мэнор. Тео оглянулся. Коридоры пусты. Тишина давит на уши, будто сама реальность замерла в ожидании его ответа. Он снова посмотрел на неё — на девушку, которая стояла перед ним, зная, что дни её сочтены, но всё ещё готовая сражаться. — Ты сошла с ума? В твоём‑то состоянии? Не неси чушь, — он протянул руку, пытаясь взять её за ладонь. — Пошли. Тебе нужно вернуться в больничное крыло… Гермиона сжала виски пальцами, массируя их, будто пытаясь удержать мысли в голове. — Почему все думают, что я схожу с ума? Я уже и сама не раз так думала. Но сейчас я вижу всё намного яснее. Если я не сделаю что‑то решительное — пусть и сумасшедшее — после того, как меня не станет, всё, что было у меня в жизни, потеряет всякий смысл. — Её рука опустилась, взгляд стал ещё острее, ещё твёрже. — Прошу, не отказывай мне в моей последней просьбе. Тео закрыл глаза. Вдохнул. В голове эхом прозвучали слова Драко: «Но стоит ей только что‑то возразить мне — я как дурак соглашаюсь». Он знал, что не может отказать. Не ей. Не сейчас. Не в её последней просьбе. — Хорошо, — прошептал он. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

***

Тео никогда не переступал порог Визжащей хижины. Путь сюда — сквозь зловещую сень Гремучей ивы, по сырому тоннелю, где каждый шаг отдавался глухим эхом, — казался ему чем‑то из области страшных сказок. Но теперь он стоял здесь: в пыльной, пропитанной вековой тишиной комнате, где воздух был густым от запаха старой древесины и едва уловимого привкуса магии. Лучи бледного света пробивались сквозь щели в заколоченных окнах, вычерчивая наполу геометрические узоры. В их дрожащем свете Гермиона стояла на коленях, выводя на грязных досках замысловатые символы. Её палочка, испачканная алой кровью, двигалась с механической точностью. Тео следил за каждым движением, и сердце его билось так бешено, будто пыталось вырваться из груди, отбивая какой‑то только ему известный тревожный ритм. — Это самый ужасный план, который я слышал, — прошептал он, когда Гермиона поднялась на ноги, отряхивая грязь со своих джин. Он не стал спрашивать, видел ли её Драко в гостиной старост. Ответ был очевиден. — У меня нет времени что‑то менять, — твёрдо ответила Гермиона, переводя на него взгляд. — Даже если мне придётся идти на пролом через отряд Пожирателей, я сделаю это. Тео не отрывал от неё глаз. — Но почему‑то ты уверена, что ЕГО и основной массы Пожирателей в доме не будет? — Насколько я знаю историю всех узурпаторов, больше всего они не прощают предательство, — Гермиона бросила на него последний взгляд, затем развернулась и подошла к старому ветхому пианино. Его крышка служила ей временным столом, на котором лежали трубочки и пакеты, наполненные её кровью. — И что это значит? — нахмурившись, спросил Тео. — Диверсия. Это должно отвлечь на некоторое время ЕГО и ПСов. — Диверсия? Но как ты планируешь осуществить её? — Не я. Есть один человек, которому я могу довериться, — Гермиона развернулась к нему, держа в руках пакет с кровью и тонкую трубочку. — И кто же это? Не уж то кто‑то из Ордена? Губы Гермионы изогнулись — то ли в подобии улыбки, то ли в выражении отвращения. — Нет. Орден — последние, к кому бы я обратилась. А теперь — меньше слов. Ложись. Она направила всё ещё окровавленную палочку в сторону ветхой пыльной кровати с балдахином и взмахом очистила её от пыли. — Ты уверена… — начал Тео, но Гермиона перебила его. — Хочешь отказаться? Тео замер. В голове вихрем пронеслись мысли. Ещё несколько часов назад он стоял рядом с Драко и говорил, что не станет принимать помощь от Гермионы, узнав, чего ей это стоит. Но с другой стороны была Дафна — девушка, с которой он мечтал покинуть эту страну, начать всё с начала, вдали от войн и смертей. Подарить ей и себе счастливую жизнь, которой он был лишён. — Я… — Тео почувствовал, как ком отвращения подступает к горлу. — Тео, это только твой выбор и никто не сделает его за тебя, но готов ли ты навсегда остаться ЕГО марионеткой с единственной задачей: убить или быть убитым? Ты бы смог отнять у кого-то жизнь? Он уже думал об этом — способен ли он убить? — Нет, — тихо прошептал он. — Тогда тащи свою задницу на кровать. Он медленно подошёл к постели и лёг, глядя, как Гермиона склоняется над ним с сосредоточенным, почти отрешённым выражением лица. В её руках — пакет с тёмной красной жидкостью и тонкая игла. Гермиона аккуратно вставила иглу в вену на его предплечье. Тео едва сдержал дрожь, когда почувствовал холодное прикосновение металла. Тёмная красная жидкость потекла по трубке, неспешно перетекая в его вены. Затем Гермиона протянула к его другой руке стакан, наполненный такой же густой, почти чёрной жидкостью. Тео посмотрел на неё, на мгновение заколебался, но затем, не раздумывая, выпил всё до последней капли. Вкус был горьким, будто сама смерть оставила на языке свой след. — Когда ты очнёшься, то будешь свободен, — тихо произнесла Гермиона, убирая пустую ёмкость. В глазах Тео начало темнеть. Сознание медленно расплывалось, словно чернила в воде. Последнее, что он увидел, — лицо Гермионы, освещённое бледным лучом света, её взгляд, полный решимости и чего‑то ещё…чего он не смог определить. А потом — тьма.

***

Боль разрывала Тео на части — знакомая, выматывающая, будто когтистая лапа впивалась в каждый нерв. Он уже испытывал это в Малфой‑Мэноре: тьма сжимала горло, выдавливая из лёгких последний воздух, а в ушах стояло лишь змеиное шипение — то ли наяву, то ли в раскалывающемся сознании. Крик — единственное, на что он был способен. Беззвучный вопль в бездонной тьме, где не было времени. А потом — резкий вдох. Кислород ворвался в лёгкие, как ледяной поток, заставляя закашляться, содрогнуться всем телом. Тео почувствовал под ладонями твёрдую, шершавую поверхность дерева. Он с трудом разлепил глаза. Перед ним, стоя на коленях и тяжело дыша, была Гермиона. Её грудь вздымалась, пальцы впивались в собственную мантию, а в глазах читалась тревога — не за себя, а за него. — Ты… ты в порядке? — слова давались с трудом, но он не мог не спросить. Уголок её губ дрогнул, приподнялся в слабой, измученной улыбке. — Раз ты спрашиваешь меня об этом, значит, всё хорошо, — хрипло ответила она. Тео осознал, что лежит на холодном полу, вжимая ладони в дерево. С трудом приподнявшись на коленях, он заметил борозды на досках — следы его собственных ногтей, глубокие, будто он цеплялся за жизнь до последнего. — Всё получилось? Гермиона поднялась следом, твёрдо встала на ноги и посмотрела сверху вниз. В её взгляде была усталость, но и нечто большее. — Посмотри сам, — она кивнула на его предплечье. Тео перевёл взгляд на руку. Там, где прежде чернел зловещий символ — череп с бездонно‑пустыми глазами,внушавший ему ужас, — теперь был другой рисунок. Переплетение ветвей могучего дерева, чьи корни и сучья проросли сквозь впалые глазницы и тело змеи, словно живая броня, перекрывающая тёмную метку. Он осторожно прикоснулся к рисунку — и его прошибло током. Не болью, нет, а чем‑то иным: ощущением преграды,невидимой, но осязаемой стены между ним и тем, кто когда‑то поставил на него свою печать. — Что… — Это барьер, — пояснила Гермиона,собирая оставшиеся пакеты в бисерную сумочку. — Он не даёт тёмной метке и ЕМУ контролировать и следить за тобой. — Как это работает? — Тео не отрывал взгляда от рисунка, но уже не решался прикоснуться снова. — Если честно, и сама не знаю, — призналась она, не глядя на него. — То есть как не знаешь? — Тео упёрся руками в пол и сделал неимоверное усилие, чтобы подняться на ноги. Тело ныло, будто его пропустили через мясорубку, но он держался. — Вот так — не знаю. Главное, что работает. Иначе бы Каркарова давно нашли и убили, — она повернулась к нему, и в её глазах мелькнула тень чего‑то, похожего на гордость. — Каркаров? Бывшего директора Дурмстранга? — Предателя, которого так долго выслеживал Том, — Гермиона подошла к Тео и закинула его руку себе на шею, помогая ему направиться к выходу из комнаты. — Ты помогла ему? — он старался ненаваливаться всем телом на и без того уставшую Гермиону. — Да. Ещё летом. Он был первым. — Первым? То есть не единственным? — Не единственным, — слегка улыбнувшись, ответила она. — То есть у тебя есть свой личный отряд из переметнувшихся Пожирателей? — удивился Тео. — Я никогда не задумывалась об этом. И их тяжело назвать отрядом. Просто люди, у которых не было иного выхода, — ответила Гермиона, вытаскивая его из тёмного тоннеля под Гремучей ивой. Они вышли на заснеженную опушку. Холодный ночной воздух, пропитанный запахом хвои и мороза, ударил в лицо. Гермиона накинула на Тео тёплую мантию, и он глубоко вдохнул, чувствуя, как ледяные потоки очищают лёгкие, возвращая ясность сознания. — Сколько часов я был в отключке? — Два дня, — ответила она, помогая ему идти в сторону Хогвартса. — Два дня? Дафна… она, наверное… — Не беспокойся. Я предупредила её, что с тобой всё хорошо. — Ты видела её? Гермиона молча кивнула. — И Драко тоже? Её долгое молчание сказало всё без слов. — Ты сказала ему? — Нет… Только о своём решении помочь тебе. Пришлось сказать, что, если не закончу ритуал, ты умрёшь. Ноги Тео приросли к земле. Он замер, не в силах сделать ещё шаг. Гермиона серьёзно посмотрела на него: — Успокойся, так нужно было. После её слов Тео почувствовал, как груз, давивший на плечи, медленно сползает. Он снова двинулся вперёд, поддерживаемый Гермионой, шаг за шагом приближаясь к тёмным очертаниям замка.

***

Но стоило им переступить порог замка, сердце Тео сжалось от ледяной тревоги. Холодный каменный вестибюль, обычно полный шума и движения, сейчас казался зловеще тихим — лишь эхо их шагов отдавалось в высоких сводах. И тут навстречу, словно вихрь, неслась Дафна. Её лицо было залито слезами, а глаза— широко раскрыты от страха и облегчения одновременно. Не говоря ни слова, она вырезалась в Тео, вцепилась в его мантию так отчаянно, что он едва устоял на ногах — лишь рука Гермионы, всё ещё поддерживавшая его, не дала ему упасть. — Милая, всё хорошо… — прошептал он,проводя ладонью по её вздрагивающим волосам. Дафна подняла лицо — но взгляд её был устремлён не на Тео, а на Гермиону. В глазах девушки плескалась вина, почти физическая боль. — Гермиона… я искала тебя… Я… Ты только не волнуйся… Он жив… Тео заметил, как Гермиона ещё сильнее побледнела — настолько, что даже морозный румянец не смог бы оживить её щёки. — Дафна, что случилось? — обнял девушку Тео, пытаясь уловить нить происходящего. — Поттер напал на Драко… — сквозь слёзы выдохнула Дафна. Гермиона резко отпустила плечо Тео. В одно мгновение она превратилась в размытое пятно — рванула вперёд, словно стрела, выпущенная из тугого лука, и исчезла в лабиринте коридоров, направляясь к лестнице. Тео покачнулся. Ноги едва держали его — лишь тепло ладони Дафны на его плече удерживало его в вертикальном положении. — Тео… — Всё хорошо. Он в больничном крыле? Дафна кивнула, судорожно вытирая слёзы. — Помоги мне, пожалуйста. Мне ещё тяжело стоять на ногах. Она кивнула, обхватила его за талию, и они медленно двинулись к лестнице. Тео невольно отметил контраст: сильная, несгибаемая рука Гермионы — даже в изнеможении она держала его твёрдо, словно стальной стержень. И нежная, утончённая рука Дафны — хрупкая, но отчаянно стремящаяся поддержать любимого. — Всё получилось? — спросила Дафна, уже помогая ему идти по коридору. Тео молча кивнул, заворачивая за угол. У дверей, прислонившись к стене, стоял Блейз. Он прикрыл глаза рукой, но при звуке шагов опустил её, увидев Тео и Дафну. — Тео, дружище, как я рад тебя видеть! — он оттолкнулся от стены, хлопнув друга по спине. — Как Драко? Блейз тяжело вздохнул. — Ему сильно досталось. Снейп спас его, но он всё ещё без сознания. — Гермиона там? — Да, влетела словно… Из больничного крыла донёсся резкий шум — звук разбитого стекла, приглушённые голоса. Тео посмотрел на Дафну, аккуратно отпустил её руку и шагнул к двери. Толкнув её, он оказался внутри. Первое, что бросилось в глаза — напряжённая спина Гермионы. Она стояла у кровати, на которой лежал бледный, неподвижный Драко. Напротив неё, с привычным отрешённым выражением, возвышался Снейп. Тео окинул взглядом помещение: несколько кроватей были перевернуты и сдвинуты вдальний угол, словно после яростной схватки. У ног Гермионы лежала её палочка. — Мисс Грейнджер, вам нужно успокоиться. Вы не в том состоянии… — увещевала мадам Помфри. В этот момент Тео почувствовал странное жжение на руке — метка под мантией словно нагревалась, пульсировала. Он никогда неиспытывал этого сам, но слышал от других Пожирателей: когда Тёмный Лорд в ярости, все его «псы» чувствуют это. Гермиона, словно оловянный солдатик, медленно потянулась за палочкой. Но Снейп резким движением отшвырнул её — она проскользнула по полу и остановилась у ботинок Тео. — Я не думаю, что это хорошая идея в вашем состоянии, мисс Грейнджер, — холодно произнес он. — Тогда… мне не нужна палочка, чтобы причинить боль, — хрипло ответила Гермиона. Резко развернувшись, она прошла мимо Тео, не замечая его, и вышла из больничного крыла. Тео задержал взгляд на бледном лице Драко. Мадам Помфри вернулась к работе — аккуратно обрабатывала десяток белых шрамов на его груди. — Мистер Нотт, надеюсь, вам лучше? — раздался голос Снейпа. Тео машинально поправил мантию на руке. — Да, спасибо, профессор. — Тогда не могли бы вы отдать палочку мисс Грейнджер, когда увидите её? Тео наклонился — головокружение на мгновение затуманило зрение, но он поднял палочку. — Конечно, профессор.

***

— Как он? — тихо спросила Дафна, когда Тео вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь. — Хуже, чем я думал, — выдохнул он, облокотившись рукой о шершавую каменную стену. Ноги едва держали его, мир плыл перед глазами. Дафна тут же оказалась рядом — её прохладная ладонь легла на его щёку: — У тебя жар. — Тебе надо прилечь. Пойдём в гостиную, — предложил Блейз, ловко закинув руку Тео себе на плечо. — Нет, нужно найти Гермиону, пока она не наделала глупостей, — покачал головой Тео. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Блейз. — Метка… Она жжёт. Гермиона очень зла, я думаю… Его слова оборвал резкий хлопок — в воздухе материализовался домовой эльф Пэнни. — Мистер Нотт, вам плохо? — её большие глаза наполнились тревогой. Тео с усилием сбросил руку с плеча Блейза, выдавив слабую улыбку: — Нет, всё хорошо. Но я могу попросить тебя об одолжении? Не могла бы ты перенести нас ко входу в гостиную Гриффиндора? Это очень важно. Пэнни явно удивилась столь тёплому обращению слизеринца. — Конечно, — тихо ответила она. Эльфийка подошла к троице, коснулась их — и в следующее мгновение Дафна, Тео и Блейз оказались у портрета Полной Дамы. Дверь как раз только распахнулась под напором гриффиндорки : внутрь стремительно вошла Гермиона. В гостиной на диване, понурив голову, сидел Поттер. Рядом с ним — Джинни, мягко гладящая его по плечу. Рон Уизли нервно расхаживал перед ними. Увидев Гермиону, Гарри резко поднялся. В его взгляде читалась вина: — Гермиона, я не хотел… Это вышло спонтанно… Она не ответила. Её рука сжалась в кулак и молниеносно взметнулась вверх — удар пришёлся Гарри в скулу. Губа лопнула, кровь брызнула на подбородок. Парень повалился к её ногам. — Гермиона, что ты творишь?! — Рон рванул к ней, схватил за плечи, оттаскивая от Гарри, которому уже помогала подняться Джинни. — Убери от неё руки, — осипшим голосом произнёс Тео, опираясь на проём портрета. Он шагнул внутрь, Дафна поддерживала его с другой стороны. — Что вы тут забыли, змеи? Проваливайте отсюда! — Рон отпустил Гермиону и развернулся к непрошеным гостям. — Успокойся, Уизли. Это в твоих же интересах. Гермиона слишком зла — неприкасайся к ней, — спокойно ответил Тео, изо всех сил стараясь не рухнуть на пол. — Не тебе решать, что и как мне делать, утырок! — выплюнул Рон, приближаясь к Нотту. Блейз мгновенно встал между ними, закрывая Тео. На его лице расцвела наигранная улыбка: — А то что? Сделаешь с нами то же, что Поттер с нашим другом? Рон не успел ответить. — Хватит! — резкий крик Джинни разорвал напряжённую тишину. Она переводила взгляд с Гермионы на Гарри и обратно. — Нам всем нужно успокоиться, иначе ничем хорошим это не закончится. Тишина обрушилась на гостиную Гриффиндора. Все взгляды были прикованы к напряжённой спине Гермионы и Гарри, вытирающему кровь с разбитой губы. — Гермиона… — тихо начал Гарри. — Я понимаю, тобой сейчас движет злость. Как и мной, когда я… Прости, я заслужил это. Гермиона не проронила ни слова, шагнув вперёд. — Поттер, это не работает, — тяжело дыша, произнёс Тео, сжимая предплечье другой рукой до боли. — Скажи правду! — Заткнись! Тебе что, лучше знать, что Гарри нужно сказать своей подруге?! — взорвался Рон, бросив на Тео испепеляющий взгляд. Джинни встала между Гермионой и Гарри: — Гермиона, успокойся. Давай присядем и обо всём поговорим… Гермиона посмотрела на неё, как на досадное препятствие. Из её рта вырвалось шипение — Джинни резко замолчала, вздрогнув. — Я хотел этого, ясно?! — вдруг выкрикнул Гарри, привлекая всеобщее внимание. — Что? — Джинни отступила, не сводя с него глаз. — Я хотел наказать Малфоя! Хотел причинить ему боль за все обиды, за все козни. За то, что он чуть не убил Кэтти. За то, что он делает с тобой, Гермиона! Он же пудрит тебе мозги — иначе бы ты не пошла с ним на бал! — Гермиона ходила на бал с Малфоем?! — Рон явно не мог поверить своим ушам, но его вопрос остался без ответа. — А ещё я виню Малфоя и его семью в том, что случилось с Сириусом! — закончил Гарри, тяжело дыша от накала эмоций. Гермиона одним шагом преодолела расстояние между ними. Все напряглись — и так же резко выдохнули, когда она прислонилась лбом к плечу Поттера. — Своими действиями мы делаем друг другу больно, Гарри. Даже если не хотим этого. Я рада, что ты сказал мне правду — такую, какая она есть, — тихо произнесла Гермиона.— Поэтому и я хочу быть честной с вами. Я покидаю Хогвартс. — Что?! — хором воскликнули Джинни, Гарри и Рон. — Что значит «ты покидаешь Хогвартс»? — Гарри схватил её за плечи, вглядываясь в глаза. — Я больше не могу оставаться здесь. Прости, что оставляю вас сейчас, но так будет лучше, — Гермиона отстранилась, но Рон тут же преградил ей путь. — Хватит недоговорок! Мне надоели твои секреты и тайны! Почему ты хочешь покинуть Хогвартс? Гермиона обвела взглядом их лица: злое — Рона, печальное — Джинни, непонимающее — Гарри. Затем перевела взгляд на слизеринцев, заметив в руке Тео свою палочку. — Верни палочку, — тихо попросила она. Тео передал её Блейзу — тот стоял ближе. Получив своё оружие, Гермиона поднесла палочку к груди и резким движением разрезала ткань рубашки, словно скальпелем. — Что ты делаешь?! — воскликнул Рон. Гермиона распахнула разрезанные полы, открывая всем вид на шрам — там, где прежде была татуировка. — Тогда, в Отделе тайн, я получила ранение,несовместимое с жизнью. Рон, когда ты перенёс меня в Хогвартс, у меня не просто остановилось дыхание — я умерла, — глядя ему в глаза, произнесла она. — Что?! Я не понимаю… — Рон перевёл взгляд на Гарри, но и тот выглядел таким же потерянным. — Меня воскресили. Вернули оттуда, откуда не возвращаются. Это изменило меня — изменило мою душу. Внутри меня тьма и чернота, которые не замолкают ни на секунду, не дают расслабиться. Я думала, что смогу жить как раньше, вернувшись в Хогвартс. Но я скоро потеряю себя — и этого не изменить, — с горькой улыбкой закончила Гермиона. — Я не верю! Это всё неправда! Ты не могла умереть! — Гарри схватил её за руки, слегка встряхнул. — Это всё посттравматический синдром! Куинни говорила, что даже у волшебников часто возникают депрессии на этом фоне — особенно когда они были на волосок от гибели! — Гарри, ты видишь мои глаза, мои волосы? Это никакой не посттравматический синдром, — ответила Гермиона. — А ещё — неконтролируемый выброс магии и эмоции, которые управляют мной. — Гермиона, а то, что ты говорила мне… это…— тихо начала Джинни. — Мне становится трудно контролировать тьму внутри меня. Сначала я думала, что это всё я… Когда убила Сивого, ворвавшегося в дом моих родителей, — посмотрела она на Джинни. — Ты убила Сивого?! — ошарашено выдохнул Рон. — И не только его. Но жажда убийства — это была не моя жажда, а тьмы. Чтобы не стать монстром, я должна… — Этого не может быть! Скажи, что это шутка!— Гарри всё ещё сжимал её руки. — Прости. Прости, что не сказала раньше. Но сейчас уже слишком поздно что‑либо изменить. Если кто‑то узнает о моём состоянии, вне стен Хогвартса, меня либо упекут в Азкабан, либо в Святое Мунго — в отделение для душевнобольных, — грустно улыбнулась Гермиона. Её внимание переключилось на еле стоящего на ногах Тео. — Блейз, Тео нужно отдохнуть. В кармане его мантии — зелье. Дай ему выпить его перед сном. Блейз закинул руку Тео на плечо. — Это всё… — голос Гарри дрогнул, — и что ты планируешь делать дальше? Почему Дамблдор не помог тебе? Его пальцы судорожно сжали ладонь Гермионы, будто это прикосновение могло удержать её рядом. В глазах — отчаяние, смешанное с немой мольбой: «Скажи, что это неправда». Гермиона медленно высвободила руку. Движения её были размеренными, — так человек готовится сделать шаг в бездну. Она подняла взгляд, и Гарри похолодел: в этих глазах больше небыло привычного света. Только тёмная бездна, в которой тонули все ответы. — У всех свои причины, Гарри, — её голос звучал тихо, но в нём ощущалась непоколебимая твёрдость, от которой по спине пробежал ледяной озноб. Она обвела взглядом комнату. Джинни замерла у окна, сжимая в руках край мантии. Рон стоял у камина, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Дафна, Тео и Блейз у двери — один едва держится на ногах, другой поддерживает его, но оба смотрят на неё с немым вопросом. — Я не хотела прощаться так, — продолжила Гермиона, и в этом признании прозвучала такая боль, что у Гарри сжалось сердце. — Но, думаю, другого выхода у меня не будет. Её пальцы незаметно скользнули в карман, нащупывая холодный металл портключа. — Берегите друг друга. Я вас очень сильно люблю. Слова повисли в воздухе, словно последние ноты погребального звона. Гарри сделал шаг вперёд, протянув руку: — Гермиона, постой… Но она уже отступала к портрету Полной Дамы. Деревянная рама начала медленно смыкаться. Тео, едва удерживаясь на ногах от слабости и жара, наблюдал за происходящим сквозь пелену тумана. Он видел, как Гермиона делает последний шаг назад. Как её пальцы сжимают крошечный предмет — портключ, едва различимый в полумраке. — Гермиона! — рванул вперёд Гарри, но его рука схватила лишь пустоту. В последний миг, когда проём почти закрылся, Гермиона подняла взгляд. Её глаза— теперь почти чёрные — встретились с глазами Тео. И в этом взгляде он прочёл то, для чего не нашлось слов. Вспышка ослепительно‑белого света разорвала сумрак гостиной. На долю секунды комната наполнилась призрачным сиянием, от которого по коже пробежали ледяные мурашки. А затем — пустота. Портрет закрылся с тихим щелчком. Тишина обрушилась на гостиную, тяжёлая и всепоглощающая. — Нет… — прошептал Гарри, его голос дрогнул, разбиваясь на осколки. — Нет! Он бросился к портрету, ударил кулаком по раме, словно мог пробить брешь в этой непроницаемой преграде. — Откройся! Откройся, чёрт тебя побери! Но Полная Дама лишь молча смотрела на него с портрета — бесстрастная,невозмутимая, как сама вечность. Джинни всхлипнула, прижимая ладони к губам. Её плечи содрогались, но слёз не было— только безмолвный крик в широко раскрытых глазах. Рон рухнул на колени. Его кулаки сжали край ковра, костяшки побелели от напряжения. — Почему… — голос его звучал глухо, почти неразличимо. — Почему она не сказала?.. Тео почувствовал, как Блейз крепче обхватил его за плечи. Мир плыл перед глазами, но он упрямо смотрел на портрет, будто надеялся,что это был лишь дурной сон. — Она больше не вернётся, — прошептал он, и эти слова, произнесённые вслух, стали окончательным приговором. Гарри медленно опустился на пол. Его пальцы коснулись разбитой губы. Он посмотрел на свои руки, затем — на друзей. — Я должен был… — начал он, но голос сорвался. — Я должен был понять, что с ней происходит, я должен был остановить её. Куда… куда она отправилась? Никто не ответил. В гостиной царила тишина, которую не нарушали ни слова, ни слёзы.Только тиканье старинных часов, отсчитывающих секунды новой реальности — реальности без Гермионы Грейнджер.

***

Нарцисса медленно вынырнула из вихря чужих воспоминаний — из памяти Тео, которая лишь на миг стала её собственной. Её бледное лицо, обычно столь невозмутимое, сейчас отражало глубокую тревогу. Она перевела взгляд на Тео — юноша лежал на диване, его кожа была почти прозрачной в тусклом свете заходящего зимнего солнца, а дыхание прерывистым, словно каждый вдох давался с усилием. — Извините… Слишком тяжело концентрироваться… — выдохнул он, с трудом выталкивая слова сквозь сдавленное горло. — Всё хорошо, я понимаю. Ты очень устал, — тихо, почти шёпотом, произнесла Нарцисса. Её голос, обычно холодный и властный, сейчас звучал непривычно мягко, почти матерински. — Но как вы оказались здесь? И вообще… где мы? В углу, облокотившись о кухонную стойку, стоял Каркаров. Его силуэт тонул в полумраке, но в глазах мерцал отблеск ламп — словно тлеющие угли. — Вы в доме Гермионы, — его голос прозвучал глухо, будто издалека. — В магловском мире. Пока это одно из самых защищённых мест… но и здесь оставаться небезопасно. Блейз, сидевший у противоположного конца стола, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы усталости. — На нас были сонные чары. Когда мы проснулись, то оказались в этом доме, — произнёс он, голос звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость. Тео, собрав последние силы, приподнялся на локте, но тут же снова опустился на подушки, Дафна поспешила помочь ему. — Я не знал… Она не говорила об этой части плана, — его слова были едва различимы, будто он говорил сквозь туман. — С помощью метки, которая связала нас, у неё не должно было возникнуть проблем войти под оборотным заклинанием в мой дом. Он не защищён так, как Малфой‑Мэнор… Воспользовавшись камином, она должна была попасть в ваш дом. А так как на руке Драко мы обнаружили её метку, войти в ваш дом не составило ей труда… — он замолчал, тяжело дыша, будто каждое слово вытягивало из него последние крохи энергии. Нарцисса приложила ладонь ко лбу, пальцы слегка дрожали. Она пыталась уложить в голове обрывки информации, связать их в единую картину — но всё казалось фрагментарным, хаотичным, как осколки разбитого зеркала. — Вот как… — её голос звучал отстранённо, будто она говорила сама с собой. — Сколько пережила эта бедная девочка… Смерть, воскрешение… — она сделала паузу, взгляд устремился в пустоту. — И я так и не поняла… про какую тьму она говорила? Что так мучило её? Её вопрос повис в воздухе, тяжёлый и безмолвный, словно камень, упавший в бездонную пропасть. Никто не ответил. Даже тени, казалось, замерли, боясь нарушить эту гнетущую тишину. В окне мерцали огни магловского города — далёкие, равнодушные и чужие для них.

***

Гермиона тихо вошла в гостиную старост. В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом луны, Драко сидел на диване — неподвижный, словно изваяние. Он ждал её. Ждал с того самого момента, как поднялся в больничное крыло и узнал от мадам Помфри, что мисс Грейнджер ушла рано утром. Его крики и возмущения — «Почему её отпустили?!» — разбивались о ледяное спокойствие целительницы: «У нас не больница. Мы не можем насильно удерживать пациента, если ему не нужна помощь». — Почему ты ушла из больничного крыла? Где ты была? — резко, почти грубо спросил Драко, едва заметив бледное лицо Гермионы. Она медленно подошла к дивану, опустилась рядом. Её движения были размеренными, будто каждое стоило ей невероятных усилий. — С Тео, — тихо ответила она. Драко ощутил острый укол — не то ревности, не то злобы. Опять она рисковала собой. Опять ставила чужие жизни выше своей. — Только не говори… — Да, — перебила она, глядя ему прямо в глаза. — Я готовлю его к ритуалу. Он резко вскочил, начал расхаживать по комнате, сжимая и разжимая кулаки. — Какого чёрта, Гермиона?! Я не хочу, слышишь, я не хочу, чтобы ты проводила ритуал с тёмной меткой — ни с моей, ни с Тео! Хватит! — Драко… — Я ничего не хочу слышать! — его голос звучал как удар хлыста. — С этого момента я хочу, чтобы ты перестала вмешиваться в мою жизнь! Это только мои проблемы, и решать их буду я, не ты! Мне не нужна твоя чёртова помощь, поняла?! Слова вылетали изо рта, обжигая его самого. Внутри он казнил себя за эту злость, за эти жестокие фразы. Но он знал: так будет лучше для неё. Гермиона не вздрогнула. Молча встала, шагнула к нему и крепко обняла, уткнувшись лицом в его грудь. — Драко, послушай, я… — Нет! — он резко оттолкнул её за плечи. Не хотел слышать оправданий. Не хотел снова поддаваться её настойчивости, её способности убеждать. — С меня хватит. Я больше не хочу видеть тебя в своей жизни! Мы слишком разные. У нас бы никогда не получилось… быть вместе. Её глаза потухли. Словно последний луч света угас в глубине зрачков. — Ты прав, — произнесла она так тихо, что он едва расслышал. — Что? — он замер, не веря своим ушам. — Ты прав. Но я уже начала ритуал с Тео, и его придётся закончить. Иначе он умрёт. А я думаю, ты этого не хотел бы, — добавила она, снова опускаясь на диван. — Я думал, что ты умнее, Грейнджер! Чёрт тебя подери, но какая же ты идиотка! — его голос сорвался на хрип. Он больше не мог стоять, не мог смотреть на её спокойствие, на её готовность жертвовать собой. Развернувшись, он вышел из гостиной старост. Портрет закрылся за его спиной, оставив его в тёмном коридоре Хогвартса — одинокого, опустошённого. — Слабак. Чёртов слабак! — прошептал он, схватившись за волосы, зажмурившись. В ушах зазвенело. Перед глазами запрыгали картинки: Два дня без неё. Ни в коридорах, ни в библиотеке, ни в гостиной старост. Надежда, робкая и болезненная, — увидеть её за ужином. Он переступает порог Большого зала… но вместо Гермионы — Кэтти, только что вернувшаяся из Святого Мунго. Она оживлено беседует с Поттером, и тот бросает на Драко взгляд, полный неприкрытой ненависти. Внутри всё сжимается. Он не должен быт здесь. Не имеет права. Ноги сами несут его прочь — по извилистым коридорам, мимо древних статуй и мерцающих факелов. Первый попавшийся туалет. Тишина. А потом — шаги. Поттер. Волшебная палочка, нацеленная прямо в грудь. Заклинания летят со всех сторон. Инстинкты берут верх: рука взлетает, отбивает удары, тело двигается словно само по себе. Но стоит ему на миг представить, что сказала бы Гермиона, увидев это… Резкая боль пронзает грудь. Мир меркнет. Где‑то вдалеке — голос Снейпа. А затем — пустота. И вдруг — ощущение, от которого замирает сердце. Она здесь. Он не видит её, не слышит, но чувствует всем существом: её присутствие окутывает его, как тёплый туман. Драко хочет, чтобы она осталась. Хочет услышать её голос, ощутить прикосновение её рук… И он чувствует. Сначала — тепло, медленно растекающеесяпо венам, словно жидкое золото. Потом — огонь. Нестерпимый, всепоглощающий. Боль концентрируется в предплечье, где пульсирует тёмная метка. Шипение змеи эхом отдаётся в сознании. Он не может кричать. Не может открыть глаза. Не может пошевелиться. Только лежит, безвольный, понимая: она делает это ради него. Когда боль отступает, по лицу стекает что‑то тёплое. Не дождь. Её слёзы. — Не знаю, простишь ли ты когда‑нибудь меня… — её голос доносится словно сквозь толщу воды. — Ты должен знать: это мой выбор, только мой. И ты был прав… Мы бы никогда не смогли быть вместе. Не в этой жизни, любовь моя. Драко распахнул глаза. Снова коридор Хогвартса. Тёмный, пустой, холодный. Он резко поворачивается к портрету гостиной старост, толкает его — и видит то, что уже произошло. Гермиона прижимается к его груди, а он сам — его собственные руки — отталкивают её, безжалостно, неумолимо. — Не отпускай её!!! — кричит он, бросаясь вперед. Но его пальцы проходят сквозь её образ, как сквозь дым. — НЕТ!!! В ушах снова звучат его собственные слова — жестокие, беспощадные: — Я думал, что ты умнее, Грейнджер! Чёрт тебя подери, но какая же ты идиотка! Облик Гермионы, сидящей на диване, начинает растворяться в воздухе. — Нет, нет, вернись ко мне, Гермиона!!! — он хватается за пустоту, словно пытаясь удержать ускользающую тень. — Вернись… — кашель вырывается из горла. Драко резко садится в кровати. Вокруг — её комната. Та самая, где они провели несколько летних дней, начиная с его дня рождения. Воздух пропитан её запахом — персика и пергамента. Он проводит рукой по лицу. Слёзы. Его? Её? Они смешались, стали одним целым. Воспоминания накатывают волной: выражение лица матери, друзей, его приступ беспомощности на полу её гостиной. — Этого не могло произойти… — прошептал Драко, убирая руку с лица. Взгляд упал на предплечье. Чёрные линии метки резко выделяются на бледной, почти прозрачной коже. Секунда. Сердце предательски сжалось, а затем заколотилось с бешеной силой, отдаваясь гулом в ушах. В висках застучало, перед глазами заплясали тёмные пятна. Драко резко сбросил одеяло. Головокружение нахлынуло волной, но он стиснул зубы, заставляя себя устоять. Быстрые, рваные движения — брюки, свитер с банкетки. Палочка в руку. Спустившись вниз по лестнице, где тусклый свет камина выхватывал из полумрака фигуры двух людей. В гостиной сидели только Нарцисса и Каркаров. Увидев сына, Нарцисса вскочила со стула: — Драко… Он не дал ей закончить. Шагнул ближе, взгляд— стальной, не терпящий возражений:
— Покажи мне свои воспоминания. — Драко, не думаю, что… — её голос дрогнул. — Покажи! — выкрикнул он, и в этом крике прозвучала вся его боль, вся его ярость, все отчаяние . — Милый, я понимаю твои чувства, но… — Она жива, — процедил он сквозь зубы, голос — ледяной, режущий. — Что… она не могла… — Нарцисса запнулась, в её взгляде — растерянность, страх, надежда. Драко рванул рукав рубашки, обнажая метку. Чёрные линии пульсировали, словно живое существо под кожей. — Она не потускнела! — его голос дрожал от напряжения. — Я помню… когда ЕГО не стало,метка на руке отца потускнела. Это значит,что она не погибла! Палочка в другой руке скрипнула — он сжимал её так сильно, что костяшки побелели. — И что дальше, мальчишка? — устало бросил Каркаров, его голос звучал как удар молота по наковальне. Драко метнул в него взгляд — полный ненависти, боли, безумия:
— Чёртов Пожиратель! Ты знал?! Ты знал и молчал?! Каркаров лишь вздохнул, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалась тяжесть прожитых лет, тяжесть знаний, которые лучше бы не знать:
— То, что метка не потускнела, ещё ни о чём не говорит. Мы можем ошибаться. — А если нет?! — Драко запнулся, и в этот миг перед ним разверзлась пропасть ужаса. — Тогда она… Он не смог закончить. Слова застряли в горле, как острые осколки стекла. — Как бы это ни звучало, — продолжил Каркаров, и его голос прозвучал тише, почти шёпотом, — я надеюсь, что Гермиона мертва. Драко скрипнул зубами, его пальцы сжали палочку до хруста. — Потому что, — Каркаров поднял взгляд, и в его глазах отразилась бездна, — Тогда бы она была свободна от всего того кошмара, который может испытать, находясь в руках Тома Реддла. Тишина обрушилась на гостиную, тяжёлая, удушающая. Камин тихо потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на стены. Нарцисса замерла, её рука потянулась к сыну, но остановилась в воздухе. Драко стоял, словно высеченный из камня. В его сознании крутились образы: Гермиона, её улыбка, её глаза, её голос. И рядом — тьма, беспросветная, всепоглощающая. Метка на предплечье пульсировала, словно крича: она жива. Но что ждёт её там, в этой тьме? — Нет, — прошептал он наконец, голос звучал глухо, но твёрдо. — Я найду её. Даже если весь мир рухнет. Я найду её.

***

Двери главного зала Малфой‑Мэнор распахнулись перед Северусом Снейпом с глухим, зловещим скрипом. Он переступил порог — и под ногой тут же раздался противный чавкающий звук. Тёмный пол был залит кровью. Факелы вспыхнули ярче, вырвав из сумрака картину, от которой даже у закалённого воина сжалось сердце. В центре зала, окутанная аурой нестерпимой тьмы, стояла фигура Волан‑де‑Морта. У его ног — искалеченные, разрубленные тела нескольких бывших Пожирателей. Между ними на коленях дрожала Беллатриса Лестрейндж. — Мой Лорд, вы вызывали, — Снейп склонил колено. Мантия и брюки мгновенно пропитались тёплой, липкой кровью. — Почему… — голос Волан‑де‑Морта дрогнул, в нём клокотала ярость, — как так вышло, Северус? — О чём вы, мой Лорд? — Снейп едва сдерживал дрожь в голосе. Зал наполнился тошнотворным смехом. — Ах, да, я и забыл, что ты присматриваешь за детишками в Хогвартсе и дальше своего носа ничего не замечаешь… или не хочешь замечать, — рука Волан‑де‑Морта взметнулась вверх. Алая вспышка угодила прямо в грудь Снейпа. Дикая боль пронзила его, выворачивая наизнанку. Он задыхался, чувствуя, как собственная кровь заполняет горло. Стук шагов по лужам крови эхом отдавался в ушах. Боль внезапно прекратилась. Снейп с трудом открыл глаза. — Где Драко, Северус? — прошипел Волан‑де‑Морт, наклоняясь над ним. Палочка уткнулась в грудь. — Я не… не знаю, мой Лорд, — задыхаясь, выдавил Снейп. — Я не видел его со вчерашнего вечера… — Предатели… Меня окружают одни предатели… — Нет, мой Лорд, я бы никогда… — Молчать! — кончик палочки вонзился в область сердца. — Я бы убил тебя сейчас, не раздумывая. Я не прощаю ошибок, а их у тебя было достаточно. Но ты ещё нужен мне — твои навыки целительства и зельеварения. Вставай и следуй за мной! Снейп поднялся, чувствуя, как после «Круциатуса» подрагивают руки. Волан‑де‑Морт направился к двери. Та распахнулась перед ним. — Чтобы к моему приходу тут всё было убрано. И у тебя несколько дней, чтобы найти, кто поднял бунт среди оборотней и Пожирателей. Иначе закончишь, как они, — прошипел он, обращаясь к Беллатрисе. — Да, мой Лорд, — проговорила она, не вставая с колен. Снейп последовал за Волан‑де‑Мортом на второй этаж. В коридоре он ощутил сильные магические вибрации. Они усилились у двери, защищённой мощнейшими чарами. Волан‑де‑Морт провёл кончиком палочки по поверхности — защита спала. Дверь открылась. Комната была залита светом свечей. Снейп собрал всю волю в кулак, чтобы не вздрогнуть при виде кровати, от которой исходил запах горелой плоти и волос. — Если она не выживет, я убью тебя в ту же секунду, — прошептал Волан‑де‑Морт. Снейп тяжело сглотнул. Возможно, Тёмный Лорд подумал, что от страха за свою жизнь. Но это было не так. Он медленно подошёл к кровати, поднял палочку. Вспыхнула диагностическая диаграмма — излишество: и без неё было ясно, насколько всё серьёзно. — Мой Лорд… Вы же видите, что… Резкий порыв воздуха — рука Волан‑де‑Морта сжала шею Снейпа. Он не мог вдохнуть. — Она не должна умереть, ты понял меня?!— зашипел Тёмный Лорд, теряя самообладание. — Я не знаю как! Но этого не должно было случиться. Это невозможно! Но в этой девчонке — часть моей души, докажи, что предан мне. Он резко отпустил руку. Снейп упал на колено. — Да, мой Лорд, — хрипло произнёс он, потирая шею. Волан‑де‑Морт не смотрел на него. Его взгляд был прикован к телу на кровати — к Гермионе. В этом взгляде читалось что‑то странное, почти человеческое: страх, ярость, отчаяние. «Часть его души…Как? Почему именно он? Не уж то…» — мысль пронзила сознание Снейпа, словно ледяной клинок. Он едва сдержал дрожь. Волан‑де‑Морт впился взглядом в тело девушки. Она бы умерла, если бы он не успел в последний момент вытащить её из центра адского пламени. Оставалась секунда до того, как «Авада» Лестрейндж поразит её грудь. Он услышал зов — зов своей души, исходящий от этой девчонки. Резко развернувшись, он вышел, захлопнув за собой дверь. Снейп встал, подошёл к кровати. Вспыхнул палочкой, аккуратно приподнял девушку в воздух, освобождая от мантии из драконьей чешуи — точнее, от того, что от неё осталось. Драконья чешуя — отличная защита от огня. Но только если ты не стоишь в центре адского пламени. Он не опустил Гермиону обратно на кровать. Обожжённые участки кожи не должны соприкасаться ни с чем. Снейп оценивал масштаб повреждений, и с каждым мгновением его уверенность таяла. Руки и ноги — кожа полностью отсутствовала. Лицо и часть волос, скрытые капюшоном, пострадали меньше. Но тело… Часть шкуры дракона словно слилась с её кожей, особенно в грудной области. Снейп достал из кармана мешок с зельями — он не расставался с ним ни на минуту. Закатал рукав мантии и приступил к работе. Сначала он обернул самые пострадавшие участки в восстанавливающее зелье. Оно обволокло раны бледно‑зелёным сиянием, но Снейп знал: новую кожу с имеющимися зельями он воссоздать не сможет. Затем начал медленно отделять куски сгоревшей плоти вместе с чешуёй дракона, проверяя критические показатели. Дойдя до грудной клетки, он вытер пот, стекающий по лицу, и начал медленно срезать палочкой плоть. Движения были точными, выверенными, но внутри него бушевала буря. «Зачем я это делаю?» — спросил он себя. Если он спасёт её, он сохранит жизнь части Волан‑де‑Морта. Того, кто отнял у него всё. Того, кого он ненавидел больше всего на свете. Но если он позволит ей умереть… Вдруг тело Гермионы содрогнулось в конвульсиях. Палочка в руках Снейпа замерла. Девушка начала задыхаться. Его лицо могло показаться спокойным, но душа раздиралась на части. На одной чаше — часть души Волан‑де‑Морта, которому он желал смерти, по ужасной случайности оказавшаяся в теле Гермионы. На другой — девушка, за чью жизнь он ,ещё полгода назад, так отчаянно боролся. Рука повисла вдоль тела. Может, он наконец сможет воссоединиться с Лили там, в загробном мире?