Когда падут небеса

Осень вступала в свои владения с коварной неспешностью, будто незримый художник окунал кисть в багрянец, охру и червонное золото, выписывая на кронах деревьев Порт-Ормоса узоры, достойные самого изощренного мастера. Город пылал. Не в огне разрушения, а в теплой, почти театральной красоте увядания. Но мне было не до эстетических восторгов. Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли. Семь лет. Семь лет я топталась на месте, меняя факультеты, как перчатки, бросая их с тем же презрением, с каким пьяные моряки швыряют пустые бутылки в портовые воды. Академия не давала мне того, чего я жаждала — знаний, острых, как клинок, глубоких, как бездна. Или, быть может, я просто не могла признать, что страсть к познанию давно выродилась в гордыню? — Аллия… Голос хозяина «Цветка Гандха» прозвучал, как скрип ржавых петель. Я медленно обернулась, чувствуя, как по спине пробегает холодок раздражения. Он стоял, скрестив руки на груди, его взгляд — смесь усталости и привычного безразличия — скользил по мне, будто оценивая товар. — Да? — ответила я, стараясь выглядеть менее задумчивой. Он скрестил руки на груди и с усталым видом посмотрел на меня. — Опять жалобы. Он вздохнул, и в этом звуке было столько фальшивого сочувствия, что мне захотелось рассмеяться ему в лицо. — Ты слишком… резка. Клиенты не любят, когда официантки смотрят на них, как на мусор, прилипший к подошве. Во мне вспыхнуло желание закатить глаза, цокнуть языком, но я сдержалась. Моё второе "я" — вечно недовольное, саркастичное и прямолинейное — требовало вырваться наружу, но я заставила себя остаться спокойной. — Может, потому, что они и есть мусор? — слова сорвались с языка раньше, чем я успела их обдумать. — Вчера пустынник из банды «Алых песков» схватил меня за бедро и предложил «доплатить» за вино услугами. А на прошлой неделе торговец из Ли Юэ пролил на меня рагу, рассмеялся и сказал, что теперь я «вкуснее». Вы действительно ждете, что я буду улыбаться этим тварям? Ронет поморщился, будто у него заныл зуб. — Не драматизируй. Они просто… такие люди. А деньги у них хорошие. — Их деньги пахнут кровью и контрабандой, — прошептала я, но он сделал вид, что не расслышал. Тишина повисла между нами, густая, как смог над доком. Он первым отвел взгляд. — Ладно. Сегодня будет поставка. Проверь накладные. Я не была из тех, кто любит жаловаться, но, похоже, после года работы меня накрыло выгорание. «Цветок Гандха» был гнилым плодом Порт-Ормоса. Когда-то, может, здесь и вправду пахло цветами, но теперь аромат прогорклого масла, перебродившего вина и человеческой пошлости въелся в стены навечно. Я ненавидела это место. Но именно здесь, среди грязи и цинизма, я встретила друзей. Хотя по натуре я человек мягкий и всегда пыталась видеть в людях шанс на исправление — верила, что их дурное поведение обусловлено пережитым прошлым, тяжёлой судьбой, — в работе я проявляла настойчивость и, возможно, даже хитрость. Когда у нас сменилось начальство, я сразу уговорила нового директора повысить мне зарплату, и именно это решение удерживало меня в этом злосчастном месте. День потянулся в привычной рутине: пьяные постояльцы, моё иссякающее терпение и физическая усталость. После работы я пришла домой и тут же завалилась спать, но, как обычно, проспала всего несколько часов. У меня всю жизнь был странный режим. Утро встретило меня тусклым светом, пробивающимся сквозь занавески, словно нерешительный вор. Кофе в моей чашке остыл, оставив на поверхности маслянистую пленку — горькую, как мои мысли. Я сделала глоток, и в тот же миг острая боль в правом боку впилась в меня, будто кинжал, украденный из-под подушки спящего убийцы. "Просто месячные", — автоматически подумала я, сжимая зубы. Но боль не унималась. Она пульсировала, разливалась горячим свинцом по жилам, заставляя пальцы непроизвольно сжимать край стола. Я закрыла глаза, вдыхая запах плесени и старых деревянных балок своего убогого жилища. — Черт… Голос сорвался в шепот. Улицы Порт-Ормоса были оживленными даже в такой ранний час. Торговцы разгружали телеги, моряки с красными от бессонницы глазами брели в порт, а уличные мальчишки сновали между ног, как стая голодных крыс. Я шла, стиснув зубы, чувствуя, как с каждым шагом боль нарастает, превращаясь в огненную спираль, ввинчивающуюся в плоть. "Всего лишь боль. Всего лишь еще один день…" Но тело не обманешь. К моменту, когда я дошла до "Цветка Гандха", пот уже стекал по спине, а в глазах плавали черные пятна. Дверь таверны скрипнула, пропуская меня внутрь. — Аллия? Голос Надира, повара, прозвучал приглушенно, будто сквозь вату. Я едва различала его фигуру в полумраке зала. — Ты выглядишь… бледной. — Я всегда бледная, — процедила я, пытаясь ухватиться за привычный сарказм, но даже голос предательски дрогнул. Он подошел ближе, и его широкое лицо, обычно невозмутимое, исказилось гримасой беспокойства. — Ты дрожишь. Я посмотрела на свои руки. Действительно дрожали. — Это… ничего. Просто… И тут боль ударила с новой силой. Мир накренился. Я услышала, как Надир что-то кричит, почувствовала, как его грубые руки хватают меня за плечи, но все это было так далеко… А потом — тьма. Мир вернулся ко мне обрывками: сначала запах — ладан, перемешанный с горьковатым ароматом сушеных трав, потом звук — металлический лязг инструментов, приглушенные шаги. — Аллия Демуа? Голос. Чужой. Мужской. Я заставила себя открыть глаза. Потолок. Белый, с трещинами. Лампы, слишком яркие, режущие зрение. — Вы слышите меня? Я кивнула, но движение головы вызвало волну тошноты. — Где я? — Лазарет Порт-Ормоса. Ко мне наклонился человек — молодой врач с коротко остриженными волосами и длинными, остроконечными ушами, выдававшими в нём представителя народа лисиц. Его глаза, холодные и аналитические, скользнули по моему лицу, затем вниз, к животу. — Поднимите верхнюю одежду. Голос у него был ровный, отстранённый — чувствовалось, что за свою практику он проделал эту процедуру сотни раз и мог по одному взгляду определить тяжесть состояния пациента. — Больно? — спросил он, ощупывая мой живот и область ниже рёбер. Я уже не могла понять, где больно, а где нет — казалось, что он просто слишком сильно давит, не рассчитывая силу. — Да… но больше всего болит в правом нижнем боку. Я указала на область, где, по моим ощущениям, находились яичники. Хотелось бы оказаться правой, но в анатомии я не разбиралась, лишь ориентировалась на свои чувства. — Ещё тянущая боль, когда ложусь на бок. Будто внутри что-то есть. Он отошёл к столу, что-то записал, затем вернулся с каким-то странным аппаратом — блестящим, с циферблатами и трубками. Технология Фонтейна, должно быть. — Дышите. Не двигайтесь. Холодный металл скользнул по коже. — Вставайте. Ожидайте в приёмной. Процедура повторилась ещё дважды, но теперь в дело вступили еще более новомодные аппараты, импортированные из Фонтейна и Снежной. Я уже было подумала, что меня отправят домой, решив, что ничего серьёзного нет, но тут подошла медсестра. — Вам нужно ехать в Сумеру, в больницу. У нас нет оборудования и врачей, которые могли бы поставить точный диагноз. Ожидайте повозку на улице. Новость ошеломила меня. С одной стороны, это было неожиданно, но, с другой — я наконец могла позволить себе передышку от работы. Однако перспектива поездки в Сумеру выглядела не слишком радужно: вещей у меня было минимум, а потому пришлось отправить гонца с письмом домой — предупредить о случившемся и попросить прислать сменную одежду вместе с морой. Ожидание на улице не затянулось — среди нуждающихся в госпитализации нас было всего трое. Когда повозка прибыла, я с трудом забралась внутрь, преодолевая боль. Хотелось расслабиться, но дорога была ухабистой: колёса беспощадно подпрыгивали на камнях и выбоинах, а поднятая пыль оседала на коже, вызывая лишь одно желание — поскорее смыть её с себя. Время тянулось неопределённо долго, и лишь по положению солнца можно было догадаться, что близился вечер. Когда мы, наконец, добрались до Сумеру, я почти автоматически проследовала в приёмное отделение. Процедура осмотра ничем не отличалась от той, что мне делали в Порт-Ормосе, за исключением одного нюанса: у врачей были две версии — проблемы с почками или аппендицит. Ни один из вариантов меня не радовал. Однако, когда меня проводили в палату, я испытала облегчение. Больница выглядела совсем иначе по сравнению с изношенным, хронически недофинансированным лазаретом Ормоса. В палате находились три пожилые женщины, и одна из них, к моему удивлению, оказалась родом из тех же мест, что и мои родители. Это оказалось спасением от скуки. Мне поставили капельницу и предупредили, что врачебный обход состоится только утром — смена врачей уже закончилась. Это удивило меня, ведь в Ормосе даже ночью медики оставались наготове, чтобы в любой момент ввести обезболивающее или поставить дополнительную капельницу. Возможно, здесь большую часть обязанностей врачи передавали медсёстрам? В палате царила темнота. Я лежала, уткнувшись в стену, и думала о жизни. Врачи собирались делать операцию, и я боялась. Но не смерти. Скорее, меня пугало неизвестное. Думаю, если и бояться смерти, то не потому, что не успел что-то сделать или сказать, а потому, что она кажется чем-то иллюзорным. Как будто твоё сознание ещё не достигло той черты, за которой смерть воспринимается как нечто естественное. Будто внутри тебя должен щёлкнуть некий тумблер, открывая понимание, что теперь можно уходить — и при этом не чувствовать сожаления. И всё же такая мысль казалась мне эгоистичной. Я всегда хотела умереть. Возможно, от тяжести возложенных на меня обязательств. Возможно, из-за того, что жизнь казалась бесконечным повторением одних и тех же событий. Или из-за осознания собственной наивности и невозможности что-то изменить, когда у тебя нет достаточно моры. Одиночество сжало меня ледяными пальцами. Я знала, что родителям безразлично даже то, что я лежу в больнице. Они не придут, не утешат, не спросят, как я. О любви я давно перестала думать — слишком много отказов, слишком много разочарований. В груди тянуло, будто кто-то загнал туда ржавый кинжал и с каждым вздохом проворачивал его глубже. Но слёз не было. Вместо них — пустота, обволакивающая сознание, да заезженные до боли мысли, которые возвращались снова и снова, как волны, неумолимо накатывающие на берег. Я чувствовала себя грязной. Не снаружи — внутри. Изъеденной чем-то темным, незримым, но неумолимым. Единственной моей надеждой оставалось то, что это не аппендицит, а что-то по женской части. Тогда, в лучшем случае, мне просто что-нибудь удалят — и, может быть, вместе с этим исчезнет хотя бы часть боли. Боли моральной. Друзья — те немногие, кто еще остался — часто говорили, что я преувеличиваю. Что мои мысли слишком мрачны. Но они не знали. Они не могли знать. Не знали, как, наивная и доверчивая, я оказалась изнасилованной, когда в бокал с алкоголем подмешали таблетки. Не знали, сколько лет мне приходилось бороться, чтобы не винить себя за ту ночь. Не знали, как тяжело было подавить ненависть к мужской половине Тейвата — и как я до сих пор с этим не справилась. А когда я набралась храбрости и рассказала обо всём семье, никто не поверил. Меня, никогда не лгавшую, обвинили в желании привлечь внимание. Может, оно мне действительно было нужно? Но вместо сочувствия я встретила лишь презрение. Для окружающих я стала жертвой — и, возможно, именно поэтому многие хотели меня сломать. И вот теперь, лёжа на больничной койке, я молила Архонтов о смерти. Пусть всё закончится. Пусть станет легче. Пусть наступит тишина и мое сознание впадет в забытье. Заезженные мысли убаюкивали меня, и я провалилась в сон. Очнулась от резкого света — в палате включили лампы. Видимо, наступило утро. Вошли врач и медсестра. Я сонно приоткрыла глаза, села на кровати и тут же почувствовала неловкость. Доктор оказался молодым — возможно, немногим старше меня. По крайней мере, так казалось. Его лицо скрывала маска, напоминающая странный птичий клюв, но это не вызвало удивления. В Тейвате хватало эксцентричных личностей, а дизайнеры и портные лишь подливали масла в огонь, привнося в моду отголоски минувших эпох и народов. Врач стоял, перебирая бумаги с механической точностью автоматона. Его движения были отточены годами практики - ни одного лишнего жеста, ни единой нерациональной траты энергии. Будничная отстраненность, присущая большинству докторов Сумеру, либо вошла у него в привычку, либо была частью их неписаного кодекса — не привязываться к больным. Наконец он подошел ко мне. Медсестра, державшая папку с моими данными, озвучила: — Мюлехлер Аллия Демуа. Поступила вчера вечером из Порт-Ормоса. — Мюлехлер? Ну и сложный у вас титул, — врач хмыкнул, в его голосе скользнула насмешка, будто он впервые сталкивался с такими инициалами. — Поднимите футболку. Его пальцы, когда они коснулись моего живота, были холоднее мраморных плит пола. Я вздрогнула, но заставила себя не отстраняться. Дыхание стало поверхностным, прерывистым - будто тело само пыталось защититься от этого вторжения. — Опустите нижнее бельё немного. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки - не от холода, а от унижения. Его прикосновения были безличны, как движения хирургических инструментов, но от этого не становилось легче. — Повернитесь на левый бок. Тянет вниз? Когда его пальцы надавили на особенно болезненную точку, я невольно закусила губу, ощущая привкус крови на языке. — Хм… — коротко выдохнул он, но ничего не объяснил, лишь бросил медсестре: — Не кормить и не поить. Поставьте систему, противобактериальное — пять раз в день. И, не удостоив меня ни словом больше, вышел из палаты с тихим щелчком, оставив меня наедине с собственными мыслями. Я тяжело вздохнула. Ладно, голод — не впервой, но оставаться без воды было удручающе. Хотелось хотя бы привести себя в порядок, смыть дорожную пыль, осевшую на коже после поездки в повозке. Вчера сделать этого не удалось — строгое расписание душевой не оставило ни минуты на личные нужды. Я подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрело усталое отражение: длинные чёрные волосы потускнели — то ли от нехватки витаминов, то ли от постоянного отсутствия солнечного света. Работая в таверне до глубокой ночи, я почти не видела дня. Одежда выглядела изрядно потрёпанной — узкие тёмно-коричневые брюки и чёрный топ, в которых я собиралась идти на смену, теперь служили мне пижамой. Спать в этом, ожидая посыльного со сменной одеждой, было не самой приятной перспективой, но выбора не оставалось. Я умылась и направилась в душевую. Надежды на наличие каких-либо средств гигиены не было, но, к удивлению, кто-то оставил кусок мыла. Неожиданная, пусть и крошечная, удача. Так в однообразии, словно в дне сурка, прошли ещё трое суток. Врач в маске ежедневно появлялся в палате, осматривал, задавал те же самые вопросы, а затем так же молча уходил. Наконец, приехал посыльный. Я с облегчением переоделась в тёплую водолазку — после нескольких дней в холодных больничных стенах её мягкая ткань казалась спасением. Скука накатывала волнами. Дядя положил в посылку книгу, но её язык оказался таким унылым, что спустя пару страниц я забросила чтение. Без дела слоняясь по больничному коридору, время от времени выходила покурить трубку. Поднявшись обратно на свой этаж, я машинально скользила взглядом по стенам, усыпанным объявлениями. Ничего нового: правила гигиены, запрет на курение в палатах, рекомендации по хранению продуктов, расписание приёма врачей… Но среди этого однообразия мне на глаза попалась небольшая бумажка с перечнем сотрудников больницы: Заведующий отделением хирургии: Иль Дотторе Врач: Денион Харзат Ответственная за хозяйство: Медон Лия Я задумалась, кто из них мой лечащий врач. Вряд ли заведующий отделением занимается осмотрами пациентов — у него наверняка есть дела поважнее. Значит, Денион Харзат? Или, возможно, он тоже просто числится на бумаге, а на деле всё держится на ассистенах? К этому времени наступил обед. Раз уж врач в странной маске, чьего имени я до сих пор не знала, не удосужился сказать, можно ли мне есть, я решила, что хуже не станет. Тем более голод начинал брать верх. Еда, пусть и не самая изысканная, показалась мне вкуснее того, чем меня кормили дома. Возвращаясь в палату, я заметила врача, беседовавшего с медсестрой. Едва он увидел меня, как раздражённо произнёс: — Где вас носит? Во время осмотра запрещено покидать палату. От неожиданности я замешкалась, пытаясь оправдаться: — Я… ходила на обед… — Кто вам разрешил есть? Надо казнить того, кто вам выдал еду, — хлопнув папкой, он резко развернулся и направился к лестнице. Я даже на секунду подумала, что он всерьёз отправился в столовую, чтобы найти и отругать «преступника». Чувство вины накрыло меня, хотя было ли оно оправданным? Он сам ничего не объяснил, а теперь выдвигает претензии. Я до сих пор не знаю, что со мной. Если бы это был аппендицит, меня бы уже прооперировали. Так в чём же дело? Я закатила глаза и, глубоко вздохнув, зашла в палату. На прикроватном столике лежало письмо. На мгновение я замерла, пытаясь угадать, от кого оно. Самым вероятным отправителем казался дядя, но, развернув конверт, я увидела имя, которого не ожидала: Бабель. Мы были знакомы — она частенько заходила в таверну поиграть в карты с подругой и каким-то парнем-пустынником. Отношения у нас сложились дружеские, но не настолько, чтобы я рассчитывала на подобные знаки внимания. Это письмо стало для меня неожиданностью. Бабель всегда вызывала у меня восхищение. В её облике было что-то магнетическое — природная грация, изысканный вкус, умение преподнести себя. Она напоминала мне женщин с древних полотен, чей шарм неподвластен времени. В письме она писала, что, если мне нужно что-то из вещей или еды, она без колебаний привезёт всё, что потребуется. В её словах ощущалась искренность, и, возможно, в другой ситуации я бы приняла помощь. Но мысль о том, что кто-то может увидеть мой дом таким, какой он есть — скромный, почти нищий, — вызывала стыд. Я взяла бумагу и наспех нацарапала ответ. Поблагодарила её за заботу, заверила, что в помощи не нуждаюсь, и, между делом, описала поведение врачей и их заключения по поводу болезни. Казалось, если я наполню письмо деталями, оно будет звучать естественнее, а не как сухая отписка. Отложив перо, я посмотрела на исписанный лист и почувствовала лёгкую тревогу. Неужели кто-то действительно беспокоится обо мне? Или это просто вежливый жест? В любом случае, я не могла позволить себе принять помощь — не сейчас, не так.