всё будет хорошо.

Прошла неделя с того дня, как Феликс перестал есть. Седьмой день начинался так же, как и предыдущие шесть. Будильник прозвенел, но он уже не спал — сон стал рваным, неглубоким. Тело казалось чужим: тяжёлым и одновременно пустым. Он медленно сел на кровати, прислушиваясь к дому. Из кухни доносились голоса родителей. Они снова кричали. Как всегда — друг на друга, на жизнь, на всё подряд. Но не на него. Феликс вышел, на автомате надел куртку и обувь. На столе стояла еда. Тарелка, кружка, крошки от вчерашнего вечера. Он даже не остановился. Никто не заметил. Никто не спросил. Дорога в школу тянулась бесконечно. Ноги подкашивались, в голове стоял туман, но он шёл — потому что идти было проще, чем думать. В школе всё шло по расписанию, будто его состояние не имело никакого значения. Одноклассники смеялись, обсуждали контрольные, толкались в коридорах. Кто-то задел его плечом нарочно. — Смотри, куда прёшь, — бросили вслед. Феликс не ответил. Сил не было даже на это. На уроках он сидел тихо, глядя в тетрадь. Ручка иногда выпадала из пальцев. Учителя делали замечания за рассеянность, за пустые страницы, за отсутствие интереса. Никто не видел, как у него темнеет в глазах, когда он резко встаёт. Никто не замечал, что он почти не дышит, лишь бы не выдать слабость. На перемене Хван Хенджин сел рядом. — Ты сегодня совсем плохой, — тихо сказал он, наклоняясь ближе. Феликс слабо усмехнулся. — Всегда был таким. Хенджин смотрел внимательно, слишком внимательно. — Ты вообще ешь? Феликс отвёл взгляд. — Не важно. Хенджин хотел что-то сказать, но прозвенел звонок. Разговор оборвался, как и все попытки докричаться до него за эту неделю. Обеденный перерыв Феликс провёл в библиотеке. Он сидел между стеллажами, чувствуя, как желудок сжимается, а тело дрожит от холода, хотя в помещении было тепло. Запах еды из столовой доходил даже сюда, но он терпел. Не потому, что был сильным. А потому что уже не видел разницы между болью физической и той, что жила внутри. После школы — снова дорога домой. Снова крики. — Ты где шлялся? — У тебя оценки опять ни о чём! — Сколько можно быть таким?! Феликс прошёл мимо, закрылся в комнате, сел на кровать. В голове стучало. Мир будто отдалялся, становился глухим, размытым. Он обхватил колени руками и уставился в стену. Прошла неделя. Он ждал, что кто-нибудь заметит. Спросит. Остановит. Но голодовка Феликса осталась невидимой. Как и он сам. Только сообщение на телефоне мигнуло в темноте: Хенджин: «Ты дома? Напиши мне. Пожалуйста.» Феликс долго смотрел на экран. Потом медленно набрал: «Я здесь.» И это было единственное доказательство того, что он всё ещё существует.