20/42

      Библиотека тихо дышала шелестом страниц, скрипом стульев, редкими шагами. Лиров, собрав волю в кулак, изо всех сил пытался читать, понимать и запоминать нужный материал. Но его взгляды и мысли невольно каждую минуту отрывались от книги и осматривали зал. В библиотеке было не очень много народу, для самоподготовки каждой группе выделялась своя аудитория, и здесь оставались только самые дотошные до знаний, постоянно берущие книги, или готовящие какие-нибудь углублённые работы. Сейчас, кроме Лирова, в зале, разбросанные друг от друга, сидели ещё четыре курсанта. Он всё вскидывал взгляд, надеясь, что они закончат и уйдут до прихода Самарина, хотелось остаться с ним здесь наедине.       Зал библиотеки обитал в старом корпусе и как будто сохранил свой старинный шарм: добротные дубовые шкафы с открытыми книжными полками, может быть, и не дубовые, но так думалось, потому что очень внушительные; между ними узкие проходы, вдвоём трудно разминуться; серьёзные тёмные корешки туго набитых на полки проверенных авторитетных книг; вытертые тысячами сапог ковры на полу; старые тяжёлые лакированные столы и лавки на другой от шкафов половине помещения; широкие окна в потемневших деревянных рамах, покрытых грубоватой, но старательно детальной резьбой. Лиров помнил, что эту резьбу сделал один из курсантов, мастер по дереву, который поступил сюда на обучение сразу после Великой Отечественной. Он выглянул в окно на стоящие строем берёзы, гадая, не приложилась ли талантливая рука мастера и к этим деревьям? Не он ли их там садил? А какими тогда были курсанты? После войны, уже видавшие всё и знающие, что и зачем они здесь учат…       — Скучный предмет? — обнаружился рядом голос майора, приглушённый и мягкий соответственно обстановке.       Лиров оторвал взгляд от окна и посмотрел на него, тут же вставая, но Самарин уверенной рукой усадил его обратно и положил перед ним папку с распечатками.       — Нет, не скучный, — поспешно ответил курсант. — Просто задумался.       — О чём?       — О старом времени. Вы когда учились, здесь как было?       — Я не здесь учился. Об этом вам лучше поинтересоваться у генерала Каганова.       Взгляд Лирова приобрёл скепсис, будто майор не понимал, что никогда в жизни ни один курсант по доброй воле не пойдёт к начальнику академии. Даже к преподавателю вряд ли, это вот только он, Самарин, аномальный, человечный, доступный и открытый. Были и другие хорошие преподаватели, но не такие, неконтактные.       — Все материалы по курсу в папке, я их помню, можете оставить себе до сессии, но после экзамена прошу вернуть. Нужна ли вам помощь по каким-то вопросам касательно предмета? Может быть, что-то интересует? Можно подобрать литературу для подробного изучения, кроме того, есть одна новая книга, очень неплохой анализ, хоть и выложен без особого старания над подачей, там в целом описаны важные аспекты современного военного дела, и есть раздел, посвящённый предмету и объясняющий его роль и важность. Я что-то похожее говорил на вводной лекции, но не настолько подробно и глубоко. Если бы мне попалась эта книга раньше, я бы переиначил ввод, хотя кто когда его слушает, верно?       Лиров пожал плечами, снова приклеившись взглядом к майору и неосознанно наслаждаясь его присутствием и вниманием.       — Так есть у вас вопросы?       — Нет. Пока всё понятно. Но книгу бы прочитал.       — Отлично! Вот она где-то была… Куда я её поставил… Помню, что думал, ставить в раздел современной литературы или конкретно в теорию военного дела, а что в конце концов решил уже и не помню…       Самарин устремился к шкафам, Лиров вскочил и как на верёвочке последовал за ним, позабыв обо всём и всех, не замечая любопытных, хоть и украдких, взглядов других учеников. Он свернул в узкий проход между стеллажами следом за майором, который быстро просматривал на ходу корешки. Самарин остановился и достал одну из книг, раскрыл и пролистал, бегая взглядом по страницам, открыл нужный раздел и протянул Лирову.       — Вот, отсюда можете хороший анализ почерпнуть. Если начнёте с этого на сессии, думаю, комиссия оценит. Ну, я точно оценю, хотя и без того уверен, что ваш ответ будет безукоризненным.       Курсант взял книгу, внимательно посмотрел на разворот, но ничего не увидел, потому что внимание так и не оторвалось от майора. Он снова поднял глаза и уставился на Самарина в ожидании неизвестно чего. Майор вопросительно поднял брови, на лбу проступили три горизонтальные морщины. Лиров закрыл и опустил книгу, обернулся на секунду назад, но ничей взгляд в глубину межкнижного коридора, в котором они стояли, не попадал. Тогда он шагнул ближе к Самарину, хотя даже не думал о своих намерениях дальше этого шага. Брови майора вернулись вниз и обозначили снисходительный укор.       — На месте стой. Кругом. Шагом марш.       Лиров растерялся, потому что, во-первых, слишком расслабился в присутствии Самарина, да и сказано было так тихо и мягко, что не сразу осозналось как требование к исполнению; во-вторых, эти команды обычно следовали после «Смирно», а тут было непонятно, как их выполнять, из какой позы. Но рефлексы сработали сами, натянув его, как струну, развернули на левом каблуке, приставили правую ногу и понесли чётким ровным шагом вон из коридора. Он подошёл к столу и растерянно застыл, несколько отрезвлённый. Самарин похлопал его по спине.       — Расслабьтесь, это была почти шутка, — сказал он, направляясь к выходу. — Удачи в учёбе!       Лиров сжал зубы и ещё какое-то время стоял, глядя в стол и приходя в себя. Только отойдя от чарующего присутствия майора и вернувшись в свою реальность, он осознал, какие же дикие чувства вызывал в нём Самарин. Восторженный страх. Глупая и неприемлемая влюблённость. Самое ужасное — грязное неоправданное влечение. А ведь так и не поговорили о любви… Он тоскливо обернулся в сторону выхода. Разозлённый собой, сел за стол и уставился в книгу. Всегда был нормальным человеком, серьёзно и осознанно выбрал военное дело, старательно учился, а тут вдруг… какие-то девчачьи глупости. Выбросить из головы.       Выбрасывал усердно, хоть они и накатывали обратно, до самого отбоя. Обычно долгожданный сон превратился в пытку. Такое бывало и раньше, тоже из-за Самарина, но как-то, что ли, платонически. Он просто думал о нём, воображал его монологи, голос, представлял в разных ситуациях, но обычно не позволял себе присутствовать и взаимодействовать. Единственная фантазия, в которой он участвовал рядом с майором, — сценарий о войне, о разгаре боя. Майор был командиром их группы, и много чего происходило, но Лиров этой фантазии не любил, избегал, там почему-то обычно все погибали, кроме него и Самарина, а они друг друга вытаскивали и спасали. Но и это было как-то бесконтактно, как в компьютерных играх от первого лица, когда ты можешь увидеть, как тебя поднимают или лечат, но ничего не чувствуешь.       Теперь всё переменилось, и Лиров клял себя за эту неосторожность, за неосознанный слом барьера, за то, что сделал майора частью своей реальности, живой, близкой и доступной сущностью, а не просто элементом экранного фона жизни. Он вспоминал пойманный днём запах майора, его «фиалковые» глаза, улыбку, прикосновение к плечу в библиотеке, ту дурацкую ситуацию… А что было бы, если бы майор не остановил его? Конечно, никто из них ничего бы не сделал. А если бы хватило смелости? Господи, на что? Целовать майора? С ума сошёл? Девушку никогда в жизни не целовал, а тут сразу — офицера, преподавателя, почти бога. А что бы он сделал? Выговор с заносом в личное дело? Наряд выдал? Ну не отчислил бы точно. Лиров представил замечание в личном деле «поцеловал старшего офицера», и ему стало одновременно смешно и неприятно. Он не хотел таким быть.       Дальше пошло ещё хуже — а вдруг это всё, приговор? Вдруг он порченный, больной, голубой? Как тут понять? Он не думал особенно о девушках, он думал об учёбе. Но ведь и о парнях не думал. Не обращал ни на кого внимания. И майор ему запал в душу как интересная личность, а не просто как вспышка желания, это уже потом… Сейчас… А почему? Зачем? Откуда это берётся? Понятно, химия процессов, какие-то обычные реакции тела. Но почему сработали? Значит, всё-таки, что-то с ним не так. А дальше было совсем плохо — он достал смартфон и шагнул в болото интернета. И хотя ничего плохого ему про особенности ориентации там не встретилось, всё равно было мерзкое ощущение внутри, будто извалялся в грязи. Именно нутром, наружная грязь проблемой не была — решалась душем, а с внутренней что делать?       И вот так чёрт знает сколько времени, ворочаясь до того, что свежая шершавая простынь натёрла до боли острые колени и локти. За окном неуловимо прояснялось. В голове совсем помутнело. Прозвенел звонок подъёма. Дальше всё на автоматизме. Сегодня Самарин у его группы ничего не вёл, в столовой Лиров просто не смотрел в сторону офицерского стола, всячески боролся с мыслями и настойчиво обращал их в учёбу. Но очередная ночь стала испытанием, как ему показалось, здравомыслия. К утру начало чудиться, что сходит с ума. Извёлся, сгорел от постыдных мыслей, идей, желаний. Боялся снова его увидеть. Но утро и невинная по большей части болтовня товарищей вокруг отвлекли, отрезвили. Ночь показалась дурным сном, который легко забылся. Вот только на самом деле никакого сна не было, и на третьи сутки он уже начал засыпать на парах.       Проснулся, только когда вошёл в кабинет майора. Думал, сгорит от стыда, смущения, взглянуть не сможет, глаз поднять… Но глаза прицепились к майору сами, по привычке, не в силах избегать любимого вида. И, вопреки опасениям, Лирову стало легче. Все его непристойные выдумки остались в пределах черепной коробки, на лбу не проступали, никто их не мог узнать в нём, да и остались позади, в недрах безумной ночи. А сейчас он был разумным, нормальным, и внимательно слушал Самарина, вот только ничего не слышал… Но к концу пары будто поймал новый приступ. Слишком засмотрелся снова на линии тела, на реальное, не образ из фантазий, живое лицо, улыбку, глаза, голос… И ощущения будто стали реальнее, ещё сильнее. До того хотелось сжать эти запястья, выглядывающие из жёстких форменных манжет, не то чтобы тонкие, но изящные в своих изгибах, подвижные, ловко и быстро выводящие слова на доске, да прижать его всего к этой доске, так форма же мелом выпачкается… Значит, снять форму…       Он опустил горящее лицо в ладони, спохватился, чтобы не подумали, что такое с ним, схватил ручку и принялся писать всё подряд, что говорил Самарин, таким лихорадочным почерком, что сам потом его не разберёт, и писал всё вплоть до «На сегодня всё, спасибо за внимание. Можете быть свободны». Голос прекратился, продолжения Лиров не дождался и поднял голову, когда последние курсанты уже выходили из аудитории, а дежурный домывал доску. Майор сидел за столом, подперев голову рукой, и с интересом смотрел на Лирова. Парень сжал зубы, будто до боли кусая свою волю, заставляя её прийти в норму, взять всё под контроль. Сделал вид, что дописывает последние ремарки, и начал складывать вещи, подгадывая, чтобы закончить как раз с тем, как домоет доску и уйдёт дежурный. А тогда подошёл к Самарину, то ли по привычке, то ли от нервов вытягиваясь в смирный столб и глядя куда-то в окно.       — Я вам спасибо не сказал. За методичку и книгу.       — Пожалуйста, — просто ответил майор, улыбаясь.       Лиров замялся, собираясь с мыслями. Лучше бы уйти. Может, хоть немного поспать удастся, пока окно перед обедом. Но не уходится, как будто надо ещё что-то сделать, а то покоя ведь не будет. А его и так не будет, как и сна. Но он знал, что в этот день здесь окно и у Самарина. Такой шанс терять? Столько всяких вопросов придумал важных. Но сейчас они казались глупыми и стыдными. Только бы не наговорить глупостей. Просто спрашивать что-то нейтральное и не переходить на личности…       — Максим, вы меня в последнее время беспокоите. Давайте начистоту. Вы влюблены?       Это выбило из него дух и разум. Он замер, перестав дышать, моргать и мыслить, и только сердце трепыхалось изо всех сил — та животная часть, не способная на обман, и всегда реагирующая с мгновенной чистейшей искренностью. Ещё бы эта часть не лила к щекам позорную кровь…       — Я понял, — тихо ответил майор, отвернувшись, чтобы не смущать парня ещё больше. — Я вам сочувствую, правда, но вы же понимаете… Между нами допустимо только товарищество. Да и то…       — Знаю, — быстро сказал Лиров, пытаясь спасти ситуацию. — Я ничего не… не буду… просто поговорить. Иногда.       — О чём же вы сейчас остались поговорить?       — О любви, — теперь уже со стыдом признался он. — Не своей. А так. В общих чертах.       — Я так чувствую, что нам с вами вредно говорить о любви, — усмехнулся майор и махнул рукой, призывая курсанта сесть. — От неё вообще чаще вред, чем польза.       — Какой вред от любви? — спросил Лиров, вернувшись за парту и успокаиваясь, потому что ситуация сама собой разрядилась, и он снова ощутил атмосферу лекций.       — Индивидуальный, — Самарин неподвижно сидел за столом, и вот это уже было непривычно. — Как от любой концепции, если человеку не хватает ума пользоваться ею во благо.       — Почему тогда много глупых людей, но они счастливы в любви?       — Людей, глупых абсолютно во всём, не так уж много. И мы всё же говорим о любви, не об уровне интеллекта в целом.       Майор говорил охотно и доброжелательно, но Лиров чувствовал что-то подозрительное. Не было в Самарине этого полётного энтузиазма, не ходил перед доской и не продолжал пространные разъяснения. Несколько минут они молчали, не глядя друг на друга. Лиров бы убил себя за это признание, но ведь это сделал не он. Скорее тут нужно было убиваться мученической смертью за глупое откровенное поведение. Но это всё равно уже ничего не отменит. А ведь только расслабился, что на лбу ничего не написано.       — Что такое любовь? — спросил в конце концов курсант.       — То, что вы можете назвать для себя этим словом.       — А если я всегда сомневаюсь?       — Значит, вы не относитесь к тем несчастным глупым людям, которых не так уж много.       Лиров опустил голову и посмотрел на свою руку, лежащую на парте, которая уже какое-то время неустанно выводила указательным пальцем что-то вроде знака бесконечности.       — Ну скажите. Вы же старше и мудрее.       — Мудрость далеко не всегда связана с возрастом.       — Я говорю сейчас конкретно о вас, а не… — он неопределённо махнул рукой. — Вы точно.       — Точно старше.       — Почему вы никогда не говорите со мной прямо и понятно? Может, я хочу… Не урок там, не совет. Просто узнать ваше мнение.       — Я тоже всегда сомневаюсь.       — Почему?       — А вы почему?       — Вопросом на вопрос вообще нельзя отвечать, это против правил.       — Каких правил?       — Ну… общих.       — А я вам вот такое правило на это скажу — умный задаёт вопросы, дурак отвечает. Звучит?       Лиров угрюмо замолчал, озадаченный такой подачей. Понятно было, что это шутливая бессмысленная без контекста формулировка, но как теперь продолжать? Кто дурак-то? Это работа майора — отвечать на вопросы, он же препод. Это его дураком не делает. Дураком себя чувствует только Лиров уже несколько дней.       — Не грузитесь, это просто подкол. Я всё-таки отвечу. Такой вот пример — лабиринт. Это поток мыслей, анализа. Каждый новый поворот, за которым не открылся однозначный и ясный выход, вселяет сомнение в том, есть ли он, способен ли я до него добраться, верно ли иду. Я могу уверенно утверждать вам теорию на занятиях, которую я обязан преподать из материала, включенного в программу. Но не всё это проверено лично мной, как и нет гарантии, что вы столкнётесь с этим ровно в том виде, который я описываю. И всё же я говорю уверенно, потому что так надо. Во всех остальных вопросах, не загнанных в рамки необходимости определённых утверждений, я не могу не сомневаться. Моя мысль просто не добегает до конца в попытках учесть множество уточнений и заглянуть в каждый уголок лабиринта, чтобы ничего не упустить. Так что я отрицаю ваше утверждение о моей мудрости. Я чувствую, что мои мысли мечутся только в самом начале лабиринта. И порой меня угнетают сомнения в существовании конца. Иногда это выглядит как неспособность сформировать чёткое ясное личное мнение, что зачастую принимается с осуждением.       — Точно. Тоже так думаю. Но объяснить бы не смог.       — Есть у вас ещё вопросы к дураку? — спросил с улыбкой майор.       Лиров думал, нахмурившись, давил тяжёлым взглядом пол. Самарин пытался сохранять легкомысленное спокойствие и не обращать внимания на собственное тревожно быстро стучащее сердце. Он, в отличие от своего поклонника, давно научился отрешению, использованию ветра в голове во благо. Главное вовремя открыть форточку сознания и отпустить из себя нежелательные мысли, не допустить их даже до понимания, до анализа, что точно оставит в памяти следы, на которые против воли будешь потом оборачиваться…       — Как разграничить любовь и похоть? — чётко и отчаянно решительно спросил курсант.       Самарин моргнул несколько раз подряд, отрываясь от своих форточек, отмечая про себя — так вот как далеко это уже зашло… Ну что ж, лишь бы не вышло за рамки болтовни.       — А главное — зачем? — усмехнулся он.       — Так надо… Любовь — это что-то светлое и чистое. А похоть — это грязь.       — Зрю поверхностное в своей категоричности влияние христианства.       — Я не верующий.       — Мало кто верующий. А вот увлечённых и подчинённых много. Подчинённых правилам, которые обещают рай или просто удовлетворяют самооценку. А кому не хочется быть хорошим, иметь положительную репутацию, благосклонное отношение окружающих? Как это всё получить — расписано в Законе Божием. Это я ещё не говорю о страхах и отчаянных надеждах на помощь Бога. Только не подумайте, что я осуждаю религиозных людей. Ни в коем случае. Разве что говорю, что слишком увлечённая погоня за «хорошестью» не всегда себя оправдывает, тем более что на деле обычно оказывается ой как непросто определить, что есть хорошо, а что плохо, и во что всё это выльется.       Теперь уже Самарин вошёл в свой лекторский режим и начал жестикулировать, а потом и встал из-за стола, снова начал ходить перед доской. Видно, в движении ему лучше думалось.       — Что такое любовь мы с вами так и не определили, но это вы потом для себя поймёте. А может быть, и нет. Не так уж важно. Но что такое похоть? Смертный грех! — Тут майор рассмеялся и махнул рукой. — Может быть и такое. Знаете, если древнее понятие греха трактовать через современность, это можно назвать преступлением. Ясно, что контекст различен, но раз уж мы с вами не верующие, то рассмотрим вопрос приземлённо. При определении вины что важно? Умысел, воля, осознанность действий. Если человек руководствуется физическими позывами своего тела, поддаётся им и сознательно из-за этого причиняет другим вред — вот это преступление, грех, зло, плохо. В этом случае никакая любовь его не оправдает. Но если человек прежде всего любит, и потому испытывает желание, это нормально. Это нормально, пока не доходит до вреда. И это хорошо, если взаимно. Это может быть агапе или рэнай, любовь души и тела, чувства и ощущения, на мой взгляд — чудесный вид отношений, полноценный, гармоничный, закрывающий множество потребностей. В идеале, конечно.       Майор ходил и ассистировал словам руками, и тон его был активным, уверенным, как на парах, возможно, потому Лиров был совсем спокоен и собран, как на обычных занятиях. Рассуждения были интересными, хотя курсанту было сложновато угнаться за потоком мыслей майора, тем более не спав двое суток. Когда Самарин замолчал на минуту, чтобы упорядочить разум, Лиров отвлёкся на реальность и подумал, что всё получается как-то не так, как он представлял. Ему хотелось как будто бы разговора по душам, на равных, сидя рядом, глядя друг другу в глаза… В общем-то Самарин и преподавал по душам, а думать о каком-то равенстве при такой интеллектуальной разнице — просто абсурдно. Да и хорошо, наверное, что всё вот так. Хотя бы глупых мыслей и желаний поменьше, обстановка не провоцирует, и даже сейчас, просто слушая лекцию, но предназначенную ему одному, Лиров едва сохранял статичность от переполняющего восхищения.       — Похоть очевидно негативное слово в своём контексте, оно больше связано с тупым телесным желанием. Если же речь идёт о любви, когда человек сначала влюбился разумом в личность, а потом уже возжелал более очевидного и ощутимого контакта и взаимодействия, то там скорее влечение, желание, определённая страсть… Либидо, как это назвал Фрейд. Хотя он его к эросу относил, насколько я помню, не к агапе, а это всё же более эгоистичная любовь… В том смысле, что там как будто не два человека в любви находятся, а один. Это возможно и при агапе, но меняется суть. Агапе любит невинно, эрос жаждет с… м-м… так сказать, с риском вины. Это уже те чувства, которые грозят стать манией и покушением.       — Хотите сказать — у меня этот самый рискованный эрос? И я могу вам навредить?       — Вредите мне сколько угодно, лишь бы себе не навредили.       — А можно сделать из эроса агапе?       — Хороший вопрос. Это уже личностная психология, в ней я не знаток. Но, мне кажется, при сильном стремлении можно переосмыслить своё отношение к себе, к другим людям, к чувствам и желаниям. Наверное, это путь, близкий к смирению. Не думаю, что здесь я многому вас научу, сам его не смог постичь за столько лет. Окружающая реальность довольно несправедлива и возмутительна, а то, что происходит внутри человека, в его сознании, в моём собственном… На первый взгляд банальные и вездесущие фразы оказываются правдой жизни. Самая тяжёлая борьба — борьба с собой. Особенно когда наконец достигаешь победы и осознаёшь, что триумфа нет, нет даже облегчения, а есть только ощущение предательства. Сломал себя. В войне всегда так. Всегда потери, разруха, смерти, и никогда результат этого не стоит, даже самый положительный. Так стоит ли тогда бороться? Или навсегда оставаться мразью?       Майор замер у окна, голос его, глухой и напряжённый под конец, затих, оставив Лирова в состоянии тяжёлого спутанного впечатления.       — Вы не мразь, если всё это было о вашем сознании.       Какое-то время Самарин молчал, наблюдая полусолнечный двор. Стояла мутная прозрачная облачность, было ясно и ярко, но не открыто, не ослепительно, а как будто из-под вуали. Проветрив мысли глубоким вздохом, он обернулся и снова слегка улыбнулся.       — О моём не будем. Давайте разберёмся с вашим. Вот вы влюбились, и что вы теперь о себе думаете?       — Что я дурак. Может быть, даже мразь.       — М-м… Не то. Попробуем так. Что в вас изменилось как в личности?       Лиров задумался, рассматривая имитацию текстуры дерева на столешнице парты. Вопрос был сложный, личный. Пусть он и хотел быть честным с майором, хотел взаимного диалога, но что сказать не представлял.       — Не знаю… Прям в личности вроде ничего. Я вообще никогда не думал, какая у меня там личность. Просто начал думать о том, о чём не думал раньше.       — Фантазия проснулась? Вдохновение?       — Ну, да… — Лиров с лёгким страхом взмолился про себя о том, чтобы майор не стал спрашивать его об этих фантазиях.       — Это же хорошо. Оберните в творческое русло. Пишите что-нибудь.       — Что? — растерянно удивился курсант и почему-то ощутил что-то вроде разочарования.       — Обыкновенно от любви пишут стихи. Вы никогда не пробовали? Попробуйте — увлекательно. Тем более вы начитанный товарищ.       — Да я не умею. Как-то никогда не хотелось, не знаю. Я и не читал толком стихов, в школе только. А вы кому-то вот так писали про любовь?       — Не помню, — слукавил майор.       — Неправда, — Лиров подпёр голову рукой и нацелил на него укоризненный взгляд из-под навеса бровей. — Вы про какие-то берёзы на ходу придумали. Важным людям точно писали.       — Может, не было в моей жизни настолько важных людей, чтобы стихи им посвящать. Разве что в юности. Я был весьма банально очарован Александром Васильевичем Колчаком.       Откашлявшись, Самарин, выразительно подчёркивая пафос торжественным повышенным тоном, процитировал:       «Каждый миг ты свой бой ведёшь,       Каждый миг за всех умирал.       Кроме войн, всё — благая ложь.       Ты заходишь в огромный зал       И опять за победу пьёшь.       Ты — бессмертие. Адмирал!»       — Опять неправда. Вы уходите от темы. Но стихи красивые. Расскажите мне правдивые теперь.       — Ах вот вы какой настойчивый! — майор рассмеялся и, сцепив руки за спиной, нервно прошёлся перед доской, потом резко повернулся к Лирову и подошёл к его парте, пристально глядя на него сверху уже не фиалковыми, а какими-то мрачными, грозовыми глазами. — Тогда слушайте отрывок.       «Скажу себе — это сон,       Который запечатлён       Адом со всех сторон       В клетке, где я влюблён.       Где надо было не знать.       Где надо было не сметь.       Не будет покоя, сна.       А будет мне только…»       Он замолк и прикрыл глаза. Лиров намёки считал ясно и тоже помрачнел.       — …смерть, — глухо закончил курсант.       Майор раскрыл глаза и улыбнулся, светлея лицом, как утро с рассветом.       — Я любил драматизировать. Это тоже было давно.       Лиров угрюмо читал туда и обратно золотую надпись с именем и инициалами майора на клапане его нагрудного кармана. Он пока ещё пребывал во внешнем внимании и не мог глубоко уйти в свои мысли, чтобы всё обдумать и разобраться в себе и Самарине. Но уже знал, что не уснёт и этой ночью, и эта мысль откликнулась тяжёлой болью в голове, которая через минуту вспыхнула ярко, когда в тишине корпуса истерично звонко закричал звонок.       — Ну, не стоит грустить…       Майор приподнял руку, будто хотел дотронуться, и Лиров мгновенно вцепился вниманием в этот жест, успев погадать — тронет за плечо или погладит по голове? Но Самарин тут же переменил траекторию и поправил воротник, отступая от парты и направляясь к столу. Внутри Лирова разочарование перетекло в гнев, и он резко поднялся, с хрустом сминая под рукой пластиковый конверт с конспектами.       — Попробуйте всё-таки поискать вдохновение. Любовь — это ведь сила, может быть, даже высшая сила, почему-то же её трактуют как бога или наоборот. Но не зацикливайтесь на мне. Всегда помните Соломона — всё проходит, и это пройдёт.       — Легко вам говорить, — от отчаяния не сдержался курсант, направляясь к выходу следом за Самариным.       — Может быть. Потому что, кто это написал… Камю, кажется, в своих записных книжках. Любовь — это изначально личная вина, которую ни с кем не разделишь, человек сам решает, любит он или нет, сам себе это позволяет и сам отвечает за последствия своей любви. Конечно, вам тяжело по неопытности. Это у вас какая по счёту влюблённость?       — Первая, — сквозь зубы ответил Лиров.       — Ну, друг мой, тогда это диагноз. Могу поздравить и посочувствовать, и пожелать скорейшего выздоровления.       — Благодарю.       — Вы на меня сердитесь, это хорошо, — добродушно улыбнулся майор, следуя к выходу из корпуса.       — Может, не на вас. Вы же сказали — это только моя вина. И это правда.       — Но принять трудно.       — Трудно, как первое убийство.       — Что? — удивился Самарин, обернувшись к нему.       — По-моему, убить любовь — хуже, чем…       — Чем что? — с любопытством спросил майор.       — Не знаю. Но если, как вы сказали, любовь — это бог или наоборот, то это как убить бога.       — Ну и что ж? Этот их «бог-любовь» навязывает страдание, все у них пути к благу через сплошную боль и терзания. Оно вам надо? Да и, если верить Ницше, бог-то — всё… мёртв.       — А если я всё-таки найду благо после страданий?       — Ой ли? Где? Там обычно только психологические травмы, как неправильно сросшиеся кости…       — Я закончу академию, вы уволитесь, мы уедем…       — Вы меня огорчаете, Лиров. Таких банальных глупостей я от вас не ожидал. Только не говорите, что это всерьёз, и эти мечты занимают ваши фантазии.       Лиров готов был в тот момент испепелить Самарина глазами, в чёрных углях которых наконец выбравшееся из облачности солнце зажгло карий огонь, но майор снова с мечтательным беспечным видом глядел на почти что перфекционистически ровный ряд берёз.       — Я бы скорее убил вас, чем свою любовь.       — Вот! То, о чём я говорил. Это превращается в риск вины, преступления. Я вас умоляю — держитесь, боритесь, ведь вы же солдат! Ваш путь, очевидно, всегда — через ад. Серьёзно. Не делайте из вашего красивого эроса больную манию. Я с вами прощаюсь, но до свидания.       Майор усмехнулся, приложил фуражку к голове, чтобы отсалютовать под козырёк, что Лиров в порыве своей ярости проигнорировал изо всех сил, а это действительно было непросто в конце третьего года муштры — не ответить на воинское приветствие старшего офицера! Пусть и неуставное, шутливое. Это был уже край. Самарин свернул куда-то в сторону, сойдя с пути к столовой, а озадаченный курсант остался стоять посреди двора с отчаянным желанием сделать что-нибудь резкое. Был только один вариант — пойти на курилку. Но вспомнив запах сигарет, он непроизвольно наморщил нос и вдруг успокоился. Вспомнил, что Самарин не курит, в отличие от большинства офицеров, и злость как-то сама собой посторонилась, уступая уважению.