всё будет хорошо.

Утро началось с головокружения. Феликс стоял посреди ванной, держась рукой за раковину, пока мир переставал плыть. Он ждал, пока шум в ушах утихнет, считал вдохи — медленно, осторожно, будто любое резкое движение могло его сломать. Он посмотрел на весы. Долго не решался. Потом всё-таки шагнул. **59.4** Цифры светились холодно и равнодушно. Феликс не сразу понял, что чувствует. Ни радости, ни ужаса — только странную пустоту, будто это было не про него. Будто тело — просто оболочка, а он наблюдает со стороны. Неделя превратилась в большее. Голод стал фоном. Он больше не был резкой болью — скорее постоянным давлением, привычным, как шум за окном. Иногда казалось, что если он поест, то потеряет единственное, что ещё держит его в этом мире — ощущение контроля. На кухне родители снова кричали. Он слышал своё имя, но не в контексте заботы. Скорее как раздражение. — Вечно он где-то молчит! — С ним невозможно разговаривать! Феликс прошёл мимо. Запах еды ударил в нос, и на секунду его повело. Рука сама потянулась к столу — рефлекс, память, тело, которое всё ещё хотело жить. Он остановился. Сжал пальцы в кулак. Развернулся. Ушёл. В школе день тянулся мучительно медленно. Он почти не чувствовал ног, когда поднимался по лестнице. На уроках слова учителей превращались в гул. Тетрадь была открыта, но страницы оставались пустыми. Ручка дрожала в пальцах. — Феликс, ты вообще меня слышишь? — резкий голос вырвал его из тумана. Он поднял голову. — Да… простите. Класс засмеялся. Кто-то шепнул что-то ехидное. Он не разобрал — и был за это благодарен. На перемене он сел у окна. Солнце било в глаза, но не согревало. В какой-то момент перед ним поставили булочку — кто-то из одноклассников оставил после себя. Феликс уставился на неё, будто на что-то опасное. Мысль была пугающе простой: *если я съем — всё закончится*. Голод. Контроль. Его маленький, тихий протест. Рука дрогнула. Он почти коснулся упаковки. Сердце билось слишком быстро. В груди поднялась паника — не из-за голода, а из-за страха сорваться. Он резко встал, оттолкнув стул, и вышел из класса, оставив еду позади. В туалете он опёрся лбом о холодную плитку. Дышал тяжело. — Ты справляешься, — прошептал он себе. — Ещё немного. Он сам не знал, зачем. Для кого. Просто продолжал. Хван Хенджин поймал его после уроков. — Феликс, — сказал он тихо. — Ты меня пугаешь. Феликс выдавил слабую улыбку. — Не преувеличивай. Хенджин хотел возразить, но Феликс уже уходил. Он не мог позволить себе разговоры. Они требовали сил. А сил почти не осталось. Дома он рухнул на кровать, не снимая куртки. В комнате было тихо — слишком тихо. В голове звенело. Тело болело не конкретно — целиком, как будто он тащил на себе что-то неподъёмное. Прошла ещё одна ночь. Ещё один день без еды. Ещё один шаг к изнеможению. Никто ничего не замечал. Ни родители. Ни учителя. Ни одноклассники. И Феликс продолжал. Не потому что хотел исчезнуть. А потому что не знал, как иначе доказать, что ему больно. ---