20/42

      Весна умирала в агонии гроз, сменяющихся нещадной жарой. Лиров умирал от бессонницы и какой-то болезненной придавленной эйфории. Майор позволил любовь! И что ж? Он боялся теперь снова заговорить с ним, боялся сбить это, свернуть всё общение не туда. Но эти проклятые ночи удушающего пекла или громогласных ливней, полные лихорадочной жажды, болезненных изломов всех суставов в попытках обуздать беснующихся по нервам и крови демонов… Днём не спасала даже закалённая воля, просто отключался прямо на парах. Выслушивал замечания, выговоры, отрабатывал воспитательные наряды. Целый день дополнительных тренировок и трудовых дежурств вместе с последовавшей грозовой ночью, выбивающей окна градом, вытравили из Лирова остатки сил. Каким-то образом он продержался почти полдня, но пара Самарина ощущалась слишком комфортно и спокойно, уснул. Никогда раньше не позволял себе спать на парах майора. Там нужно было смотреть и наслаждаться. Но не всё в этой реальности подчинялось его воле.       Самарин обеспокоенно поглядывал на него, наблюдая слипающиеся глаза и замедленные движения, пока Лиров ещё пытался писать конспект. Но не прошло десяти минут, как рабочая рука замерла, вторая, подпирающая отяжелевшую голову, медленно заскользила локтем по столу, и, когда майор в очередной раз обернулся от доски, Лиров уже просто лежал на парте, расслабившись в глубоком сне. Курсанты давили смешки, с соседней парты попытались дотянуться и ткнуть спящего ручкой, но Самарин остановил и призвал к спокойствию. Улыбнулся, приложив палец к губам, и теперь говорил чуть тише и монотоннее, продолжая занятие как ни в чём не бывало. Он много слышал от других преподавателей, что Лиров отбился от рук и засыпает на парах. Это было тревожно.       И даже довольно резкий звонок, хоть и приглушённый закрытой дверью и расположенный в дальнем от аудитории конце коридора, не смог разбудить курсанта. Отпущенные товарищи снова вознамерились привести его в чувства, и опять майор попросил оставить. В общем-то было не удивительно, Лирова так уже чуть ни каждый день задерживали, чтобы отругать и выдать наказание. Прозвенел звонок о начале следующей пары. У Самарина она была пуста в этот день, но не у Лирова, который всё не просыпался. Майор сидел за столом, почти бездумно набрасывая в блокноте распределение тем по билетам для грядущей сессии, но его взгляд всё время в смятении возвращался к спящему парню. Он уже начал ощущать вину. Вполне закономерное желание сбежать, всё бросить. Но знал же, по себе знал, что есть решение намного лучше, проще и ближе. Фантазия и философия его допускали. Нормы морали, устав и здравый смысл — противились. Но что есть здравый смысл?.. Его в общем-то и нет…       Очередной звонок объявил об окончании пар. Лиров не шевельнулся с тех пор как осел на парте. Самарин подошёл к нему, наклонился, глядя на спокойное лицо, трепет чёрных ресниц. Болезненное умиление — так страдает из-за него. Положил руку на плечо, хотел встряхнуть, но стало жаль, погладил, повёл пальцы к открытой тёплой коже на шее. Чувства были смешанные, но ощущения приятно волновали. Ладонь легла на затылок, на коротко бритые, но уже чуть отросшие и лежащие гладко чёрные волосы, на солнце отливающие почти вороном. Так не доставало близости все эти годы? Почему так хорошо от этого прикосновения, что даже больно внутри от нежности? Большой палец погладил против шерсти, и Лиров медленно, нехотя зашевелился. Вздрогнул, осознав, что не в постели, распахнул глаза, привыкши быстро реагировать, но, увидев рядом Самарина, ощутив касание, застыл, не поднимаясь со столешницы.       — Пора, уже обед, — улыбаясь, майор позволил себе ещё немного ласки, но всё же отошёл практически сразу.       — Виноват. Прошу простить.       Лиров поднялся и начал складывать вещи. За эти три часа он очень даже неплохо выспался в сравнении с целыми сутками без сна. Пробуждение же явилось подарком. Он был так тихо и отчаянно счастлив в тот момент, ещё несколько минут ощущая бегающие по телу мурашки от прикосновений, что даже не представлял, что сказать. Зато заговорил майор, упорядочивая стол.       — Максим, мне не нравится, что вы из-за меня потеряли сон. С этим нужно что-то делать. Последняя учебная неделя… как будете сдавать нормативы в таком состоянии, как экзамены?       — Я справлюсь, — нарочито уверенно ответил он.       Самарин отошёл от стола, Лиров вышел из-за парты, они замерли напротив, соединившись взглядами. У курсанта забилось сердце, при взгляде на любимые черты накатил очередной порыв. И что теперь запрещало? Теперь, когда был дан шанс. Если он правильно понял тогда, на эмоциях. Но это был не то чтобы шанс, а будто бы только позволение. Любить, но не выражать любовь. Майор ему не давал намёков на ответные чувства. Но разве стал бы терпеть всё это, если бы был против? Продолжал бы все эти странные откровенные разговоры, если бы не было увлечения? Может быть, от скуки, может, просто ради интереса… Что ж, тогда это тоже ради интереса. Он подошёл ближе, даже слишком близко.       — Разрешите…       Самарин с любопытством ждал формулировки интонационно неоконченной фразы, но во взгляде Лирова проступило лёгкое отчаяние. Пришлось, как обычно, подхватывать.       — Вы свободны со мной в словах и действиях, — напомнил он.       Достаточно было решиться, а дальше… Не легко, нет, было страшно, и сердце вылетало, и позорно дрожало всё, и первое прикосновение губами обожгло, больше морально, но это не остановило, напротив. Лиров обнимал его отчаянно, как после опасной разлуки, комкал пальцами китель на спине, пластал по ней ладони, вбирая в целом крепкую форму тела, но мягкий объём не слишком напряжённых мышц, вдавливая его в себя, трепетал от сбывшейся несбыточной близости. И где нерушимая твёрдость, когда она нужна? А нужна ли? Губы мягко ласкали губы, ответные, спокойные. Лирова гнал нервный порыв, Самарин его усмирял, просто не поддавался резкой скорости и в своё удовольствие нажимал медленно, отпускал, вдыхал, усмехался, ощущая лёгкие нетерпеливые укусы на губах, но глубже не позволял. Перебесившись спустя пару минут и упёршись в грань, за которой не знал, что делать, потому что майор дальше не допускал, курсант остановился, прижавшись лбом к его лбу, всё ещё захлёбываясь этим чудом, эйфорией.       — Я люблю вас… — выдохнул он чувство, опоздав заткнуться, вслух это звучало глупо и неуместно. Самарин знал это и без того, не было смысла повторять, будто добиваясь ответных признаний или утешений. Меньше всего сейчас он хотел бы слышать осторожно вежливые отказы и рациональные убеждения.       Но Самарин не сказал ничего, он просто отстранился и пошёл к двери, перебирая ключи дрожащими руками, хотя последнего Лиров не заметил, ошеломлённый собственной дерзостью. Пару секунд он не двигался, потом бросился следом. Майор закрыл за ними дверь и запер на замок. Бросил неясный взгляд на Лирова и двинулся по коридору.       — Что теперь? — спросил курсант. Вопрос показался ещё глупее, чем признание, но ощущался самым необходимым.       — Ничего.       — Всё так плохо было? Я просто не…       — С вами всё отлично, Максим. Со мной, пожалуй, да, совсем плохо. Поставьте себя на моё место. Я не просто так это говорю, я хочу, чтобы вы сами осознали. Считайте, что это приказ.       — Ну, поставил. Ну и что? Просто… такая ситуация. Она странная, но не плохая. И как я нормально поставлю, если не знаю, что вы чувствуете?       — И не узнаете.       — Но!..       — Тише.       — Это потому что что? Устава боитесь? Начальника? Или во мне дело? Молодой? Глупый? — горячно спрашивал он.       Самарин промолчал, не сбавляя нервно быстрого темпа.       — Но я же когда-нибудь…       — Когда-нибудь. — Поставил точку майор и вышел из корпуса.       Но Лирова это не устроило, он не отставал и, отмахнувшись от двери, крепко схватил офицера за руку, остановил и развернул к себе уверенным рывком. Звенящее горячее солнце облило Самарина фотонным золотом, зажгло стальную синеву в напряжённых глазах. Его внутреннее тревожное смятение рушилось от взгляда на это юное лицо, пылающее чувствами, которые в тот момент взбунтовались до такой степени, что уложили разум на лопатки. Можно было не любить это? Но любовь ли? Умиление, нежность, симпатия, даже восхищение, удивление, уважительное, но снисхождение, и всё же… ответственность. Он сдержал улыбку и чуть нахмурился.       — Ну-ну-ну…       Конечно, Самарину было забавно, если отбросить рациональные опасения о рисках и сентиментальные реакции. Просто цинично забавно. За ним так настойчиво бегает курсант. Он какие угодно воображал себе отношения, но не такие. Хотя казалось бы — что ещё? как ещё? Всегда в академии, выбор между офицерами и курсантами. Первых презирал, и в голову не приходило даже дружить, просто не было вокруг достойных. Курсанты тем более не приходили в голову, он не считал их детьми, но и равными не воспринимал, не в том плане, что они были недостойны внимания, а в том, что положение не допускало подобных сценариев. Виделась в этом какая-то порочная ксенофилия. Как вообще могло до такого дойти? Не воспринимал всерьёз до последнего, думал не о том, так зафилософствовался о любви, что теория сама собой стала практикой. Хотя как же сама… Инициатива и действия — Лирова. Можно было от него ждать? Спокойный, дисциплинированный, серьёзный парень. Где он теперь? Кто этот отчаянный Эрот, сын Хаоса? Улыбка прорвалась. Трудно было без улыбки смотреть в эти раскалённые чёрные глаза, а под ними маковые щёки, а жёсткая хватка на руке дрожит.       — Я вам не нравлюсь? Честно скажите. По факту.       — Да разве ж в этом дело?       — На остальное можно забить.       — Забивают гвозди. А в этом случае…       — Товарищ ма… Валентин Ал… Эм… Ва…       — Валя, — подсказал Самарин, уже откровенно нервно смеясь. — Валечка, Валюша…       Лиров смутился и совсем нахмурился. Раньше ему более-менее нравилось романтическое имя майора, но вот так, сокращая, об этом он никогда раньше не думал, получалось что-то дурацкое, бабское, прямо-таки оскорбительное по ощущениям. Неважно уже, как звать. Сказать то, что надо. Донести. Имя тут не помощник. А только что говорить? С ним всё ясно. Тут надо майора как-то вскрывать. Самарин предугадал новый поток вопросов с разборками и, понимая, что ничего адекватного сейчас сказать не сможет, потянул руку из хватки.       — Ну, не надо. Подумай, потом поговорим. У тебя кровь горит. Остынь. И мне не помешает.       И курсант, поддавшись уже просто нестерпимому смущению, отпустил. И майор улетел как птица. Отдалялся ровным шагом, но достаточно поспешным и резким, чтобы счесть это побегом. Лиров стоял на месте и не знал, куда себя деть. В столовую не хотелось, есть бы не смог, видеть, слышать и говорить тоже. Но стоять под солнцем тоже было неприятно, кровь начинала закипать. В теле ещё играла дрожь, он приложил руку ко лбу в попытке определить температуру, но было неясно. Пометавшись взглядом по корпусам, безрассудно отмахнулся от всего и пошёл к казарме. Сегодня будет ещё одна пара и тренировка, а до них пару часов можно если не поспать, хотя бы полежать в тишине в пустой комнате.       Он упал на койку, замер в ожидании — что начнёт выдавать голова после всего этого сумасшествия? Готов был переосмыслить всё, но с некоторым удивлением заметил, что мысли просто не шли. Тело постепенно остывало от жары в прохладной комнате, истома тяжело давила голову в мягкую подушку, было просто хорошо, вопреки всему, и он уснул, забыв поставить будильник. То, что случилось следом, встряхнуло, отрезвило быстро и мощно. Лиров, конечно, не раз видел и слышал, как ругают других, и привык уже выслушивать выговоры в свою сторону, но то, как на него при всём строе орал полковник, произвело сильное и страшное впечатление. Только хуже всего было не это. Полковник прошёлся по майору из-за него, упрекнув Самарина, что позволил курсанту спать в учебное время в его кабинете, не доложил никому и не произвёл никаких наказаний. И майор в присутствии строя и старших офицеров не мог и слова сказать в оправдание. Впрочем, как будто и не собирался, лицо у него было вполне ясное, глаза прищурены, будто сдерживал улыбку.       Итого — позор, строгий выговор, испорченное личное дело, такой список внеочередных посуточных нарядов на неделю, что времени в сутках на них не хватит, лишение всех увольнительных, а ко всему — вопрос о запрете даже летних каникул. Угроза звучала так: «Ещё один проступок или хоть одна тройка на сессии — не выйдешь за территорию академии до выпуска! Если, конечно, не натворишь дел, достаточных для отчисления». На том всех разогнали по обязанностям, Лиров со своей группой отправился на тренировку, потому как разбудили его, когда не обнаружили на паре, и сразу начали искать. После этого всё отношение к нему среди курсантов поделилось на три категории: лишнее внимание, укоризненные, разочарованные замечания и упрёки от старших по званию товарищей; навязчивое любопытство и желание помочь нескольких местных «спасателей»; а по большей части — шутки, насмешки, стёб и провокации. Лиров игнорировал всех, отбиваясь короткими пустыми фразами и благоразумно сворачивая ситуации, грозящие перерасти в конфликты.       Вымывая очередную кастрюлю в последний вечер учебного года, Лиров с тревогой думал о том, что теперь всё кончится. Во время сессий преподаватели постепенно исчезали из академии, появляясь только на консультацию и сам экзамен, ещё разве для завершения каких-то своих рабочих дел. Но пар уже не было, и постоянно там оставались только младшие офицеры, следящие за порядком и проводящие построения. Главенствовал над всеми тогда, при отсутствии старших, капитан по прозвищу Летов, потому как практически всё лето академия была в его распоряжении. И это был бич курсантов, особенно тех, кто получал такого строгача, который теперь грозил и Лирову, — лишения летних каникул, что предполагало службу в академии в роли разнорабочего рядового. Истории ходили страшные. Капитан и выглядел как-то жутко — с калеченным войной лицом, с агрессивным тоном и оскорбительной манерой речи, вёл боевую подготовку. Иметь с ним дело Лирову не хотелось от всей души, на свои каникулы и отпуск майора у него были другие планы.       И хотя он уже много раз переосмыслил ситуацию и ставил себя на место Самарина, и понимал, что он имел в виду, и теперь ощущал и ясно осознавал опасность и ненормальность ситуации… Разве могло это остановить любовь? Он не мог понять майора до конца, не мог быть уверенным во взаимности, но знал только одно — Самарин не сказал «нет». Не оттолкнул в момент близости. Позволил всё. Воспоминания о том поцелуе топили курсанта в счастье, как топят в реке щенка — беспощадно, решительно, лишая здравомыслия и покоя, в сути — шанса на нормальную жизнь. По крайней мере в ближайшее время. Нужно было его увидеть. Срочно. Учебная неделя кончилась. На выходных Самарина можно было встретить разве что в столовой, но там не подойдёшь после всего при всех, бегать искать тоже не дадут, да и вообще не факт, что он останется в академии. Может, уже уехал, но вдруг…       Уборку в столовой и кухне он закончил после отбоя и под надзором замкомроты вернулся в казарму через тёмный синий двор, освещённый только фонарями над дверьми корпусов, под мелко моросящим дождём. Товарищи по комнате ещё не спали, тихо переговаривались о наступающей сессии, бросили в него парой новых шуток. Лиров собрался и ушёл в душ, где застрял надолго, хотя вода была ледяная, но зато не торопила очередь, а обход комнат был не страшен, потому как замкомроты знал причину этого позднего мытья. Хорошо, что это был последний день учёбы, и все сдавали форму в стирку, можно было взять новую. После тренировок и непрерывной работы Лиров, конечно, умирал от усталости, боли в мышцах, но выкупавшись без спешки до ощущения хрустальной чистоты, надев свежую форму, он ожил, даже в голове прояснилось. И почему-то пропали последние сомнения.       Правда, форму пришлось снять через пару минут, когда вернулся в комнату, потому как товарищи не спали и тогда, тут же прицепившись, а что это он так долго делал в ванной. Пока изображал, что спит, боялся и правда заснуть, уставший организм просил покоя и отдыха, но дурная голова не дала. Стало поздно, около полуночи, Лиров предполагал, что Самарин, если ещё был здесь, мог уже погасить свет и лечь спать, но сама идея приключения гнала рискнуть. За окном неуютно шумел разгулявшийся дождь. Неуютно для того, кто собирался выйти под него в тёмную ночь. Комнаты третьекурсников были на втором этаже, и это играло на руку. На первом сидел дежурный. Выбравшись тихо из комнаты, Лиров прокрался по темноте к окну, которое, открываясь, рыкнуло на него предупреждающе и укоризненно, и он замер, прислушиваясь. Но никто, кажется, не отреагировал. Потолки здесь были низкие, второй этаж не представлял проблемы, на учениях и рисковей лазили.       Дождь и ночь прикрывали как верные напарники на пути к офицерскому корпусу. Он взял крюк, чтобы подойти с безоконной стороны, приник к зданию и двинулся максимально осторожным шагом разведчика вдоль передней стены, пригибаясь под тёмными окнами. Целью были два единственно освещённых. Откуда-то он знал, что существует офицерская гостиная, где преподаватели, остающиеся ночевать в академии, собираются по вечерам. Подкравшись, он замер в нескольких шагах и прижался к стене, моргая от цепляющихся к ресницам капель. Дождь шумел и глушил голоса, но окно было открыто, и не то чтобы очень громкий, зато активный и яркий голос Самарина звучал чётко, непривычно холодно и раздражённо, на пару с холодной водой вызывая по коже колючие мурашки.       — …знаю, что вы задаёте мне эти вопросы ради забавы. Не ради познания же и самосовершенствования! Уровень вашей самоуверенности говорит о вашем абсолютном совершенстве. И что же я вам должен ответить, чтобы утолить вашу жажду глумления и самоутверждения за счёт насмешек? Что ваш эгоизм убивает мир? Хотя бы только ваш личный мир, но вы там не одни, у всех вас есть семьи, дети, ответственность, моральный долг. Почему нет уважения? Я не понимаю. Вы даже друг друга не уважаете, всё ваше уважение только на иерархии держится. Вверх — пресмыкательство, вниз — снисхождение. Ну, кто из вас уважает меня, скажите мне?       — А ты нас уважаешь? — спросил один из полковников. — С того и смешно. Все всё знают, всем похуй, устраивает, только ты тявкаешь, как обиженная сука.       — Ну, Олег, не надо так, — раздался голос другого. — Валя, помилуй грешных, тебя спросили, как развлечь молодую девушку, потому что ты с молодёжью больше всех общаешься. Что ты в самом деле?       — Разведись с женой и женись на этой девушке, думаю, это будет достаточным развлечением для всех, особенно для твоих детей.       — Не получится, — рассмеялся голос подполковника. — Она несовершеннолетняя.       — Тогда развлеки её детским психологом.       Дверь сдержанно хлопнула под короткую пересмешку офицеров. Лиров, выбитый из равновесия этим странным разговором, кое-как пришёл в себя и начал оглядываться. Сейчас майор должен вернуться в свою комнату, и где-то зажжётся свет. Офицеры снова заговорили, уже тише, но он не стал вслушиваться, ему и то хотелось забыть. Он чуть отошёл от окна, продолжая оглядываться и думать. А если второй этаж? Стена гладкая, но потолки такие же низкие, как в их казарме, а окна в небольших углублениях, можно попробовать взобраться… Если через пару минут ничего не засветится, значит, комната с другой стороны здания, придётся бежать туда. Но окно засветилось довольно быстро, на первом этаже в конце здания через два окна от гостиной. Лиров облегчённо выдохнул и снова юркнул вниз, прокрался под окнами, но вдруг испуганно застыл на пути от резкого звука — Самарин открыл окно. Курсант невольно улыбнулся и слизнул с губ безвкусный дождь. Подобрался и встал у стены рядом с вожделенным окном. Оно померкло, но не полностью: очевидно верхний свет сменился ночником или настольной лампой.       Лиров, ощущая, как разгоняется сердце, как знобит от волнения в холодной промокшей форме, медленно, приближаясь по миллиметру, заглянул в комнату. Майор уже сидел за столом, открыл ноутбук и, ожидая, пока он включится, раскладывал нервными движениями книги, бумаги и канцелярию. Стол почему-то был в дальнем от окна углу, наверно, чтобы техника доставала до розетки. Самарин к тому же подпёр голову левой рукой, тем самым урезав себе боковое зрение в эту сторону. Курсант очень медленно и тихо встал перед окном, упёрся руками в низкий подоконник, поднял ногу, положив на него колено, но, когда перенёс вес, деревянная рама тихо скрипнула, и даже активный шелест дождя этого не скрыл. Самарин обернулся и вскинул брови.       — Ах, вы… Ну, Лиров… Я даже не знаю, что сказать. Я даже шутку придумать не могу. Какого чёрта, позволь поинтересоваться?       Майор подошёл к нему, когда курсант уже забрался в комнату и оглядывался, бегло изучая простой непримечательный интерьер в тёплых тонах.       — Соскучился, — как ни в чём не бывало ответил он.       — О, скука — нестерпимая вещь. Я так понимаю, и альма-матер тебе наскучила, и ты решил вылететь отсюда вместе со мной.       — Страшно?       — Когда ты такое творишь и так смотришь, честно признаться, не по себе.       — Вам же нравился мой взгляд.       — И сейчас нравится. Страх бывает приятным.       Лиров рассматривал Самарина, такого непривычного без кителя, в белой футболке, сидящей по мышцам, и открытые руки были крепкими, в тусклом почти рыжем свете кожа казалась смуглой и шёлковой. Курсант сделал шаг вперёд и протянул руку, но она была мокрая и холодная, постыдился нарушать комфорт майора. Самарин наблюдал за ним с мягкой улыбкой. В последнее время он пытался навести порядок в голове, принять разумное решение, запретить Лирову сходить с ума. Не успел запретить. А теперь не хотелось отпускать. Хоть и страшно было, правда, давно не чувствовал страх, а тем более приятный. Но был и неприятный, не за себя — за мальчишку страшно. Сломанная карьера в сорок и в двадцать — это разные ситуации.       — Страшно, когда ты сходишь с ума… У меня появляется чувство вины… — пробормотал он, переиначив слова.       — Только это чувство?       — Знаешь эту песню? — спросил майор и шагнул мимо курсанта к окну, облокотился на боковой край и выглянул в дождливую ночь.       — Зачем топтать мою любовь?       — Да.       — Нет, это вопрос. Зачем?       — А ты зачем выбрал жизнь по уставу? Открой, перечитай, там ответ написан между строк.       — Устава здесь нет.       — Находясь на территории военного объекта, сказал товарищ в военной форме другому товарищу в форме, извини, временно не при погонах.       — Так отбой уже. Он спит. Устав.       Майор почти беззвучно рассмеялся, как будто лёгким шёпотом. И говорили они автоматически приглушённо, очень тихо, соблюдая необходимую осторожность.       — Через две комнаты гостиная. Там устав сидит, пьёт виски со льдом, перемывает мне кости и в любой момент может прийти сюда, сообщить мне какую-нибудь свою уставскую мысль.       — А вы дверь на ключ.       — В ней замка нет.       — Блин. Подстава.       — Почему же? Что такого можно делать на военном объекте, пусть и в личной комнате, чтобы понадобилось запираться? — майор повернулся к нему и прислонился плечом к стене.       Лиров чуть нахмурился, отбрасывая очевидные варианты, начал разрабатывать какие-то сценарии боевых действий в многокомнатных зданиях… Самарин как будто читал его мысли своим проницательным фиалковым взглядом, улыбнулся широко, провоцируя у курсанта смущение, которому он, однако, не поддался, и даже назло ему решительно наклонился и поцеловал майора в уголок улыбки. Самарин не ожидал, но среагировал спокойно, принял быстро, взял руками тонкий торс в холодной промокшей форме, притянул к себе, в тёплые объятия.       — Форма мокрая… — виновато шепнул парень.       — Чудовищно, — так же шёпотом ответил Самарин, задевая губами его губы. — Сделаем дождю выговор с занесением в личное дело. И выдадим три наряда вне очереди на орошение полей в южных областях…       — Вы самый лучший человек в моей жизни.       — Только до тех пор, пока ты влюблён в меня. И ты можешь обращаться ко мне на «ты». Скрестив руки мы не пили, но, думаю, поцелуй — более значительная часть, так что…       — Просто по имени? — удивлённо спросил курсант, чуть подняв голову и заглядывая в глаза майора.       — Как угодно. Ах, тебя же смущает моё имя… — он усмехнулся.       — Нет, просто по имени — слишком… просто. Не то, что я чувствую. Надо что-то более значительное. Как у Булгакова — Мастер… Но это уже банально. Учитель… как в школе. Наставник…       — Длинно, — засмеялся майор. — Аналоги покороче — ментор, сенсей, мэтр, препод в конце концов. Но я из всего этого пафоса только на препода согласен.       — Ну, нет, вы… ты… Философ. Фил.       — М-м… Корень слова «филия», любовь.       — Да. Любовь. Подходит. Согласен?       — Ну, пускай, в конце концов это для твоего удовольствия, не мне же себя называть. Но мне приятно, правда.       Этот поцелуй полился легче, чем самый первый, дальше, без лишних порывов и метаний. Каждый был готов, осознавал и принимал если не всю ситуацию, что в целом было тяжело, то хотя бы вот этот момент. Тёплая нежная ласка скользнула вглубь, в более откровенную и горячую игру. Поначалу Лиров ещё смущался, где-то внутри, и действия его пока были движимы отчаянным куражом. В чувстве стыда от этого достаточно глубокого слияния, даже проникновения и смешения, он с лёгким напряжением готов был найти ту самую грязь, приписываемую похоти. Но нашлась только искренняя сознательная чувственность, а с ней пришла светлая радость от принятия, понимания, взаимности. И тогда Лиров осознал, что это вообще не то, что он себе представлял, даже не то, о чём фантазировал, не просто физический контакт ради удовольствия, а диалог без голосов и слов, но всё так же с помощью губ, языков и дыхания, только совершенно на другом уровне взаимопонимания и обмена чувствами и ощущениями. Та же философия, уникальный этаж лабиринта, на который можно попасть только вдвоём. И ведь это был только поцелуй. А сколько путей, развилок и поворотов на этом этаже?       Озарение его впечатлило и задержало, майор это мгновенно уловил, тоже остановился. Они замерли, только тихое дыхание порхало между губами всполошенными мотыльками. Лиров отстранился и посмотрел на Самарина, чтобы увидеть… Истину, наверное, но какую? Как это вышло? Как этот человек, преподаватель, старший офицер, запредельное существо для него на данном этапе жизни, вдруг стал ближе всех? Морально, физически… Лиров ничьих глаз не видал так близко, чтобы разглядеть весь узор, шершавую текстуру радужки, а выражение их было абсолютно удивительным… Лучше всего подходило слово «очарованное». Лирову вспомнилось раннее детство, ежелетние поездки на море, а там — какие-то такие особенные конфеты были, в тёмно-синих фантиках, как глубокая ночь, с маленьким жёлтым месяцем по центру и полоской разноцветных цветов над красной надписью. И можно было посмотреть в окно — там было то же самое: тёплая густая чернильная синь, цветник с такими же цветами — жёлтые, рыжие, красные, белые… Иногда бывал и месяц…       А ещё в те ночи было чувство распирающего одиночества. Конечно, тогда он этого не осознавал. Родители сидели рядом за столом и весело болтали с друзьями, с улицы летела какая-то дурацкая музыка, но он не слушал и сохранял в себе тишину. Было не весело и не грустно, не хорошо и не плохо, снаружи было красиво, во рту сладко, а в душе — никак. Правда, Лиров никогда не верил в душу, но это слово хорошо описывало ту чувственную часть сознания, которая отвечала за тонкие глубинные настроения. И он порой замечал эту пустоту по жизни, но принимал как должное, даже не пытался заполнить её, никогда не думал, что дело в людях, люди всегда были рядом, были друзья, семья… Те, кого принято называть близкими, но на самом деле это было не так.       Сейчас пустота исчезла, чувство одиночества тоже, он был просто счастлив, и это было невероятно. До одури поразительно, но в то же время тихо, спокойно, хорошо. Никогда, никому и ни за что он не был так благодарен, как майору. Хотелось бросить к его ногам весь мир или что угодно, что ему нужно, если бы только сказал… Он переместил руки к лицу Самарина, изучая лёгкими касаниями любимые черты. Забавно было вспомнить, что когда-то он вообще не замечал его, когда-то это был просто офицер, просто преподаватель. Конечно, сразу было ясно, что это хороший человек, и все курсанты его любили, уважали за доброту и ответное уважение, и сложно сейчас было поверить, что ещё на первом курсе, а тогда Самарин вёл у них больше всего предметов, Лиров совсем не находил в нём ничего удивительного, невероятного, просто не думал об этом, а слушал предмет, запоминал теорию и писал конспекты.       И тут он задумался: что такое красота, откуда она берётся, как воспринимается и почему? Почему на первом курсе майор был обычным, а теперь — самый прекрасный человек на Земле? И если он на самом деле такой красивый, как можно было не замечать этого раньше? Хотя описать словами и объяснить эту красоту Лиров, скорее всего, не смог бы. Как и многое в мире, она состояла из противоречий, из скульптурной монументальности прямых линий и углов, каких-то чётких плоскостей, которые в статике могли казаться грубовато тяжёлыми, но при малейшем движении сглаживались в текучую плавность, лёгкую скорость. И глаза были простыми, без явных особенностей, но какой в них был взгляд этой цветочной тёплой ночи, внимательной, участливой, мудрой. И губы не выделялись ничем, а были милыми и наилучшими, знакомыми любящим глазам курсанта, его губам и теперь пальцам. И нос был ничего такого, и морщины по возрасту, и цвет волос, ресниц, бровей был просто неразборчиво русый… Но так всё это было в нём хорошо для Лирова, что сердце ныло от нежности.       — Мне страшно представить, что происходит в твоём сознании, — мягко тронул тишину майор.       — Любовь.       — Какая? Опиши.       — Красивая… сильная…       — И всё?       — Что мне сделать для вас? Для тебя… Скажи, что сделать, чтобы ты… почувствовал… чтобы… то же, что я, это… счастье…       — Делай, что хочешь.       — Я и делаю. А ещё я хочу делать то, что ты хочешь. Хватит меня путать, Фил. Скажи однозначно и понятно.       — Нет ничего однозначного в философии, и даже это заявление неоднозначно.       Лиров опустил руки на его плечи и резче, чем следовало, прижал Самарина спиной к стене.       — Мы не в отношениях и никогда не будем, — сказал майор. — Не надо мне угождать. «Делай, что хочешь» значит: цени свободу и пользуйся ею. Чем ты и занимаешься, да.       — А ты? Ты не хочешь?       — Мне свободу никто не давал.       — Я даю. Очевидно же.       — Спасибо, Максим, — усмехнулся майор и отвёл взгляд. — Но я всё ещё про устав.       — У нас давно неуставные отношения. Ты это разрешил. Разрешил мне любовь. Ты не говоришь «нет», не отталкиваешь меня, ты…       — И что это, по-твоему, значит?       Лиров задумался, дотронулся пальцами до мокрых пятен на футболке Самарина, которые оставила его мокрая форма, провёл по грудине, вызвав лёгкий озноб, ощутил, как руки майора, лежащие у него под рёбрами, сжали, скомкали китель. Была у Самарина эта забавная вредность, то ли философская, то ли ещё какая привычка не говорить прямо, а водить вопросами, даже тогда, когда это было не нужно. Но не то чтобы это был недостаток, может, он просто поощрял мыслительную деятельность. Или не мог признаться, хоть и не походил на очень уж стеснительного или строгого человека.       — Скажи мне, что ты чувствуешь.       Самарин ощутил что-то вроде отчаяния и стыдной насмешки над собой. Взрослый человек, а не может просто сказать правду. Всю жизнь пытался отбрасывать предрассудки, а теперь не может перелезть через собственное «неправильно, нельзя говорить это ему, это преступление против устава, против адекватности, против…» Казалось бы, можно за столько лет успокоиться, научиться реагировать сразу и верно, но как тогда не смог воспринять нормально сближение, наговорил глупостей и сбежал, так и сейчас уклоняется от очевидного. Давно уже признал свои чувства, смирился с неспособностью сломать то, что было настолько хорошо, хоть и совсем не так, как он себе мечтал о любви, но чувства накрывали приятными волнами как тёплое море в прохладе ночи, и желание было неоспоримо, и… просто нужно было ответить в конце концов.       — Любовь.       Лиров улыбнулся своей редкой счастливой улыбкой, отпустил Самарина от стены и сжал в объятиях, с удовлетворённым удовольствием хватая и тиская, как кота.       — Спасибо! — выпалил он в порыве чувств.       — Пожалуйста…       — Плюнь на устав, хоть после отбоя, когда он спит… или пьёт… короче, не видит нас тут. Ладно? Ты же любишь, Фил. Люби.       — Я люблю. Но ты, похоже, хочешь, чтобы я ещё и выражал любовь. Да, в любви, если уже доходит до контакта, взаимоотношений, важно её выражение. Оно должно быть понятным и приемлемым, приятным для обеих сторон. Кому-то нужны слова, кому-то поступки, кому-то свобода, кому-то забота, кому-то прикосновения, кому-то тонкая эмоциональная игра. Сейчас ты это слушаешь и понимаешь, что тебе нужно всё…       — А что нужно тебе? — перебил Лиров, отстранившись и внимательно вцепившись взглядом в глаза напротив.       — Этого не скажу.       — Почему?       — Не хочу, чтобы ты играл по моим правилам. Это не самый лучший подход. Хорошо быть собой, а уж что из этого выйдет зависит от многих факторов. Но не пойми меня неверно, речь не о вседозволенности. Нужно работать над собой и становиться лучше, ради себя и других. Но не ломать себя и не терпеть то, что для тебя неприемлемо, а является просто эгоистичной прихотью другого человека, ищущего свой идеал. Работать, но не ломать. Понимаешь?       — А в какую сторону мне работать?       — Человека определяют его личные идеалы, а не чужие. Хотя ты можешь выбрать чью-то концепцию и примерить на себя, взять лучшее, адаптировать, ты в любом случае будешь уникальным. Но это должна быть твоя воля, а не моя очередная лекция.       — Ты старше и мудрее, — повторил курсант то, что уже когда-то было озвучено, но осталось неизменным.       — В последнее время я себя чувствую полным идиотом.       — Потому что влюбился, — произнёс Лиров с особым довольством.       — И что ж хорошего? Ты меня за философию любишь, а я с тобой теряю разум.       — Ну и ладно…       Очередной томный и увлечённый поцелуй прервали едва слышные за закрытой дверью, но очевидные шаги в коридоре. Самарин среагировал быстро и направил Лирова к подоконнику.       — Бегом марш в окно! Бегом! — шепнул он, прикрывая за выскочившим парнем створку.       Раздался стук в дверь, и майор в несколько бесшумных широких шагов подобрался к столу, нажал кнопку на ноутбуке, пробуждая уснувший экран, и уже оттуда подошёл к двери и открыл, встретил лихую улыбку подполковника и откровенно неприятную ухмылку полковника, стоящего позади. Но тут подполковник сместился и жестом руки в сторону Самарина как будто пригласил старшего офицера к действию. Полковник шагнул вперёд, глядя на майора так, будто желал пнуть кота, а не погладить, но вынужден был изображать обратное.       — Я извиняюсь за хамство.       — Форма слова «извиняюсь» отвечает на вопрос «что делаю?» и означает личное действие, в данном случае направленное на себя. Ты себя извинил, с чем и поздравляю. У вас всё?       Лицо полковника неуловимо чуть исказилось гневным презрением, ухмылка осталась, как приросла, но губы сжались до бела, сдерживая ругательства. Подполковник вздохнул, перебросив взгляд с одного на другого.       — Валя, давай не будем ссориться…       — Давай.       Полковник резко развернулся и пошёл обратно по коридору. Подполковник ещё немного помялся на месте, обмякшее от спирта сознание требовало мира и покоя в дружеской компании. И хотя ему самому было неприятно то, что говорил Самарин, как раньше, так и в этот раз, он знал, что майор прав, и невольно уважал его за смелость эту правду гнуть хотя бы там и тогда, где это не влекло ощутимых последствий. Ему нравился Самарин как открытый, положительный, общительный человек. Хотелось, чтобы вписывался в их маленькое общество, но это было практически невозможно, потому что он осуждал буквально всё подряд, и даже если делал это молча, остальные офицеры просто обожали провоцировать его на высказывания для потехи. Подполковник этого не замечал, пока второй полковник однажды так и не выдал: «Позовите Валентина, потехи час». И ведь потешался вместе со всеми…       Так и не нашёл, что сказать.       — Ну, ты это… без обид. Ну так вот… выходит. Не со зла.       — Разумеется. Не бывает никакого зла. Значит, и обид не может быть.       — Разве зла не бывает?       — Всё как относительно, так же индивидуально. Я ничего из встреченного в жизни не воспринял откровенным бессмысленным злом, всему были причины и пояснения. Понимание рождает смирение, а не обиду. Впрочем, не всегда.       Подполковник потёр рукой лоб, понимая, что ничего не понимает в такое время в таком состоянии.       — Ладно, не обижаешься, и хорошо… Спокойной ночи.       — Спокойной.       Подполковник отвернулся, и Самарин закрыл дверь, снова раздражённый и злой более, чем того стоила ситуация. Постояв у двери, он послушал, как затихли шаги, и закрылась дверь дальше по коридору. И тогда подошёл к окну, отворил створку, облокотился на подоконник, вдыхая яркую последождевую свежесть. Посмотрел на Лирова, который сидел слева, прижавшись спиной к стене. Увидев Самарина, он поднялся и встал перед ним, одёргивая форму.       — Ты ничего не слышал, — с неясной интонацией произнёс майор.       — Увы, — так же неоднозначно ответил курсант.       Повисло тягостное молчание. Лиров отчётливо видел, что майор не в духе, расстроен, устал, но как помочь не знал, только и придумал, что положить руку на плечо. Потом провёл вниз, нашёл под краем рукава футболки выемку в гладкой коже — след от детской прививки. Самарин поднял на него взгляд, попытался улыбнуться сквозь тягостную тоску. Где-то дальше кто-то из офицеров открыл окно, и Лиров снова быстро скользнул в комнату майора.       — Ты всё так же плохо спишь? Может быть, мне достать тебе снотворного? Я завтра буду в городе.       — Не знаю.       — Меня беспокоит твоя успеваемость. Всё-таки сессия, третий курс, не шутки.       — А что будете в городе делать?       — Маму проведаю. Она с середины весны на даче живёт, отвезу, что просила купить. Может быть, и тебе что-нибудь нужно? Не стесняйся, совершенно не проблема.       — Нет, спасибо.       — Скажи хотя бы, какие конфеты любишь.       — Этого не скажу, — из вредности продублировал ранний ответ майора Лиров.       — Почему? — усмехнулся Самарин.       — Я не ребёнок, мне сладкого не надо. И у нас нет таких, которые я люблю…       Ещё какое-то время Лиров рассказывал о ночных конфетах, отдыхе на море, о детстве. Они просто общались, с интересом раскрывая друг друга в прошлом, дополняя и обновляя уже сложенные впечатления. И, когда все окна наконец погасли, выманив у майора последний поцелуй этой встречи, Лиров приступил к выполнению финальной части своей операции — возвращению в казарму. Было сложно, подоконники скользили после дождя, а потом ещё нужно было так пробраться, чтоб не разбудить соседей по комнате. Один всё-таки проснулся и зашипел на него вопросами, но Лиров заблаговременно снял форму перед тем, как открыть дверь, спрятал за спиной и ответил, что просто вышел в уборную. Повернулся к шкафу, чтобы как будто положить на место полотенце, но пришлось повозиться, вешая форму, врать, что случайно смахнул её с вешалки. Форме было плохо — промокшая, скомканная, явно обещающая ещё один выговор и наряд вне очереди. Зато Лирову было хорошо.