Чонвон помнил.
Он помнил тот день так хорошо, как будто его вырезали и отпечатали раскаленным ножом на его теле.
Это началось не с оглушительных взрывов, не с истошной паники, не с воплей, раздирающих глотку на улицах – нет. Оно началось с мертвой, гнетущей тишины, такой, что барабанные перепонки зудели от её отсутствия.
Сначала экраны погасли, как глаза умирающего, один за другим, оставляя после себя лишь зловещую черноту. Потом связь оборвалась, словно кто-то перерезал горло всему миру разом. Города замерли, будто в предсмертной судороге, в коротком, липком от ужаса ожидании.
А за тишиной пришел он.
Хаос. Люди превратились в марионеток, дергающихся в конвульсиях, их глаза остекленели от отчаяния. Никто не понимал, что происходит, словно разум покинул их разом. Версии плодились, как гнилостные бактерии в мертвом теле, но все они тонули в захлестывающей панике: мутация вируса бешенства, биологическое оружие, гнев природы, восставшей против человечества… Бессмысленно. Никто не успел найти ответы, да и не было их.
Сначала был – шепот.
Потом – кадры, от которых кровь стыла в жилах, а желудок выворачивало наизнанку. Люди, корчащиеся в агонии, их тела – изуродованные, словно по ним прошелся мясницкий тесак. Тёмная, почти чёрная кровь, сочилась из них, словно гной из незаживающей раны, оставляя на асфальте зловещие, пульсирующие следы. Судороги, выламывающие конечности под неестественными углами, ломающие кости. И глаза… чёрные как бездна, голодные, нечеловеческие.
За первые две недели правительства рассыпались в прах, как карточные домики. Через месяц улицы стали живыми склепами. Через полгода от городов остались лишь костяки, по которым бродили мертвецы, одержимые неутолимым голодом.
Он помнил мать, всхлипывающую над телефоном, когда экстренные службы перестали отвечать. Помнил отца, заколачивающего двери, словно готовился держать осаду до последнего вздоха. И сестру, шепчущую ему слова о том, что всё будет хорошо, в то время как страх заставлял её голос дрожать, а руки сжимали его так крепко, словно она предчувствовала скорую разлуку.
А потом…
И за ними пришли.
Чонвон не помнит, как выжил той ночью. Он помнит только клокочущий хрип матери, заглушающий его собственный крик. Он помнит булькающие, утробные звуки, издаваемые отцом, словно его внутренности вырывали одна за другой. Звук влажного, отвратительного хруста, когда кости ломались с такой легкостью, словно были сделаны из сухого дерева. Чувство горячей, липкой крови, брызжущей ему на щеку, оставляя отпечаток, который он никогда не сможет смыть, даже если выскоблит свою кожу до костей.
Запах горячей крови, смешанный с запахом гнилого мяса. Звук ломающихся костей, похожий на треск ломающихся веток под ногами хищника.
Его спрятали в кладовке. Он забился в угол, прижимаясь к сырой стене, кулаки сжаты до боли, до крови, до полного бесчувствия. Он чувствовал их дыхание, горячее и зловонное, просачивающееся сквозь щели в двери. Слышал их голодные стоны, заставляющие кровь застывать в жилах. И знал, что они ищут его. И найдут.
Чонвон не помнит, как выбрался.
Дверь скрипнула, когда он открыл ее. Запах крови ударил в лицо. Тяжёлый, густой, застарелый. Он смешивался с чем-то ещё — тухлым мясом, гниением, разложением. Чонвон сделал шаг вперёд, и что-то хрустнуло под ногами.
Осколки. Бабушкин чайник. Тот самый, из которого мама всегда наливала чай по вечерам. Теперь он был разбит, растоптан. И не только он.
Папа. Лежал у стены. Голова запрокинута, рот приоткрыт, из уголка текла засохшая кровь. Глаза пустые, стеклянные, уставились в потолок. Живот разорван — что-то вывалилось наружу, кишки растянулись по полу, как выброшенные узлы.
Мама. Она сидела на коленях, привалившись к дивану. Пальцы всё ещё вцеплены в окровавленный кухонный нож. Её шея была вывернута под неестественным углом, рот приоткрыт в последнем беззвучном крике.
И…
Сестра.
Чонвон застыл.
Она была здесь. Старшая сестра, та, что всегда защищала его, всегда прикрывала, когда он влипал в неприятности, даже сейчас была подле него, будто загораживала дверь кладовки от монстров.
А теперь… Она лежала на полу, распластавшись, как сломанная кукла. Грудь вспорота, грудная клетка разломана, словно её разорвали голыми руками. Волосы спутаны и пропитаны кровью, лицо обезображено.
Он не дышал. Не мог дышать. Что-то тёмное скреблось в груди, словно когти по стеклу.
— Нет… — сорвалось с его губ. Тихий звук.Почти беззвучный. Но воздух дрогнул. Шорох.
Чонвон вздрогнул.
Его сестра шевельнулась.Рывком. Судорожно, как марионетка на сломанных нитях. Голова медленно повернулась в его сторону. Мёртвые, мутные глаза уставились прямо на него.
Рот приоткрылся.
— Брат…
Голос. Но это не был её голос. Это было… что-то другое – незнакомое.
Папа начал подниматься. Мама дёрнулась. Они все…
Чонвон отпрянул. Сердце колотилось, как загнанный зверь.
И тогда он побежал.
Рванулся прочь, спотыкаясь, не чувствуя ног.
Чонвон не помнит, как выбежал тогда. Как мчался по улицам, наполненным дымом, криками, звуками рвущегося мяса.
Он помнит только холод. Помнит руки, дрожащие от шока. Помнит, как день сменился закатом, а он сидел в заброшенном здании, глядя в темноту. Только когда над горизонтом занялся серый, пустой рассвет, он позволил себе разрыдаться, зажав трясущимися пальцами рот, чтобы никто не услышал.
Но даже тогда, он уже понимал:
Что никакие слёзы не смогут смыть кровь, въевшуюся в его ладони.
Первые дни после катастрофы слились в один бесконечный день. Глухая тишина улиц, нарушаемая лишь хрустом битого стекла под его ногами. Запертые двери, за которыми кто-то ещё дышал, ещё боролся, ещё надеялся.
Чонвон бродил по опустевшим магазинам, наполняя рюкзак чем попало — чипсами, газировкой, конфетами. Подростковая привычка взяла верх над инстинктом выживания. Он не подумал о тушёнке, о крупах, о воде. Он просто хватал то, что было знакомым. То, что раньше делало его жизнь нормальной.
Он прятался в квартирах, громоздил мебель у дверей, прислушивался к каждому скрипу. Однажды, обезумев от тишины, включил найденный плеер — и едва не поплатился за это жизнью. Музыка, казавшаяся спасением, стала смертным приговором. Скребущиеся в дверь когти, глухие удары о стену, приглушённые рычания с другой стороны. Он лежал под кроватью, вжавшись в пол, не дыша, пока звук шагов не затих.
Чонвон никогда не забудет тот день, когда нашёл старый семейный магазин.
Когда он наткнулся на него, внутри ещё пахло жизнью.
Полки стояли нетронутыми, тёплый свет заходящего солнца пробивался сквозь разбитые окна, играя на упаковках еды, которую никто больше не хотел или не мог купить.
Сначала он даже не заметил её.
За прилавком сидела девушка. Молодая. Лет двадцать, не больше. Руки нежно, почти бережно, обнимали округлившийся живот под лёгким платьем. Её карие глаза, смотрели прямо на него - приветливо, а губы растянулись в призрачной, нелепой улыбке — такой, какой улыбаются кассиры в последние минуты смены, прежде чем пожелать хорошего дня.
Ее горло было разорвано до самых позвонков.
Огромная рваная дыра, чёрная в полумраке, зияющая пустотой. Из разорванной трахеи торчали рваные хрящи, осколки вен тонкими нитями сплетались с прядями её волос.
И всё же она улыбалась.
В голове Чонвона будто что-то переклинило. Звук сорванного дыхания, удушливый комок в горле и его тело дрогнуло, отступая, отшатываясь, наталкиваясь на полку позади
Банка с тушёнкой упала на пол с глухим звуком.
Девушка не шелохнулась.
И тогда Чонвона вырвало. Желчь жгло горло, выбрасывая наружу всё — его слабость, его страх, его последние остатки веры в то, что этот мир ещё можно спасти.
В тот раз он не смог взять ни кусочка в карманы своих брюк.
Потому что еда в этом месте больше не казалась едой.
Постепенно страх перестал заслонять здравый смысл. Чонвон научился двигаться бесшумно, вслушиваться в окружающий мир, экономить воду, замечать просрочку на продуктах.
Так со временем, в его душе что-то и сломалось.
Сначала — непонимание.
Потом — апатия.
А затем — холодная, обжигающая решимость.
Он принял многое, – Теперь он даже не вздрагивал, слыша предсмертные крики где-то вдалеке. Теперь, увидев труп, он не отводил взгляд.
Потому что он больше не считал их людьми.
Потому что этот мир давно похоронил человечность.
За гранью его жизни.
Чонвон быстро потерял вкус еды. Она больше не приносила удовольствия, была лишь топливом для его тела. Он перестал ощущать холод, жару, смену времени суток. Всё это не имело значения.
Но он всё ещё мог слышать тишину.
Тишина была хуже всего.
Когда город погружался в мёртвую, вязкую пустоту, когда вдалеке даже ветер не шевелил обрывки старых газет, когда улицы стояли слишком тихо – тогда приходил настоящий страх.
Потому что это означало, что они рядом.
Потрошители двигались тихо.
И, возможно, прямо сейчас они уже дышали ему в спину.
Порог 1: Вектор
– Чонвон! Чонвон, твою мать, отзовись!
Хриплый, отчаянный шепот пробился сквозь туман его воспоминаний, как лезвие, рассекая реальность. Он замер, сжимая в ладони холодный кусок арматуры, но голос был знаком.
Хёнджин.
Один из немногих, кто еще дышал, кто не превратился в ходячую пародию на человека, ведомую лишь голодом.
Один из немногих, кто ещё не стал живым кормом.
Чонвон медленно выглянул из-за стены, чувствуя, как ледяной воздух скользит по позвоночнику. В мутном свете костров Хёнджин выглядел как живой мертвец: лицо в разводах запекшейся крови, на губах застывшая дрожь. Руки – истерзанные, словно их драли когтями, в старых шрамах, из которых сейчас медленно сочилась густая, смоляная жидкость. В одной руке он держал топор, на окровавленном лезвии мерзко блестели влажные обрывки… чего-то...
Чего-то, что когда-то было человеком.
— Здесь я. Что случилось?
Хёнджин сглотнул, с трудом отрывая взгляд от разрушенного дома напротив. Там, в зияющей черноте выбитых окон, что-то копошилось, издавая хлюпающие, утробные звуки.
— Их пятеро... – он проговорил глухо, едва справляясь с дрожью, и судорожно провёл рукой по лицу, размазывая кровь. – Они… жрут. Боже…
Чонвон не дрогнул, но пальцы сильнее сжались вокруг арматуры.
— Кого?
Он молча смотрел, ожидая продолжения.
Хёнджин зажмурился, словно пытаясь вырвать из памяти увиденное, но кошмар лишь крепче впивался в его сознание, разрывая голову изнутри.
— Ребенка, Чонвон, – голос его сорвался, превратившись в хриплый стон. – Они жрут ребенка.
Он молча смотрел в пустоту, пытаясь унять нарастающую тошноту, пока не почувствовал, как желудок болезненно скручивается, выбрасывая к горлу горячую, кислую желчь. Хёнджин резко отвернулся и сплюнул на грязную землю, дрожа всем телом в тщетной попытке избавиться от отвратительного привкуса во рту.
Тишина.
Чонвон медленно сжал кулаки, чувствуя, как под кожей пульсируют вены. В глазах темнело от ярости.
Он видел смерти. Он был свидетелем каннибализма, когда люди рвали друг друга зубами за гнилой кусок плоти. Как плачущая мать сама разрывала свое дитя, потому что голод пересиливал любовь. Видел, как мужчина ломал шею собственному сыну, потому что тот слишком громко плакал. Видел, как женщины смеялись, пока надсмотрщики вскрывали еще живого человека – потому что иначе мясо начнет тухнуть.
Но это…
Чонвон прикрыл глаза, ощущая, как по телу разливается ледяная ярость. Кожа на кулаках натянулась, побелела, едва не лопаясь от напряжения.
— Коктейль Молотова есть?
Слова прозвучали как приговор. Хёнджин резко обернулся к нему, в глазах на секунду плеснулось ошеломление.
— Ты совсем ебанулся?! Их пятеро! Пятеро, Чонвон! Ты же знаешь, какие они! Это поглотители, дурень! Ты просто кусок мяса для них!
Но Чонвон, казалось, не слышал.
— Знаю, – ответил ровно, извлекая из-за пояса заточенный кусок арматуры. Лезвие было кривым, но оно входило в плоть, как нож в теплое масло. — Но я больше не могу прятаться здесь. Если не будем убивать, мы станем их следующим мясом.
Он шагнул вперед, но парень вцепился в его локоть намертво.
– Слушай меня сюда! – голос Хёнджина под конец дрогнул. – Я не против убивать, Чонвон! Мы убиваем с тобой каждый чертов день, чтобы выжить! Но, если ты сейчас полезешь туда один – тебя разорвут на куски без сомнений. Даже если ты успеешь забрать с собой парочку на тот свет – ты сдохнешь! И я тоже сдохну, если пойду за тобой, тупица! Это, блять, чертовое самоубийство!
Чонвон лишь холодно посмотрел на него.
– Ты прав. Мы оба можем сдохнуть.
Хёнджин сжал его плечо до боли, в глазах лишь отчаяние.
– Так какого черта ты тогда лезешь туда?! Зачем?
Чонвон молча посмотрел на разрушенный дом, где в провалах окон маячили неясные, зловещие тени.
– Потому что если мы не убьем их сегодня… завтра они убьют кого-то еще. Может быть, кого-то еще меньше. Может...кого-то из наших. Ты понимаешь,
хён?
Хенджин закрыл глаза, чувствуя, как по спине пробегает липкий пот. Тяжело выругавшись сквозь зубы, он открыл глаза и увидел в лице Чонвона лишь отражение собственной обреченности.
Медленно, словно отрывая от себя часть, он отпустил сжатое плечо Чонвона.
— Ты же понимаешь, что мы можем не вернуться?
– Мы никогда не возвращаемся по-настоящему, – он едва заметно улыбнулся краешком губ, улыбкой, полной цинизма.
–
Хён, я не заставляю тебя идти за мной. Ты можешь возвращаться в укрытие. Я... я попробую справиться один.
Хёнджин сглотнул ком, застрявший в горле, но Чонвон уже развернулся, пересекая залитую лунным светом улицу. Его фигура быстро растворялась в тенях, сливаясь с тьмой, окутавшей переулки.
Хенджин колебался лишь секунду, в голове промелькнула мольба о прощении, обращенная ко всем богам, которых он когда-либо знал.
– Черт...
Он сплюнул на землю.
И последовал за ним.
Запах в доме ударил в лицо, как вспышка.
Гнилое мясо, кровь, кал – все смешалось.
Пол исчез под слоем костей, обглоданных добела, и мерзкой каши из внутренностей. Казалось, здесь пировали не люди, а стая гиен, оставив после себя лишь жалкие объедки. Вязкая, темная жижа хлюпала под ногами, обещая омерзительные ощущения с каждым шагом.
Хёнджин задохнулся, тщетно пытаясь закрыть нос рукавом.
– Господи... Это даже хуже, чем в прошлый раз, – прошептал он, ощущая, как желудок подступает к горлу. Кости под его ногами ломались с сухим хрустом, словно давили скорлупу грецкого ореха, но в голове пульсировала мысль, что это были останки недавних жильцов этого проклятого дома.
Чонвон ничего не ответил, лишь прищурился.
В дальнем углу, среди развороченного мусора, что-то шевельнулось.
Сначала он заметил только руки. Тонкие детские руки, разорванные в суставах, с застывшей крошечной ладошкой. Дальше — лицо. Или то, что от него осталось. Маленькие круглые глаза, широко раскрытые, полные ужаса. Рот — открытый, в последнем крике, который так и не сорвался с его губ.
А вокруг — они.
Пятеро.
Голодные? Нет. Они насытились сполна.
И сейчас твари не ели. Они смаковали. С видом гурманов, наслаждающихся изысканным деликатесом. Пальцы, превратившиеся в когти, лениво подцепляли куски плоти, зубы впивались в жилы, вытягивая их медленно, с мучительным наслаждением. Звуки их трапезы – хлюпанье, чавканье, влажное причмокивание – проникали под кожу, вызывая ледяной озноб.
Чонвон почувствовал, как его бьет крупная дрожь. Его тошнило не только от вони, но и от зрелища – от извращенной, животной радости, которую эти твари испытывали, оскверняя человеческое тело.
Один из них, с волосами, слипшимися от чужих мозгов и крови, медленно повернул голову в их сторону. Черные, как провалы, безликие глаза впились прямо в Чонвона. Волна ледяного ужаса прокатилась по телу. Незрячие?
Воцарилась тишина. Зловещая, гнетущая, предшествующая.
И затем – истошный, нечеловеческий вопль.
— Дерьмо, дерьмо, дерьмо… — прохрипел Хёнджин, делая шаг назад.
Первый, как по команде, бросился на них, но не успел добежать. Арматура вошла в глазницу, хрустя орбитой, и Чонвон резко дернул в сторону — серое вещество вытекло вместе с гнилой черной жидкостью.
Второй прыгнул следом, но топор Хёнджина обрушился на него, рассекая ключицу, ломая кости, словно сухие ветки. Из развороченной раны с чавкающим звуком выпали куски легкого, размером с кулак.
Третий взревел, отшвырнув ногой мертвое тело ребенка, как мусор. Чонвон бросился на него, вонзая арматуру в горло, проворачивая её до хруста. Гортань разорвалась, кровь хлынула фонтаном, окатывая его лицо.
Четвертый попытался бежать, завывая от криков, но Хёнджин настиг его, схватил за слипшиеся от крови волосы и резко потянул вниз. Лезвие топора вонзилось в затылок, раскалывая череп, куски мозга разбрызгались, окрашивая пол
Пятый был последним.
Он не двигался. Просто стоял, дрожа. В пальцах – кусок мяса. Он жевал, медленно и методично, с остекленевшим взглядом, устремленным в никуда. Жидкость стекала по его подбородку, окрашивая в багровый цвет.
Чонвон сделал шаг вперёд.
– Надо быстрей кончать с ним. Чем быстрее, тем лучше, – прохрипел он, ощущая, как по спине ползут мурашки.
Пятый сглотнул с трудом, его глаза на мгновение сфокусировались на Чонвоне, полные невыразимой, животной тоски. И тогда снаружи раздался вой.
Он был диким, раздирающим тьму, заполняющим каждую щель в стенах. Он не был человеческим. В нем не было боли или страха — только голод.
Чонвон резко развернулся, вытаскивая арматуру из тела пятого. Труп захрипел, дернулся, и он добил его, ударив сапогом по уже размозженному черепу.
— Нам нужно уходить! — выдохнул Хёнджин, пятясь к двери.
Но было поздно.
Темнота за окном ожила. Сначала это были просто силуэты, нечеткие, будто слепленные из мрака. Но потом они вышли на свет.
Они не бежали. Они скользили. Перемещались рывками, неестественно быстро. Лица — если это можно было назвать лицами — были бледными, растянутыми в диких ухмылках, с черными пустыми глазницами. Их рты были окровавлены, руки — покрыты кусками сырой плоти.
Они были не голодны, кажется, они были ненасытны.
– Их слишком много… – прохрипел Хёнджин, в ужасе вжимаясь в стену, словно надеясь раствориться в ней.
Чонвон сжал арматуру сильнее, костяшки его пальцев побелели. Вой снаружи нарастал.
– Значит… значит, мы умрем здесь
Первый, словно безумный акробат, бросился в комнату, его тело изгибалось в немыслимых позах. Когтистые пальцы рванулись к горлу Чонвона, с целью оставить кровавые царапины на шее. Чонвон увернулся, развернувшись вокруг своей оси, и со всей силы вонзил арматуру в бок твари. Раздался душераздирающий вопль, переходящий в хрипящее бульканье, но тварь, казалось, не собиралась падать. Она лишь забилась в конвульсиях, из ее рта хлынула черная жижа, пока Хёнджин не вонзил топор в ее спину, надеясь положить конец этому кошмару.
Вторая тварь, воспользовавшись ситуацией, бросилась на Хёнджина сзади. Он взмахнул своим топором, отчаянной дугой тусклой стали, но его выдала усталость.
Он промахнулся.
Существо молниеносно прижало его к грязному полу, широко разинув пасть, обнажив ряды острых как иглы зубов. Его дыхание омыло его — могильный смрад гниения и разложения, достаточно густой, чтобы задохнуться.
— Сдохни, тварь! — прошипел он, направляя всю оставшуюся унцию адреналина на удар. Топор обрушился вниз, целясь в сочленение шеи и плеча. Лезвие вонзилось с хрустом, и существо издало стон, больше похожий на хрип, чем на звук боли. Тварь отшатнулась, оглушенная, заливая пол черной, зловонной жижей.
Но передышка была недолгой. Сверху, с потолка, словно паук, сплетающий свою смертоносную паутину, рухнуло еще одно чудовище. Когти впились в плечо Чонвона, прорывая одежду. Крик боли и ужаса вырвался из его груди, но инстинкт самосохранения взял верх. Не обращая внимания на адскую боль, он нанёс удар вслепую, раздробив твари челюсть. В ответ он услышал лишь безумный, жуткий смех, от которого кровь стыла в жилах.
Хёнджин, не теряя ни секунды, вонзил топор в бок твари. Удар был настолько сильным, что лезвие прошло насквозь, разорвав плоть и кости. Внутренности вывалились наружу, горячие и слизкие, повиснув на полу как омерзительные черные канаты. Он выдернул топор, не обращая внимания на брызги крови и кишок, и выхватил из-за пояса бутылку.
— Сжигай их нахрен!
Хёнджин, не мешкаясь, послушал. Он поджёг ткань и швырнул бутылку в центр комнаты.
Стекло разбилось.
Огонь взорвался в комнате, жадно облизывая стены и потолок. Запах горелого мяса ударил в нос, наполняя лёгкие едким дымом.
Первый труп рухнул, охваченный пламенем.
Второй завопил, извиваясь, но уже поздно — его тело вспыхнуло, как сухая бумага.
Третий бросился на Хёнджина, полыхая, как факел.
Тварь не чувствовала боли. Она лишь смеялась.
Хёнджин вонзил топор ей в грудь, но пылающее тело всё равно повалило его на землю. Когти впились в его плечи, зарываясь под кожу, сминая мышцы, пока не раздался влажный треск.
—Блять… – выдохнул Хёнджин, захлебываясь собственным страхом.
Чонвон, с диким криком, бросился вперед, обрушивая арматуру на череп твари.
Первый удар – кость хрустнула, но тварь лишь дернулась.
Второй – сталь проломила череп, но существо продолжало держаться.
Третий – из раны выплеснулся кисель гноя и мозгов, но тварь не умирала.
– Черт...
И тут из огня вылетело что-то, сбивая Чонвона с ног. Его спина встретилась с раскаленным полом, и он почувствовал, как кожа начинает пузыриться от жара, как жир плавится на костре. Тварь нависла над ним, рыча, как дикий зверь.Чёрные скользкие пальцы обхватили его лицо, когти впились в скулы. Глаза начали расплывались по краям. Легкие горели от отчаянной потребности в кислороде.
— Отъебись от меня! — взревел Чонвон, пытаясь наносить удары, но тварь лишь засмеялась – этим жутким, булькающим смехом. Она сжала горло сильнее.
Глаза накрывало пеленой. Чонвон, с закатанными глазами и засохшей глоткой, собирал все силы в последний удар. Он целился в голову.
Щелчок.
И вот тогда тишина разорвалась.
Глухой.
Резкий.
Выстрел.
Голова зараженного, сжимавшая его трахею, буквально взорвалась, обсыпав Чонвона ошметками костей, мерзкой слизью и вязким серым веществом, похожим на переваренную мозговую ткань.
Еще один выстрел не заставил себя ждать.
Еще.
Еще один.
И еще.
Существа завизжали, падая, извиваясь на земле, словно огромные опарыши. Один попытался убежать, но пуля раздробила ему позвоночник, и он затих, превратившись в дергающуюся кучу обгоревшей плоти.
Чонвон попытался обернуться, глотая разреженный воздух рваным, хриплым дыханием. Кровь залила его глаза, превратив мир в багровое марево. В ушах звенело.
На пороге стоял парень.
Высокий, невозмутимый, с винтовкой в руках, из которой еще сочился дым. На его лице не было ни страха, ни радости. Лишь мертвенная пустота.
Он посмотрел прямо на них. На Чонвона, Хёнджина, на остатки поверженных тварей. И в этом взгляде не было ничего, кроме равнодушного суда.
Щелчок.
Он перезарядил винтовку, медленно, методично, словно исполняя древний ритуал.
И, не отводя взгляда, не дрогнув ни единым мускулом, нажал на курок.
