20/42

      Некоторое время Лиров ходил хаотичным, будто тот крайний разговор его взболтал, как гелевые часы, и разноцветные пузырьки мыслей и мнений метались перемешанным роем, сбивая с толку. Он пытался их разобрать, а они ускользали, и единственным, что оставалось чётким и ясным, было это нестерпимое, непонятное, но такое живое и дорогое чувство влюблённости. Он сам не мог понять, что в нём такого хорошего, если от него одни неприятности, но всё равно любил. И чувство это любил в целом, и конкретно майора, и даже самого себя, и всех вокруг, и весь мир… Но он всё же, не смотря на дикие душевные порывы, ставил во главе существования сдержанность, и вряд ли хоть кто вокруг, кроме Самарина, замечал, что с ним происходит.       Как только всё это утряслось, разделилось в слои по личным приоритетам, а от бесконечного недосыпа не осталось сил на какие-то особые дикие желания и выдумки, он сел разбираться. Решил прислушаться к майору и попробовать писать стихи. Это был прекрасный способ занять себя, когда снова не мог уснуть. Долгие и нудные ковыряния в смыслах, формулировках, поиски логики, да ещё подгонка всего этого под ритм и рифму. Он не стал выяснять, как же там положено писать стихи, хотя изначально планировал: во время учёбы привык ко всему подходить с подготовкой, начиная с освоения теоретической базы. Но тут нетерпеливое любопытство победило. И вдруг оказалось, что сама методика и технические моменты совершенно не имеют значения, а просто пока ты крутишь одну и ту же мысль во все стороны, пытаясь передать её наиболее точно через разные варианты сочетаний слов, открываются какие-то совершенно новые идеи, пути мышления, развилки в лабиринте анализа, как это описывал майор.       Через несколько дней Лиров понял, что писать ровные красивые стихи — ужасно сложно, но в плане размышлений ощутил себя чуть ни мудрецом, прошедшим столько поворотов и коридоров вероятностей, предположений, осмыслений и выводов, сколько многие не одолеют за всю жизнь. И ему снова припекло пообщаться с майором. Если бы он только знал, что Самарин всё это время занимался тем же самым, но пришёл к совершенно другим выводам. Кабинет майора Лирова уже просто напрягал, да и в первой половине дня он засыпал на парах, зато к вечеру в нём пробуждалась какая-то странная, ни на что не похожая энергия. Последние несколько вечеров до отбоя он провёл, гуляя по территории, сначала просто пытаясь надышаться свежим воздухом и умаяться на тренировочной площадке до того, что тело само собой отключится в сон. Но это не то чтобы работало, усталость его усыпляла, но вскоре он просыпался, снова начинал думать, а если ещё какие-то сны… Поэтому потом уже просто гулял, доходя до дальнего края территории академии, где был маленький, но густой сквер: обсаженные вольно разросшимися деревьями и кустами памятники.       Дождавшись того дня, когда последняя до обеда пара будет у майора, Лиров уже как-то привычно подошёл к нему по окончанию занятия и предложил встретиться после ужина. По типично добродушному выражению лица Самарина было нельзя понять, что он об этом думает, но какое-то неясное замешательство его заставило помедлить с ответом. И всё-таки согласился. Потом уже, за обедом, краем уха слушая болтовню пацанов, Лиров выхватил слово «свидание» и завис, забыв о еде. Ему даже в голову не пришло, что он как будто действительно пригласил Самарина на свидание. С мужчинами это понятие почему-то в его голове не соотносилось. Но ещё недавно в его голове и мысли о подобных отношениях не соотносились с ним. А если бы его спросили как-нибудь вроде «ты гей?», он бы дал по морде, просто потому что таковы были правила игры его окружения. Но он старался просто не думать на эту тему и считал, что любит майора в первую очередь в духовном плане. Ну а физическое желание… лучше отодвинуть подальше.       До ужина весь извёлся, как в тот раз с библиотекой, столько всего надумал и передумал. Еле пережил тренировки и домашку. Конца отведённого на ужин времени не дождался, наскоро поел и умчался к скверу, где была назначена встреча, чтобы собраться с мыслями. Каждый раз казалось, что вот теперь готов и сможет проконтролировать разговор, и каждый раз выходило что-то совершенно странное, потому было особенно интересно, хоть и страшно. Он нервно ходил из стороны в сторону, поглядывая вглубь зарослей на сирень. А вдруг майор тоже подумал, что это свидание? Вот и замешкался тогда. Значит, нужно подарить цветы? Да нет, это уже совсем какое-то сумасшествие. Самарин не девушка, вдруг это будет оскорблением? Хотя почему красивые цветы — оскорбление? Вручают же военным на праздники… Но нет, нет, Самарин тогда ясно дал понять — только товарищество… Это просто встреча, обычная встреча учителя и ученика после уроков, просто общение в целях просвещения.       Услышав приближение мягких шагов, курсант обернулся и выпрямился, не в «смирно», а просто стараясь скопировать красивую осанку майора. Самарин улыбнулся ему, и Лиров не сдержал ответной смущённой улыбки, хотя вообще улыбался редко, а смеяться так и вовсе не любил, хотя хороший юмор уважал. Майор остановился чуть дальше, чем хотелось бы, оглядел сквер и медленно с удовольствием вздохнул.       — Ах, какой вечер! Так и хочется сделать что-нибудь глупое, правда?       Лиров и тогда думал, что ожидал всего и был готов к чему угодно, но именно это почему-то вдруг выбило его из колеи.       — Что? — напряжённо спросил он.       — А что вам хочется?       — Так это вам хочется… Вы же это сказали.       — Мне хочется задать вам вопрос. Даже не один. Поменяемся местами? Сколько же можно слушать меня, давайте послушаем вас.       Он усмехнулся и, сцепив руки за спиной, направился в тёмную прохладу природы.       — Я готов отвечать. Я много думал, — уверенно сказал Лиров, догнав и двигаясь ровно рядом.       — Какая, по-вашему, цель у любви?       Курсант задумался, блуждая взглядом по сочной зелёной траве по сторонам мощёной дорожки. Солнце ещё не закатилось, а тени были уже глубоки, даже мрачны, но в них пока ярко светились приплюснутые низкие весёлые одуванчики. Где-то подальше в зарослях мелко искрился такой же радостно жёлтый чистотел.       — Я больше думал про смысл… А цель… Цель, наверно, в том, чтобы заполнить, дополнить…       — Склоняетесь к теории половин?       Лиров вопросительно посмотрел на него, майор перехватил его взгляд и принялся объяснять:       — Это скорее миф, чем теория, конечно. Греки придумали. О том, что боги создали андрогинов — двуполых людей, грубо говоря. Они были слишком хороши и слишком хорошо это осознавали, а потому боги решили осадить их слегка и порвали надвое. Андрос — мужчина, гин — женщина. Перемешали и разбросали по миру. И теперь все ищут свои родные половины, именно те, которые были оторваны, первые попавшиеся не подходят.       — Нет. Я не про то. Не то, что там, где-то, прям вот одна-единственная моя вторая половина есть, это даже звучит глупо. Я про то, что два человека могут друг другу дополнить… ну, жизнь, наверно. Всякие желания и потребности выполнять, которые в одиночку не получится.       — Да, с этим поспорить трудно. А что скажете по поводу серьёзности? Чем отличается серьёзная любовь от несерьёзной, то есть, можно сказать, просто влюблённости?       — Я думал, что временем, длиной, но… наверно, нет.       — Не хочется долго испытывать чувства, хочется сразу удовлетворять? — майор бросил на него хитрый улыбающийся взгляд.       — Вы меня опять укоряете и подкалываете.       — Не без этого.       — Нет, просто как бы суть не в этом. Ну, вот вы говорили, что есть мания, это когда уже больное помешательство. Если человека не любят в ответ, а он всё равно продолжает гоняться за этой любовью. Это же может быть долго, но это не та любовь. Неправильная и ограниченная, а значит, несерьёзная. А серьёзная это когда… ну, тоже может быть безответно, наверно, но в таком случае не очень долго. Хотя зависит от обстоятельств, как и всё… Тут не просто тупая хотелка, а осознанность. Короче, серьёзная это как будто что-то более философское, как наши разговоры.       — Значит, вы считаете нашу… То есть, вернее — вашу любовь серьёзной только из-за разговоров? Помимо ваших личных внутренних химических реакций, которые, вероятно, тоже сработали на разговоры, потому как ничего другого у нас с вами не было.       Лирова это напрягло и почему-то обидело. Он нахмурился, размышляя, как объясняться, и не сразу заметил, что Самарин свернул с тропы и побрёл медленным прогулочным шагом в ясных сумерках среди деревьев. Бросившись за ним, он натолкнулся на руку майора, когда тот вдруг обернулся в поисках отставшего курсанта и остановил его от столкновения в последний момент. Хотелось взять эту руку, задержать на себе, но он не успел среагировать, Самарин тут же отвернулся и пошёл дальше, продолжая свою мысль, поскольку Лиров не ответил.       — Я говорю о том, что мы с вами не так уж много пережили вместе. Мне кажется, любовь проявляется в том числе через испытания, события. Так и говорят — испытывать любовь. И её жизнью, и себя ею. Человека нужно знать в деле, а не только в словах.       — В том числе, — согласился курсант. — Но мне и по словам понятно, какой вы. Конечно, ещё много надо узнать. Но в целом понятно.       — И как вы намерены узнавать? Тоже словами?       — А как ещё можно?       — В том-то и дело, Максим, что никак.       — Увольнительные, — вспомнил свои идеи Лиров. — Мы можем вместе…       — Нет.       — Почему?       — Давайте не будем отклоняться от философии. Предмет, конечно, занимательный в бесконечности открытий. Но с чего вы так увлеклись? Что здесь такого, достойного любви?       — Очень интересно. Люблю думать, искать. Всегда что-то новое, важное находим.       — Ну, это свойственная человеку страсть к познанию, хорошо. Отроки бьются над тайной, это при жизни пройдёт! Хотя, по моим наблюдениям, у молодых людей не так уж часто встречается в таком вот чисто теоретическом виде, в основном…       Тут майор вспомнил давешний вопрос курсанта о похоти. Видно, не только в теории было дело, просто практическое направлении в их случае было закрыто от познания.       — Неважно. Так вот почему вы свою жажду знаний считаете любовью?       — Не мою жажду. А моё чувство к вам, потому что вы можете мне открыть то, до чего я сам не додумаюсь. Я говорил, что любовь — это когда люди дополняют друг другу… ну, реальность. Вот вы мою жажду знаний восполняете, но это не только… И не только разговоры и философия, это я не умею нормально объяснить. Я, конечно, просто идиот по сравнению с вами, — Лиров сам не заметил, как начал повышать голос, — но я знаю, что это не просто так. Это так много всего. Весь мир. Я вот смотрю на вас, и мне… нет, не то, что мне ничего не надо, а в этот момент мне надо всё! Тогда, когда я подошёл к вам попросить методичку, я тогда сидел на паре и видел вас, и там был свет из окна, и я думал, как на вас падает свет, я прям про все эти фотоны думал, с чего бы я ещё вспомнил это слово? Мне кажется, я вообще слепым был, глухим, тупым, но это и сейчас, но хотя бы я вижу, чувствую, я с вами весь мир открыл, потому что мне нравится видеть вас и всё остальное, что вокруг вас, вы мне реальность целым миром дополняете! Разве это не любовь?       К концу его выступления последние слова раздавались уже так сильно, что помимо двух человек по роще бродило эхо. Самарин остановился и с лёгкой оторопью посмотрел на распалившегося курсанта. Как у человека романтического, у него и у самого мелькало в голове всякое подобное, не в случае с Лировым, а когда-то, в молодости… Но услышать это вживую, увидеть, ощутить в свою сторону… Как ни грустно это было, но былая романтика почти иссякла под гнётом цинизма, растущего с годами, и сейчас у Самарина, не смотря на полученное впечатление, возникало желание только усмехнуться этой лирической, безрассудной и смелой речи. Но он сдержал это, не хотел оскорблять искреннее самовыражение. Как и Лиров сдержал своё желание наброситься на Самарина прямо сейчас, обнимать, целовать, донести на деле, если не хватало слов…       — А вы мне? — спросил майор, прямо, но как-то неясно, почти безразлично глядя на курсанта.       — Что?       — Вы мне чем реальность дополняете?       Лиров резко отвернулся, сжав челюсти, и отчаянно оглядел темнеющие заросли. Ясно было, что ничем. А что он может дать взрослому самодостаточному человеку? Ни знаний, ни умений, ни возможностей, ни даже красоты и харизмы, вообще не за что зацепиться.       Но Самарин на самом деле знал, чем. А вот всем тем, чего ему не доставало. Личным вниманием, чувствами, да самой реальностью. Лирову нужно было заполнить реальность миром, а вот Самарин имел сотни миров, только там не было реальности. Он думал, что ему всего хватает в книгах. Но иногда мучительно осознавал себя живым, плотским, а не буквенным, плоским. Да, сознание с его фантазией и воображением способно на многое. Но… какой бы вкусной ни была ложь, эти вкусы приедаются, хочется яркой, откровенной, дикой, пусть горькой и острой правды. И всегда себе запрещал. Обжёгся несколько раз, сделал выводы… Где тут грань между осторожностью и трусостью?       — У меня нет шанса? — спросил Лиров, чувствуя себя ужасно, но от озвученного вопроса вдруг стало смешно, ответ же был очевиден.       — Шанса на что? Вашу философскую любовь мы, кажется, удовлетворяем вполне неплохо.       — Да фиг с ней, с моей. На вашу любовь у меня есть шанс? Дополнить вашу реальность. Есть же у вас какие-то желания? Давайте исполню?       Самарин отвернулся и рассмеялся, но как-то напряжённо и отчаянно, снова устремляясь в поход по меркнущей роще.       — Увы, это так не работает. Но вы, Максим, интересный экземпляр, конечно.       — Да, тупанул, — мрачно сказал Лиров, следуя за ним и отмахиваясь от веток. — Должна быть искра. Фотон какой-то, наверно. Хер знает, как описать. Просто или влюбляешься или нет. Если чего-то не хватает, ничего не поможет. И все эти теории бесполезны.       — Как бесполезна любовь без единения. Та любовь, которую мы понимаем именно как романтическую, полноценную, не просто дружба, которую Платон подразумевал как самый чистый, истинный, идеальный вид любви… Хотя кто «мы»? Это я так понимаю. Послужив в армии, особенно ясно чувствуешь, что такое «Сила в единстве». Даже если это всего два человека. Это уже вдвое больше силы. Но условие дорогое, рискованное: абсолютное доверие.       — Я с вами согласен. И взаимопонимание ещё. Так друг друга понять, настроиться как-то, наверно, чтоб прям… один курс держать.       — Ну прям один… И что, вот вы готовы себя переломать ради другого человека, взять его курс, потому что любите его?       Лиров открыл рот для уверенного утвердительного ответа, но вовремя спохватился.       — Компромисс, — подобрал он верное слово.       — Спорное решение. В нём обычно выбирается то, чего не хотел никто. Не желаемое, а приемлемое.       — Ну, иногда надо уметь уступать. Тут кому что важнее.       — Конфликты возникают, когда каждому важно именно его личное.       — Значит, надо такое единство делать, чтобы всё было одно на двоих личное.       — Ого, звучит… тиранично.       — Почему? Единство же это когда единый, один.       — Мы возвращаемся к мифу об андрогинах. Вы правда верите, что возможно с другим человеком, даже пусть бы он был похож на вас, и вы имели высокое взаимопонимание, слиться в один разум, одну волю, одни чувства и желания?       — Ну… Не знаю. Вы так говорите, что кажется, что невозможно. И что тогда? В чём суть единства? Как его силу получить?       — Не могу утверждать наверняка. Это личный путь двоих и каждого из них. Как бы… путь один, они идут вместе, но каждый к своей цели, что-то такое. Сила — это поддержка. Поймать, когда падает, вернуть на дорогу, если сбился, указать, раскрыть глаза, если не видит чего-то.       — Спиной к спине — видней вдвойне, — вспомнил Лиров слова какого-то командира на учениях.       — Вроде того. Но я бы предпочёл стоять лицом к любимому человеку и видеть его, но иметь обзор за его спину, чтобы в случае чего предупредить, но это уже о доверии.       — Но просто поддержка и движение рядом, но к разным целям, это разве не дружба?       — Вот потому слияние всё-таки необходимо. Но только так, чтобы каждый оставался собой. Чтобы те дополнения, о которых мы говорили, не иссякали, должны быть в людях различия.       — Так а как… что это за слияние?       — Единство, единение, уединение, соединение…       — Это вы про похоть?       — Это вы про похоть, — укоризненно усмехнулся майор, намеренно смущая Лирова. — А я про любовь.       — Ну… телом?       — Телом и душой. Это особое состояние. Хотя Эрих Фромм со мной бы поспорил. Но, может быть, мне иногда кажется, многим людям, даже философам, не хватает чего-то, какого-то необъяснимого чувственного элемента, который не подогнать под мысли и словесные выражения, может быть, того самого вашего фотона…       — Вот, вы меня понимаете!       — Вы так думаете? А вы меня?       — Ну…       — Чёрт возьми, довели меня до каких-то невообразимых дебрей! Зря я вам это всё наговорил, усугубил без того пагубную ситуацию.       — Вы сами в эти дебри зашли, — отозвался курсант, отцепляя форму от навязчивых колючих веток одичалого шиповника.       Самарин обернулся и шагнул к нему, хотел помочь, но раздумал. Незачем лишние ситуации создавать. И так язык без костей. Лиров выпутался и пошёл к нему, майор отступил назад, но через несколько шагов спина упёрлась в плоскость. Обернулся — забор. Снова посмотрел на курсанта, который остановился в паре шагов от него, прижимая его к стене не телом, но взглядом.       — Вот вы сказали, что я вам мир дополняю, — поспешил сменить направление Самарин. — А какой этот мир?       — Красивый. Интересный. Света много, силы, жизни. Всё живое, двигается, и мне тоже хочется. А что? Какой опять подвох?       — Будем поднимать вопрос идеализации? — Он снисходительно посмотрел на Лирова, хотя ощущал себя почему-то в тот момент затравленным зверем, и совсем не из-за парня. Как будто затравил сам себя, а рядом просто оказался… даже не дикий хищник — домашний щенок, но и от него чего ждать — неведомо.       — Я не идеализирую, а просто выделяю хорошее. Но это не мешает мне и плохое видеть.       — Да? И какие вот, например, вы видите во мне недостатки?       — В вас? — Лиров озадаченно поднял взгляд на высокий забор. — Не знаю… не искал специально. Может, для меня их и нет.       — Вот это и есть идеализация. Не существует людей без недостатков, поэтому любовь не только вредна, она невозможна. Но люди зачастую об этом не думают, мечтают, хотят, ищут любовь. Хотя она — просто недоразумение.       — Вы в это сами не верите, вы раньше другое говорили.       — Так вот. Это не мои слова. Это Черницкий. Он мне не нравится, и я с ним не согласен. Хотя для кого-то, вероятно, и он прав. Ну и скажите мне теперь, в чём моя мудрость? Какой от меня толк? Я просто постоянно перечисляю свои знания, то есть чужие мысли, и не сказал ни единой своей.       — Сказали. Вы сказали, что вы не согласны. И можете объяснить, почему. Но я и так понимаю, так что это потом. Вы мне лучше скажите, в чём ваши недостатки? Вряд ли у меня будет возможность это самому выяснить. Но теперь интересно. Как вы о себе думаете.       — Как я о себе думаю? — усмехнулся майор. — То есть эти утверждения вы заранее признаёте субъективными и верить не намерены?       — Я подумаю.       Забор неприятно студил спину, и Самарину не то чтобы очень хотелось выворачивать душу. Хотя на самом деле хотелось, но… Это казалось неуместным при курсанте, несмотря на то, что Лиров, как бы это ни было странно, был ему будто самым близким по духу. Хотя бы любовь к философии у них была общая. Он оттолкнулся от забора и снова пошёл через сквер, позволяя веткам хлестать по лицу и телу, царапать форму. В конце концов, что плохого в рассказе о своих недостатках? Лиров, конечно, верить не настроен, но внимать и понимать будет, потому что умеет.       — Ну, к примеру, я человек замкнутый в самом дурном варианте этого свойства. Вот вы думаете, я болтаю много, в том числе о себе, значит я человек открытый? Как говорят — душа нараспашку. Душа у меня открыта, но сидит-то она в клетке. Я реальности не вижу, я просто сбежал. Всё, что у меня есть, — это книги и, конечно, вы, курсанты. Ну и господа офицеры, — с какой-то мрачной иронией на грани презрения добавил он. — Чтобы быть мудрым, полноценным, развитым и открытым, нужно исследовать мир лично, людей узнавать, получать впечатления, опыт, делать выводы. К примеру, я прочитал о Лондоне, может быть, книг двадцать, и ни одна не отражала другую. Безусловно, были характерные закономерности, но были и существенные отличия, абсолютно разные фокусы, восприятия, ситуации, выводы. Каждый находит что-то своё, что-то новое и важное, вот эти открытия ценны, они наполняют личность, как драгоценные камни сундук. Вот тогда человек интересен, полезен, индивидуально наполнен. А я, можно сказать, фальшиво набит, как чучело из кабинета биологии. Полезен, да, но не ценен. Всё, что я вам говорю, вы можете свободно и более детально прочесть в интернете. Ничего своего и нового я вам не скажу, потому что нос из академии не высовывал уже много лет.       Этот приступ самокритики почему-то умилил курсанта, что было чувством для него знакомым, но крайне редким. Пока что он не спешил отвлекаться на анализ и делать выводы, а просто слушал. Ситуация требовала долгого и сосредоточенного разбора, и для него сейчас нужно было побольше информации собрать. Лиров собирался выяснить недостатки майора с мрачной решимостью если не исправить их, то полюбить и найти в них что-то хорошее.       — А до того? — спросил он.       — До того я был молод и глуп. Я всегда любил книги больше, чем реальность. Первое моё образование — филологическое. Тогда я решил, что должен всё-таки увидеть жизнь, да сразу в самом ярком, диком, отчаянном проявлении.       Тут он остановился и замолчал, и взгляд его, устремлённый вперёд на сомкнутые ветки, отразил такую даль пространства и времени, что закружилась голова, стало жутковато. Секунду назад знакомый Лирову и как будто уже родной человек стал кем-то другим. Мягкие черты напряглись, окаменели, потеряли всякое добродушие — действительно, как будто ни добра там никакого не было, ни души. Взгляд целился в даль, будто боялся её, ждал беды, не фиалковыми уже глазами — волчьими, пугаными, видавшими стрельбу по живым, настоящие смерти, саму Охоту. Глупо было трогать зверя, когда он напуган, но Лиров рискнул и осторожно тронул руку майора, повёл ладонь по предплечью вниз, пальцы нырнули в напряжённый, но несжатый кулак, со своей дерзкой силой разогнули, вплелись между другими, и Самарин ожил, вдохнул свою душу обратно. Обернулся к Лирову, спокойно улыбаясь, будто ничего не случилось. А руку отнимать не стал.       — Вы были на войне, — угадал курсант.       — Да, — просто ответил майор и пошёл дальше, теперь уже отводя рукой ветки с пути.       Несколько десятков шагов Лиров молчал, не зная, как быть дальше с этой опасной темой, к тому же отвлечённый фиксированием удовольствия их прикосновения, приятно тёплого в опускающейся прохладе. Но роща иссякла, и Самарин разорвал объятие ладоней, остановился, обернулся к нему с какой-то тоской в глазах, хоть губы и улыбались едва уловимо.       — Что она с вами сделала? — спросил Лиров.       — То же, что и со всеми выжившими, — ранила. На таких уровнях, которые не умеют исцеляться, и до которых не достанут врачи. И знаете, мне теперь искренне хочется, чтобы вы познали любовь раньше, чем войну.       — Так я уже…       — Я не об этом…       — А о чём?       Самарин пожал плечами и слишком скоро устремился к академии, но Лиров снова схватил его за руку, тут же получив укоризненный взгляд.       — Не забывайтесь. Окна. Давайте не будем доводить до греха.       — Кстати об этом, — сказал курсант, медленно отпуская руку майора. — Я понял разницу между грехом и преступлением. Преступление — это убить вас. Грех — это убить любовь.       — Логично. Как вы считаете, что из этого хуже?       — Одинаково плохо.       — Вы это, конечно, мне назло говорите. Но я прошу вас, как военного, никогда не забывать о ценности жизни. Любовь к вам ещё вернётся, скорее всего, а убитый человек точно нет.       — А вдруг нет? Вдруг она не вернётся? Такое бывает. И такой точно больше не будет. Все люди разные, значит их нельзя любить одинаково. Это будет другая любовь. А та умрёт с концами. А вдруг другой не будет или она будет несерьёзная или какая-то… не такая… Не знаю… Я уверен, что больше никогда не встречу такого… достойного… прекрасного…       — Не опускайтесь до лести и фатализма.       Лиров едва не оскалился от злости, но сейчас майор хотя бы не дразнил его и был серьёзен и напряжён не меньше его самого.       — Так вы хотите, чтоб я убил эту любовь? — спросил сквозь зубы курсант, уже внутренне собирая в себе готовность действительно заняться убийством, хоть и не был уверен, что победит в этой смертельной схватке.       — Я? Это же ваша любовь. Я приводил вам, кажется, разумные слова Камю о том, чьей виной и ответственностью является любовь…       — Моя любовь — это вы. Потому я спрашиваю вас. Вы мой командир, в конце концов. Приказ за вами. Убить или дать шанс?       Самарин в который раз ощутил трепетную оторопь. Конечно, это была глупая категоричность, но по-своему драматическая и красивая, сильная в своём юношеском отчаянии. Не было даже порыва рассуждать и объяснять что-то. Он говорил, что чувствам нужны испытания, а не только разговоры, но каждый разговор с Лировым каким-то образом оборачивался настоящим испытанием.       — Что ж… Вам, скорее всего, ещё придётся убивать, войны неизлечимы. Так что давайте хотя бы сейчас обойдёмся без убийств.       Мысленно почти смирившись с худшим вариантом, Лиров даже не сразу осознал суть ответа. Надежда вспыхнула раньше, чем понимание достигло полного осмысления. Увидев это воссиявшее лицо, как буквальное проявление того самого их загадочного «фотона», Самарин смущённо отвернулся и продолжил путь к академии. Знал, что совершает ошибку, но… некоторые ошибки нужны, ведь так? Лиров от этого внезапного счастья не мог найти слов, хотя вопросов было много, но на этот раз, пожалуй, достаточно. Они не заметили, как попрощались и разошлись каждый к своему корпусу, а может, и вовсе не прощались, следуя мыслями по одному пути, но направляясь в пространстве к разным точкам.