20/42

      Начало мая обыкновенно было вполне спокойным. Самыми сильными первыми порывами наступившей весны и её головокружительным мечтательным разгаром все уже пресытились, а до конца учебного года оставался ещё целый месяц, плюс сессия. Нетерпения от приближения свободы ещё не было, ещё далековато, да и радость от конца ежедневной учебной рутины тут же омрачится страшнейшей сессией, вот тогда-то и важно не потерять голову от призрачной свободы, сжать волю в кулак и основательно заняться самостоятельной подготовкой к каждому экзамену. Примерно такие мысли в общих чертах занимали курсантов на протяжении мая, и Лиров не был исключением. Он вообще любил учиться, по всем предметам. Занимали его не столько знания, сколько хорошие оценки: приятно было потратить время и силы, потом всё это с гордостью изложить или показать, и, наблюдая одобрение на лице офицера преподавателя, получить хорошую оценку. С искренним интересом Лиров изучал разве только философию, которая затесалась в общеобразовательный курс, там приходилось думать, а не просто зубрить, и это думанье было похоже на альпинизм — до какой вершины сможешь добраться мыслями в той или иной теме?       Односеместровый курс философии вёл чудесный и всеми любимый майор Самарин. Это был лёгкий свежий свободный вдох и тёплый луч солнца золотого в прохладном душном аквариуме академии, которая держалась, как водится, на строгом уставе, подчёркнутых ранговых отношениях, доходящих до дедовщины, застоявшихся традициях и глухом распорядке, в котором свободен ты был разве только во сне, и то не всегда. Для Лирова это был сначала кумир, потом… Потом что-то в нём перекрутилось, запуталось, в особенности на последних парах по философии, когда основной материал был уже пройден, и майор с искренним увлечённым интересом обсуждал с курсантами возникшие вопросы. Разбирая любовь, курсанты смеялись, майор смотрел на них со снисходительной улыбкой и продолжал рассуждения. Лиров сидел за своей любимой первой партой, чтобы не упустить ни единого слова преподавателя, и ему было не смешно. Он вообще редко смеялся, а ещё реже думал о любви, и хотя эту тему начал не Самарин, но его мысли, его идеи и выводы поразили курсанта, буквально открыли ему дверь и втолкнули внутрь.       Если бы только не это всё, если бы только он не обнаружил существование любви для себя, если бы не сидел за первой партой, прямо перед Самариным, обычно энергичным и активным, преподающим любую дисциплину в движении, не приседая, а расхаживая из стороны в сторону, выразительно жестикулируя и изображая что-то на доске, даже если это было не слишком необходимо, если бы не этот голос, негромкий, но увлечённый, всегда стремящийся не просто изложить информацию, но донести, пояснить, заинтересовать, и говорящий о самых скучных и бездушных вещах с таким очарованным вдохновением, что мир сразу расцветал и начинал казаться удивительной страной чудес, которую хотелось познать, изучить в мельчайших деталях…       Сейчас происходило то же самое. Самарин излагал какую-то совершенно нудную теорию, но с таким настроением, что его нельзя было не слушать. И Лиров слушал, но не слышал. Майор что-то размашисто рисовал и писал на широкой зелёной доске, оборачиваясь и рукой указывая на иллюстрации к своему изложению чёткими, но плавными жестами. Лиров боялся моргнуть и упустить новое движение, они все были прекрасны, каждый изгиб кисти, полуоборот, прямая, но неуловимо гибкая изящная линия позвоночника, держащего ровную осанку, естественную и лёгкую, совсем не вымученную и не закостенелую, как у других офицеров. Фотоны ясного солнца безоблачного полудня потоками влетали в аудиторию с левой от Лирова стороны и освещали Самарина, высветляя его однотонную зелёную форму, высверкивали на золотистых погонах, знаках и шевронах, искрили короткие русые волосы. И всё это на фоне тёмной холодно зелёной доски почему-то выглядело как магия, как будто Лиров мог видеть каждую частицу света, и все они стремились к майору, прижаться к нему, прикоснуться, набраться его энергии и засиять пуще прежнего, и покрыть его этим ангельским свечением, выделить ореолом, чтобы знали, чтобы все видели — этот особенный, великий, достойный, мудрый, добрый, как святой, этому человеку нельзя делать зла, только уважать, восхищаться, любить…       — Разрешите вопрос! — раздалось из класса.       Майор обернулся от доски, Лиров вздрогнул оттого, что его резко вытолкнули из его магического реализма. Пока кто-то там что-то спрашивал, Лиров с затаённым дыханием смотрел на стоящего перед ним Самарина, который, слушая и отвечая на вопрос, шагнул ближе к аудитории, а значит к его первой парте. Он почти не дышал, но лёгкий, какой-то ностальгический, запах одеколона майора уловил. Скорее всего стоило отвести взгляд, смотрел Самарин почему-то не на вопрошающего, а на Лирова, который сидел прямо перед ним и таращился на него так, будто взгляд мог произвести какое-то физическое воздействие. Но Лиров не мог отвести взгляд, он с непреодолимым любопытством разглядывал майора вблизи, потому что такое выпадало редко. Нельзя было сказать, что майор отличался красотой по общепринятым стандартам, у него было простое тяжеловатое лицо, всегда гладко аккуратно выбритое, с соответствующими возрасту тонкими морщинками, но его неиссякаемое добродушие делало его выражение настолько приятным и обещающим наилучшее отношение, что трудно было отвести взгляд. И глаза у него были очень хорошие, Лиров когда-то вычитал в какой-то старой скучной классике выражение «фиалковые глаза», и теперь ему казалось, что они должны быть именно вот такие, как у майора. Не фиолетовые, конечно, но такие, внимательные, насыщенные мыслью, неопределённого серо-голубого оттенка.       Ответив на вопрос, Самарин оторвал взгляд от Лирова, оглядел аудиторию, собираясь с мыслями, которые упорно сводили его к диким в своей осознанной дерзости чёрным глазам парня за первой партой, отступил назад и снова обернулся к доске, вспоминая, о чём говорил, и продолжил. Лиров резко вдохнул и расслабился, выдыхая, склонился над забытым конспектом, подперев ладонью лоб, сжал зубы от обращённой в себя злости. Отвлёкся как дурак, а откуда теперь нормально сжатый и разобранный материал брать? Вместо трёх листов конспекта придётся вычитывать двадцать страниц учебника. А может, спросить конспект у майора? Наверняка у него есть свой краткий курс, какая-то методичка. После пары… Как раз будет повод поговорить с ним лично, вдвоём, можно ещё задать те вопросы, которые на философии постеснялся. А сейчас-то это к чему? Да какая разница, к чему, если майор всё равно ответит? Он же такой хороший… До конца пары Лиров сидел в предвкушении, перебирая мысли в голове, выбирая вопросы и пытаясь предсказать ответы, чтобы придумать продолжение диалогу. Ему хотелось бы как-нибудь увлечь майора, забыть обо всём и проболтать до самого вечера, и чтобы никто о них не вспомнил и не помешал.       Прозвенел долгожданный звонок, пересохло во рту. Майор отпустил всех, и курсанты зашуршали, тихо быстро сложились, потянулись к выходу. Лиров собрался, но стоял у своей парты, наблюдая напряжённо, как двое подошли к майору с намерением вытереть доску по долгу дежурства, но майор бросил взгляд на застывшего Лирова и отказался, а только не стал дожидаться и взялся делать это сам. Лиров всё собирался предпринять инициативу, ведь на него же майор посмотрел, значит, понял, что курсант задержался не просто так, а значит, нет смысла тормозить других, и вытереть доску вместе с обсуждением своего дела лучше всего будет Лирову. Но он немного растерялся, доска в планы не вошла, и всё ждал, пока все уйдут, потому что как раз это было по плану. Когда за крайним закрылась дверь, курсант вздохнул, борясь со сковывающим напряжением и решаясь действовать внимательно и смело, а майор обернулся к нему с интересом во внимательных ласковых глазах.       — У вас тяжёлый взгляд, Лиров. И, очевидно, такой же вопрос.       — Это плохо? — растерянно спросил парень.       — Взгляд или вопрос? — как обычно улыбнулся майор, и у курсанта от этой медовой улыбки заныли зубы. В хорошем смысле, если можно так сказать.       — Взгляд.       — Смотря… — майор снова повернулся к доске и поднялся на носочки, потянулся вверх, тщательно вытирая доску до края. — …в какой ситуации.       — В данной, — ответил Лиров, шагнул к нему и порывисто протянул руку, но вовремя одёрнулся, сам себе удивившись. — Разрешите помочь.       — Извольте, — майор отдал ему влажную тряпку и отступил, опёрся о стол, наблюдая, как высокий курсант стирает меловые туманы с верхнего края, даже не до конца распрямляя длинную тонкую руку. — В данной ситуации я признаю похвальным ваше смелое стремление к знаниям или разрешению каких бы то ни было проблем, и ваш твёрдый уверенный взгляд мне нравится. Меня не напрягают холодные тяжёлые вещи, я же не девушка, я солдат…       — А если бы были девушкой? — прервал очередной потенциальный поток рассуждений Лиров, намеренно сваливая на майора свой самый тяжёлый, тёмный взгляд, впрочем скорее горячий, чем холодный.       Но майор не воспринял и как обычно добродушно улыбнулся.       — Не понял.       Лиров махнул рукой и уставился в доску, с особой активностью растирая белое по мохово зелёному, слегка отливающему в оконном свете следами давно стёртых слов. Лирову стало стыдно и напряжённо, и он пытался вчитываться в эти слова, чтобы отвлечься. Самарин ждал продолжения и с более внимательным интересом глядел на курсанта, обнаруживая по-новому, ощущая что-то странное в ситуации, как будто видел этого человека впервые. Хотя, конечно, он отлично его знал и не спутал бы ни с кем другим эти прямые брови, эти угольные пронзительные глаза, острые скулы и впалые щеки, густые чёрные волосы и аристократически белую кожу. Каким-то Лиров был контрастным, резким, не таким мягким, как многие молодые люди. Высокий, тонкий, быстрый, как богомол, он бы мог вызвать даже неприязнь у майора, чем-то его настораживали такие люди, если бы не эта искренняя порывистая юность. Вне учёбы, кроме ответов на парах и экзаменах, обычно тщательно заученных и холодно скучно излагаемых, Самарин Лирова практически не знал. О нём не ходило дурных историй, никакими свершениями он не отличился за три курса, разве что на втором висел на доске почёта за отлично сданную сессию. И вот теперь ему что-то было нужно, но он молчал, продолжая размазывать почти невидимые белёсые следы по давно уже приемлемо чистой доске.       — Если бы я был девушкой, я бы, наверное, хотел видеть более милый взгляд, — в конце концов нарушил тишину майор. — Но, возможно, и девушка бы оценила заключённую во взгляде силу. Честно сказать, я в девушках не разбираюсь, так как имел мало опыта общения с ними.       Тут Лиров снова прожёг его взглядом, и Самарину стало откровенно не по себе.       — Понятно, — сказал курсант, отступил, наконец, от почти что отполированной доски, оставил тряпку на бортике и подошёл к майору, встал перед ним, выпрямившись, вынуждая поднять взгляд. — Разрешите просьбу.       — Сперва исполните мою. Расслабьтесь и говорите свободно, отставить устав и строй.       Лиров послушно расслабился, но как-то медленно, непривычно и будто нехотя: быть уверенным решительным солдатом оказалось легче, чем просто человеком. Он смотрел в глаза Самарина не от особой твёрдости духа, а просто потому что не знал, куда ещё смотреть. Нужно было кончать эту странную ситуацию, и без того то ли от волнения, то ли ещё почему наговорил каких-то глупостей, просто спросить методичку и выйти. Но майор дал вольную, а значит… Говорить свободно это совсем свободно? Прям всё, что хочется говорить, или просто без лишних разрешений? Рисковать так рисковать.       — А почему у вас мало опыта общения с девушками? — задал самый интересный на тот момент вопрос курсант.       — Карьера была важнее.       — А сейчас?       — Тем более.       Лиров невольно вскинул бровь. Карьера преподавателя не казалась чем-то грандиозным и желанным.       — Почему вы спрашиваете? Для чего вам моя личность? — слегка улыбнувшись, спросил Самарин.       Тяжёлые чёрные брови Лирова снова упали на большие острые глаза, и тут он уже не смог смотреть на майора так открыто. Они взаимно желали друг друга прочитать, но никакие догадки не имели смысла без подтверждения. Лиров не знал, гадает ли там о чём-то майор, но выбор теперь был за ним — сказать правду или уклониться? Не то чтобы он был авантюристом. Ему не хотелось пользоваться добротой майора, испытывать её своей дерзостью. Но какое-то детское невыносимое любопытство победило. Это же просто слова. Всегда можно отмахнуться шуткой. Самарин слишком хороший, чтобы сделать из этого проблему. И Лиров ответил честно.       — Для любви.       И застыл, показалось на миг, что и сердце больше не забьётся, но оно как раз тут же понеслось вскачь. Но на свои ощущения в тот момент было плевать, он весь превратился во внимание, в сканер, в анализатор малейшего проявления эмоций майора. Самарин чуть приподнял брови, и взгляд его стал ещё вопросительнее, а улыбка слегка ослабла в растерянности.       — Для какой любви? — как-то медленно и особенно тихо спросил майор.       — А какая бывает?       — Ну… Эрос, мания, филия… Филаутия, но это, вероятно, сюда не подходит… Агапе, прагма, сторге и людус. Если угодно, чуть отличные японские контексты — ай, кой, ренай, рабу, суки…       Лиров слегка обалдел, раздражённо подумав «какие суки?»       — Что из этого вам ближе? — насмешливо поинтересовался майор, прекрасно понимая, что курсант, скорее всего, не знает или не помнит, что означает каждое слово.       — Не знаю. Это в наш курс философии не входило. А вы зачем всё это знаете и помните, если не общаетесь с девушками? — пересекая все границы наглости спросил он.       Майор чуть прищурился. Эта спонтанная дерзость обычно безмолвного и невыразительного курсанта вызывала странное ощущение неправильности, тревоги, вроде как о человеке, который внезапно проявил признаки болезни. Самарин устремился мыслями в анализ концепции любви как недуга, взгляд ускользнул от пытливых до озноба глаз курсанта и поплыл по пустому классу, пока не встретил на пути настенные часы. Ему не хотелось бросать ситуацию неопределённой, но она застигла его настолько неожиданно, что он сомневался в тот момент в своей способности здраво её разрешить.       — У нас с вами всего несколько минут на то, чтобы прийти к обеду, — сказал он и обернулся к столу сложить бумаги и взять ключи.       — Вы хотите есть?       — Это неважно. Я дал вам свободу в своём присутствии, но ни вас, ни меня никто не освобождал от уставного распорядка.       Майор положил в карман телефон, взял фуражку и ключи и направился к двери. Они вышли, и пока Самарин скрипел ключом в старом расшатанном замке, который упирался и никак не хотел попадать защёлкой в выемку, Лиров самоукоризненно думал о том, что так и не попросил методичку, всё было не в тему, а теперь уже поздно. Но это и ничего, всегда можно одолжить у товарищей, всё равно главная цель — пообщаться с майором — достигнута. Вот только… как-то всё странно.       Коридор был пуст, а до столовой — несколько минут ходьбы.       — В ответ на ваш вопрос… Я изучал тему любви не столько ради потенциальных объектов или из личного интереса, а для общего развития, как часть системы мироздания. Ну и, конечно, я всё это запомнил, потому что, наверное, не было ещё у меня такого курса, который бы на философии не задал таких вопросов.       — Вы так говорите, как будто у вас вообще никакого личного интереса никогда не было.       — Вот такого я не говорил.       — Значит, был?       — Лиров. Я готов обсуждать с вами концепции, но не мою личную жизнь. Это неуместно.       Курсант смущённо замолчал, идти рядом с майором ему было как-то неудобно, Самарин шёл медленно и спокойно, а Лиров привык носиться с ветерком, широким шагом длинных ног, да ещё попутно пытаясь применять шаг разведчика, и, как это выразил его однокурсник, выглядел как аист на коньках.       — Плохо, что будущим офицерам не преподают этику, — майор то ли не любил тишины, то ли всегда имел, что сказать. — Не в укор вам. Просто этот раздел философии был бы наиболее полезен. Но, скорее всего, как улучшил, так и пошатнул бы установившиеся порядки. А такого никто не любит. К чему справедливость и мораль там, где никто ни на что не может повлиять? К чему вежливость в варварской среде? Сможет ли внявший этике человек обуздать толпу и приказать убийства? Ах, вечные вопросы из раздела «горе от ума». По крайней мере, гражданская этика и нормы поведения в обществе молодым людям не повредили бы, элементарные аргументы в пользу необходимости подавления эгоизма, выработки уважения и вежливого обращения, понимания и контроля своих чувств…       — Это уже в укор получается, — заметил Лиров.       Улыбка майора мелькнула в солнечном потоке при шаге мимо окна.       — Возможно, это защитная реакция. Вы меня обескуражили.       — Виноват. Прошу простить.       — За что? — спросил Самарин и взглянул на него с любопытством. Это было не отрицание вины Лирова, это была проверка — понимает ли он суть вины и есть ли она в этой ситуации по его мнению?       — За обескураживание.       — Что ж, ладно.       Во дворе было почти пусто, безветренно и солнечно до лёгкого зноя, большинство курсантов были уже в столовой, спешили туда сразу после занятий, но некоторые только выходили из корпусов — дежурные, задержанные уборкой. Улица несколько отрезвила их обоих, у Лирова возникло желание сбежать, забиться в дальний угол, где никто не найдёт, обхватить голову руками и вытрясти из неё всю дурь. Он сам не знал, как относиться к этому всему, и оттого было ещё хуже. Вроде бы ничего страшного не случилось, а по ощущениям как будто совершил что-то… пока не то чтобы ужасное, но какое-то пугающее своей бесповоротностью. Прочувствовал очень остро «Слово не воробей». А что хуже всего — он ведь даже не жалел. Может быть, было немного стыдно, но зато честно, зато смело. Майор же смотрел куда-то в дальнюю сторону, где за пустым квадратом асфальтного плаца ровной линией росли ослепительно белые старые берёзы, высокие, прямые и широкие.       — Отчего берёзы встали строем… Кто им дал когда такой приказ… И стоять им долго как героям под взыскующим надзором вышних глаз… — тихо пробормотал Самарин. Лиров вынырнул из внутренних конфликтов и тоже оглядел белый строй.       — А дальше?       — Не придумал, — усмехнулся офицер.       — Это ваши стихи? — почему-то сильно удивился курсант.       Самарин пожал плечами, ответил на чьё-то воинское приветствие, и они вошли в прохладу первого корпуса, который тут же встретил их унылым запахом обеда.       — У меня смутное чувство, Максим, что всё это сложилось не совсем так, как ему следовало сложиться. Какой всё-таки был ваш изначальный вопрос? Или вы, кажется, упоминали просьбу?       — А, ну да... Хотел методичку у вас попросить, не всё записал, больше слушал.       — Методичку? — тут уже удивился майор, входя в столовую. — А что ж вы вдруг о любви начали?       — Так… Просто…       — Ну ладно. Тогда встретимся во время самоподготовки после тренировок. Я вам принесу материал в библиотеку, там ещё что-нибудь подберём, раз уж вы претендуете на красный диплом, а там, может, и медаль… Есть у вас четвёрки?       Лиров открыл рот, но ответить ему Самарин не дал, его лицо вдруг омрачилось каким-то циничным разочарованием, и он махнул рукой.       — Глупости. Я вам не должен этого говорить, но это на самом деле глупости. Никто на ваши заслуги не взглянет по окончанию, и распределят всех по фамилиям, а не по оценкам. Я сказал бы вам, что юность важнее, свобода, движение, полёт души, все эти эросы, филии, ренаи, кои…       «И суки» — мысленно добавил Лиров, на секунду возненавидев себя за глупые шутки, пускай и не озвученные.       — Но этого я говорить тоже не должен, а потому будьте благоразумны, фильтруйте мои слова и решайте всё в свою пользу. Наука не бывает во вред, если она сознательна и старательна, ничего нет ценнее глубоких знаний в своей профессии, даже если они не сразу себя покажут, но в историю входят не те офицеры, которые получают звания по выслуге лет, а…       — А! Валентин Саныч! — прервал их весёлый глухой голос полковника. — У вас когда-нибудь болит горло? Полдня беспрерывных лекций, ещё и после я вас слышу всегда и везде — в библиотеке, на сампо, в офицерской гостиной, в кабинетах и комнатах… Как будто даже кругом одновременно!       Лиров волком поглядел на полковника, посмевшего бессовестно нарушить светлый как само знание поток мыслей Самарина, на добродушном лице которого всё же мимолётно мелькнуло снова то разочарование, даже раздражение, тут же скрытое лёгким весёлым смехом и шутками в ответ на колкости полковника. Лиров был наконец отпущен и отошёл в каком-то странном мысленном оцепенении, бездумно сел на свободное место за столом. Курсанты тут же понаклонялись к нему со всех сторон, как вынюхивающие новости собаки у вернувшегося из передряги состайника. Только вместо вдохов были вопросы. Лиров отвечал автоматически, односложно, нейтрально, сдержанно и неинтересно. Постепенно вернувшись в действительность, он осознал, что забыл взять обед, и направился к раздаче.       Есть хотелось и не хотелось. Живот настойчиво просил, голове было вообще не до того, и это был момент, когда здешняя еда казалась особенно поганой. Но он заталкивался вопреки всему, ещё надо было пережить пару тренировок, хорошо бы набрать массу, было бы ещё откуда… Шутили, что вся масса курсантов идёт в тренера, и в это очень легко верилось при взгляде на внушительного во всех измерениях дородного пожилого медведя в потасканной полевой форме неизвестно каких времён, натянутой на его объёмах чуть не до треска. Лиров заливал невкусную кашу глотками чуть менее противного компота и нервно пытался успокоиться, чтобы ничего не застряло в горле. Он ещё не отошёл от этой странной беседы с майором, просто не знал, что думать и чувствовать, а она предстояла продолжиться вот уже совсем скоро. Нужно было договориться на другой день! А может быть и нет… Чем скорее… Да и Самарин ведь дал свободу, а это значит быть с ним, как с самим собой, только лучше, потому что сам себе многого не объяснишь, не поймёшь даже, а вот мудрый человек в ответ на вопросы и мысли — это ли не подарок судьбы? Такое надо принимать с радостью.       Он облегчённо вздохнул и подпёр голову рукой, забыв о пресной остывшей каше. Вот они поговорят об учёбе, а потом... Всё равно он задаст свои вопросы. Главное глупостей опять не наговорить. А о любви говорить можно долго, там всего много даже просто в теории, без личного. Жаль только, что даже майор не может нарушить режим. А вот бы остаться с ним в библиотеке на всю ночь, и говорить, говорить, и слушать этот неустанный голос… Пока у него не заболит горло, как сказал полковник. Но горло может заболеть и намного быстрее, совсем от другого. Тут Лиров ощутил, что загорелись щёки, и сжал руками голову. Что за бред, как посмел думать такое в сторону майора… Но ведь мыслей никто не читает! Но как же чистота помыслов и души? Бывает такое? Чтобы никогда… Ну или изредка, но хотя бы не до такой глубины, когда уже пачкаешься в грязи… Есть такие люди? Он поднял взгляд на майора. Самарин сидел за офицерским столом, наклонившись, и что-то увлечённо писал в блокноте.