Когда падут небеса

Боль, которая в первый день казалась жгучей, теперь почти не ощущалась — вероятно, заслуга обезболивающих. Я только успела отправить письмо Бабель, как в палату вошла медсестра и, не моргнув глазом, сообщила: — Как только соберут команду, вас повезут на операцию. Эти слова прозвучали, как удар грома среди ясного неба. Одно дело — понимать, что операция неизбежна, и совсем другое — быть к ней действительно готовой. Соседка по палате, пожилая женщина с добрым лицом, мягко посоветовала написать родителям. Но она не знала, что связи с ними у меня почти не осталось. Я просто кивнула: — Да, конечно. Но писать было некому. Мой отец жил в Снежной, работая во дворце Царицы. Ещё до моего рождения его отношения с матерью закончились, и я стала для него чем-то вроде досадного напоминания о прошлом. Сейчас принято называть таких детей бастардами, будто это роман из книжного издательства, но мне было не до поэтических сравнений. Больше всего злило то, что отец, купаясь в деньгах своего графства и заботясь о своих новых детях, не давал мне и доли от того, что у него имеется. Снежная всегда вызывала у людей мрачные ассоциации — взять хотя бы Фатуи, от которых никто не ждал ничего хорошего. Может, поэтому я считала, что все, кто служит там, — законченные идиоты. Когда-то я приезжала в один из пригородов, чтобы встретиться с отцом, и он даже познакомил меня с одним из высокопоставленных офицеров охраны. Забавно, но тот человек показался мне куда более чутким, чем собственный родитель. После очередной ссоры я разорвала с ним все связи и начала зарабатывать сама. Даже когда он "снисходительно" давал мне жалкие гроши, их не хватало ни на что. В итоге самостоятельность стала не выбором, а необходимостью. Но от прошлого так просто не уйдёшь. В каждом мужчине, который оказывался хоть немного добр ко мне, я видела отца. Особенно в Академии, где один из профессоров истории Сумеру всегда относился ко мне мягче других из-за моих знаний. И это пожирало меня изнутри. Возможно, именно поэтому я бросила учёбу, так и не закончив курс. Я совершала слишком много ошибок. Бросалась в крайности, не находя выхода, как зверь в клетке. Когда я искала работу после разрыва с отцом, мне пришлось взять в долг у ростовщиков, и теперь проблем стало ещё больше. Эти мысли гудели в голове, пока я выходила покурить, но облегчения не приносили. Палата встретила меня приглушенным светом. Я лежала, уставившись в потолок, пытаясь собрать мысли воедино. Тело казалось чужим — тяжелым, непослушным, будто налитым свинцом. Часы тянулись медленно, но, к моему удивлению, команда врачей собралась быстрее, чем я думала. Когда дверь наконец скрипнула, я вздрогнула, хотя ждала этого момента: — Пойдёмте. Голос медсестры звучал как скрип телеги по гравию — привычно, но от этого не менее неприятно. Я поднялась, ощущая, как колени предательски подкашиваются. Внутренняя дрожь, начавшаяся еще в палате, теперь сотрясала все тело, заставляя зубы стучать в бешеном ритме. Разум твердил рациональные доводы — обычная операция, рутинная процедура — но древний инстинкт выл о смертельной опасности. Пальцы сами нашли кольцо на левой руке, начали бессмысленно вращать его, как будто этот ритуал мог отвратить надвигающийся ужас. Операционный блок встретил нас стерильным холодом. Воздух пахнет антисептиком и чем-то металлическим — возможно, кровью, тщательно отмытой, но оставившей свой след в порах плитки. Тот самый врач сидел на табурете, заполняя бумаги. Маска скрывала нижнюю часть его лица, но я уже запомнила эти глаза — холодные, как скалы Вади-Рам, оценивающие, словно я очередной экспонат в его коллекции патологий. — Раздевайтесь, снимите все металлические предметы. Рост, вес? — Рост 160… Нижнее бельё тоже? — спросила я, неловко переступая с ноги на ногу. Он поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то — возможно, раздражение, а может, мимолетное любопытство. — Нет, только бюстгальтер. Вес? Я назвала цифру, пальцы дрожали, расстегивая застежку. Грудь прикрыла правой рукой — глупый жест стыдливости в месте, где человеческое тело является всего лишь объектом для манипуляций. Врач бросил беглый взгляд, тут же вернувшись к бумагам. — Проходите, и чего стесняетесь? Тут все свои. — Он вскинул брови. — Чего вас так трясёт? Страшно или холодно? В его голосе мелькнула насмешка, но у меня не было сил обижаться. Я сделала шаг к кушетке, тихо выдохнув: — Страшно, - признание вырвалось само, без моего разрешения. Лёжа на холодной поверхности, я почувствовала, как медсестра закрепляет мои руки кожаными ремнями. Ремни обхватили запястья с почти ласковой жестокостью. Медсестра работала быстро, профессионально, ее пальцы скользили по моей коже, как по упаковке товара. — Это для удобства, — пояснила она, заметив мой немой вопрос. Но мне было всё равно. Будь на её месте кто-то другой, кто-то, кто решил бы расчленить меня прямо сейчас, — мне было бы наплевать. Врач усмехнулся: — Как же вас колотит, даже аппаратура вибрирует. Вколи ей седативное. Медсестра ввела препарат, и почти сразу по телу разлилось странное спокойствие. Всё вокруг чуть поплыло, но уже через мгновение вернулось в норму. — Как себя ощущаете? — доктор склонился надо мной, внимательно наблюдая за реакцией. Я не сразу нашла слова, чтобы описать странное, ватное состояние, охватившее тело. Поэтому просто выдохнула: — Как... вставило. - выдохнула я, и тут же пожалела о такой откровенности. Врач рассмеялся, медсестра тоже хмыкнула. Мне показалось, что сравнение звучит глупо, и я уже собиралась объяснить иначе, но доктор не дал мне шанса. — Когда начнёте выходить из наркоза, я буду показывать пальцы. Ваша задача — назвать количество. Ясно? — Да… Но договорить я не успела — сознание провалилось в пустоту. Я слышала, что под наркозом приходят странные, ослепительные видения — будто сознание растворяется в эфире, и разум, лишённый плоти, касается иных миров. Но мне не досталось ни образов, ни света. Лишь вязкая, холодная пустота — как будто я провалилась в изнанку реальности, где не было ни времени, ни себя. И в какой-то миг — трудный для определения, будто он родился вне линейного течения событий — я открыла глаза. Комната осталась прежней, но грани мира подрагивали, как поверхность воды, нарушенная дыханием ветра. Всё будто слегка съехало, и я ощутила, как пространство вокруг шевелится, словно смотрю на мир через хрусталь, покрытый трещинами. Я узнала его по очертаниям — высоким, вытянутым, как у статуи. Доктор, стоявший рядом, поднял мою правую руку, он молча расстёгивал кожаные ремешки. Его движения были уверенными, безмолвными — как будто он и сам был частью этой комнаты, её продолжением. Он что-то говорил, но слова вязли, рассыпались в густом тумане моего сознания. Я видела лишь его руку — близко, почти неприлично близко...И, поддавшись странному импульсу, потянулась к ней. До сих пор удивляюсь, как я, находясь под наркозом, смогла это сделать. Мой жест был бессмысленным, инстинктивным, как зов утопающего к силуэту на берегу. Я коснулась его пальцев. Сжала. Мягко. Слабой, почти невесомой хваткой. Он тут же отдёрнул руку — не резко, но хладнокровно. Как человек, которого тронули без разрешения. Тогда я снова взяла его за руку, совершенно не задумываясь о том, что это могло значить или как выглядело со стороны. Меня волновало лишь одно — был ли кто-то рядом или я осталась в этой пустоте в полном одиночестве. На этот раз врач не отдёрнул руку. Он просто позволил моей дрожащей ладони лежать в его. А потом я снова провалилась в темноту. Очнулась я от глухого гула голосов и писка аппаратуры. В горле ощущался посторонний предмет — наверное, трубка для искусственной вентиляции лёгких. Всё внутри пересохло, и мне нестерпимо хотелось её вынуть. Медсестра словно почувствовала мой немой протест и ловко извлекла трубку. Меня тут же скрутил кашель. — Ну-ну, курильщики, больше курите — и не такое будет, — с усмешкой бросила она. Я бы ответила, но у меня не осталось сил даже на возмущение. Тело казалось неподъёмным, плечи ломило, а каждое дыхание требовало усилий. Доктор подошёл, проверил показатели, стоя ко мне спиной. Я с трудом собрала остатки сил и, чувствуя, как рука весит тонну, потянула его за белый халат. Он обернулся, удивлённый моей дерзостью. — Что? — холодно спросил он. — Почему... плечи... болят? — язык заплетался, голос звучал хрипло после трубки в горле. — Это из-за лекарств. Скоро пройдёт, — сухо ответил он и ушёл. Меня снова трясло. Но не от холода и не от страха. Это был озноб одиночества, тревоги, что вырвалась наружу, сжимая грудь ледяными пальцами. Я не сдержалась — слёзы текли молча, беззвучно скатываясь по щекам. Я не знала, сколько времени провела в забытьи после наркоза, но теперь это не имело значения. Да и вообще, меня уже ничто не волновало. Хотелось просто сбежать. От всего. От обязанностей, которые неизбежно настигнут меня после больницы, от рутинной обыденности, что снова навалится тяжким грузом. Я огляделась, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы меня успокоить, или хотя бы просто прогнать слёзы, застилавшие глаза. В палате, кроме меня, лежали ещё четыре человека. Их койки были скрыты за занавесками, но по количеству аппаратуры можно было понять — их состояние куда хуже моего. Некоторые даже не могли говорить, лишь слабо хрипели в ответ на вопросы персонала. Странно было ощущать боль в плечах, а не там, где прошла операция. Как будто тело запомнило не скальпель, а что-то другое — напряжение, страх, холод наркоза. В палату вошли медсестры. Они плотнее укутали меня в больничное одеяло — тонкую, почти невесомую ткань, едва защищавшую от прохладного воздуха, но, по крайней мере, скрывавшую наготу. Каталка мягко качнулась, когда меня повезли обратно. С их помощью я перебралась на кровать, и только тогда, когда напряжение схлынуло, боль дала о себе знать. Тупая, ноющая, растёкшаяся внизу живота — в районе пупка и матки. Но, к счастью, не такая острая, как в момент поступления в больницу. Я мысленно поблагодарила Архонтов за то, что швы были скрыты под повязками — последнее, что мне хотелось видеть, это исполосованный скальпелем живот. На чужих такие вещи меня не трогали, но видеть это на себе было... неприятно, мерзко, словно таким образом я отторгала других. А дальше всё завертелось в однообразном круге: уколы, таблетки, сон. Единственное отличие — уже через несколько часов после операции меня заставили встать и ходить. Я передвигалась медленно, словно улитка. Швы тянули, плечи ломило. Этот странный, неуместный дискомфорт в плечах не проходил неделю. От боли я еле питалась и поднимала столовые приборы. Обезболивающее лишь приглушало ощущения, но не спасало. Мне становилось легче только лёжа, когда тело хоть немного расслаблялось. Когда я возвращалась из столовой — вяло пережёвывая вкус кислого супа и размышляя, сколько ещё продержусь на этом сером питании, — меня окликнули. — Дотторе заходил, — негромко сказала бабушка из моей палаты. Та самая, что с упорством писца наставляла меня написать родителям, будто я всё ещё ребёнок, чья боль нуждается в родительском участии. Я озадаченно посмотрела на неё. — Кто? Она поджала губы, как будто я её дразнила. — Ну, молодой врач. Наш лечащий. Искал тебя. Вошёл, стоял, ждал… Не дождался. Я ничего не ответила. Сначала мелькнула мысль, что он снова придерётся к тому, что я ушла без разрешения — в столовую, в коридор, да хоть в могилу — всё равно бы нашёл, к чему придраться. Я даже забыла, что он заведующий отделением. Но вскоре стало ясно: его приход не был связан с протоколом. Он вошёл в палату бесшумно, как вода просачивается сквозь трещину в камне. Ни приветствия, ни паузы — только краткий взгляд, из тех, что не спрашивают, а приказывают. — Открывай. На этот раз он был в перчатках. До операции он касался меня голыми руками — равнодушно, деловито, почти с ленцой. Теперь же латекс холодил кожу, как маска, скрывающая что-то более личное. Словно он хотел отстраниться. Или — наоборот — скрыть, что его касания уже не столь нейтральны. Он сел на край кровати, осторожно отогнул повязки, внимательно изучая швы. Я старалась не смотреть, лишь ощущала, как его пальцы слегка касаются кожи, и от этих прикосновений я дергалась. - Больно? - он озадаченно посмотрел на мою реакцию. Хоть я и не видела его лица, но по голосу его интонация была понятна - Нет просто...Неприятно - пробормотала я. Конечно, я не могла сказать правду. Что любое прикосновение — даже сквозь ткань — становится для меня чем-то оголённым, обнажающим. Он не прокомментировал. Закрепил бинты, слегка надавив пальцами — почти нежно, почти мимолётно, но с точностью, как будто в этом действии было больше, чем нужно. Затем встал. Уже было собрался уходить — его силуэт уже почти скользнул в проём двери — но я заговорила, не желая, чтобы он исчез так же безмолвно, как и пришёл: — Извините… а какой у меня диагноз? Он замер на секунду, обернулся через плечо и, как будто нехотя, бросил: — Острый мезаденит. И ушёл. Никаких пояснений, никаких деталей. Только сухое слово, оставившее во мне массу вопросов. Я никогда раньше не слышала о таком. Пришлось расспрашивать соседок, и из их объяснений я поняла: связано с органами в области кишечника, вызвано инфекцией. Но тянущее чувство в животе не пропало даже после операции. Ночью меня знобило, давление падало. Так было ещё до больницы, я давно привыкла, но думала, что врач скажет причину этого. Однако он только равнодушно бросил: — Может, переживать стоит меньше? Я ничего не ответила. Только молча смирилась с тем, что всё опять списали на стресс. Просто надуманное, просто нервы.

***

Дотторе

Пациентка — 160 рост, хрупкая, путается в вопросах. Дрожит не от холода. Страх. Но не тот, что парализует, а тот, что возбуждает нервную систему до предела. Зрачки расширены, кожа влажная, речь срывистая. Голос — неустойчивый, но не истеричный. Значит, управляемый. Она стоит передо мной, растёгивая застёжку с замедлением, как будто всё это не часть обязательной процедуры, а что-то интимное. Заблуждение. Или привычка защищаться. Психологическая ошибка: тело — её, значит, она может выбирать. Здесь — нет. Она прикрывает грудь. Рефлекс. Бессмысленный, но интересный. Такой жест часто демонстрирует пациенты, у которых не хватает клинического опыта или психической выученности к боли. — Чего вас так трясёт? Страшно или холодно? — спрашиваю. Не потому что хочу утешить. А чтобы услышать, как голос преломляется под вопросом. — Страшно. Без паузы. Без попытки оправдаться. Это ценно. Многие врут. Она — нет. Или устала. Она ложится на кушетку. Я наблюдаю: тело — словно напряжённый нерв. Но не сопротивляется. Не задаёт вопросов. Это даже тревожнее, чем истерика. Полное принятие может быть маской… или капитуляцией. Ремни — не для неё, для процедуры. Я замечаю, как медсестра слишком медленно затягивает ремешок — возможно, из сочувствия. Или просто садистка. Разницы нет. — Как же вас колотит, даже аппаратура вибрирует. Вколи ей седативное. Я не шучу. Её напряжение мешает. И, возможно, привлекает слишком много моего внимания. Седативное сработало быстро. Стандартная доза. Но её реакция — нестандартная. — Как… вставило, — шепчет она, губы чуть влажные, голос обволакивает, будто марево. Ни страха, ни иронии — только неуловимое удовольствие, сквозь которое просвечивает что-то ещё. Что-то… первичное. Честное описание состояния. Без медицинских фильтров. Я улыбаюсь под маской. Не из-за слов — из-за того, что она всё ещё думает, будто может контролировать впечатление о себе. На миг мне даже интересно, что она скажет дальше, но я обрываю её. Потому что её слова мне не нужны. Мне нужна реакция. Мне нужно тело, на грани отключения, как чистый носитель ответа. — Когда начнёте выходить из наркоза, я буду показывать пальцы. Ваша задача — называть количество. Ясно? Она кивает — слишком медленно, слишком бессмысленно. Сознание отступает, соскальзывает внутрь, словно за ней закрывается вода. Её тело становится тихим, податливым, безвесомым. Уже не пациент — носитель. Потенциал реакции. Но в ней… что-то остаётся. Даже на грани потери сознания. Как будто она слышит. Как будто чует, что я всё ещё здесь. Интересно. Я записываю показания, почти машинально. Но взгляд всё ещё на ней. Лицо — спокойное, ресницы слегка подрагивают. Воображение рисует, как её зрачки сейчас борются со светом, как мозг всплывает и тонет, словно в густом чёрном озере. Тело молчит, но я знаю — оно помнит. Пожалуй, я прослежу, как она будет приходить в себя. Не потому что это нужно по протоколу. А потому что я хочу знать, что она почувствует первой: боль, страх... или — моё присутствие. Она была ещё в полусне. Сознание — как треснувшая линза, соскальзывающая с фокуса. Обычное явление. Предсказуемая нейронная реакция. Впрочем… в этой фазе иногда проявляется нечто иное — первичная, животная суть пациента. Ближе к истине, чем весь их дневной бред. Я подхожу к ней, отсоединяю ремни. Молча. Плавно. Моё движение — точное, выверенное, чуждое сентиментальности. Кожа её — тёплая, даже сквозь перчатку. Податливая. Пульсирует жизнью, которую я должен был бы игнорировать. Но тогда — она шевелится. Медленно. Как будто сквозь сон. И вдруг — пальцы её касаются моей руки. Слабый, неосознанный жест, как будто не она решила прикоснуться, а её кожа искала тепло. Искала подтверждение, что кто-то рядом. Кто-то реальный. Её пальцы сжались. Неуверенно. Медленно. Почти извиняясь. Я отдёрнул руку. Не из брезгливости — я давно вышел за пределы подобных чувств. Но потому, что в этом касании было слишком много. Ненужного. Нерегламентированного. Но — она потянулась снова. На этот раз — осознанно. Тихо, осторожно, почти нежно. Её пальцы скользят по моим, словно ищут не спасение, а ответ: Ты здесь? Хрупкий, почти болезненный жест. Не просьба. Проверка. И я не отдёрнул руку. Не потому что не мог. А потому что в этот момент… задержался. Это была ошибка. Ошибка наблюдателя, позволившего переменной влиять на эксперимент. Но я остался. Просто позволил её руке лежать на моей. Пусть дрожит. Пусть ищет тепло в бесплодной плоти латекса. Пульс её выравнивается. Дыхание становится плавнее. Мышцы — отпускают. Она уходит, снова погружается в бессознательное, но уже иначе. Спокойнее. Словно знает — её держат. Словно не чувствует страха... Она снова ушла без разрешения. Нерегламентированный выход в столовую. Пустяковая вещь. Но именно такие детали выдают структуру личности — когда человек решает, что границы более не обязательны. Особенно после операции. Я зашёл в палату, не задерживаясь у порога. Она вернулась как раз вовремя — для осмотра. Я не позвал санитарку. Знал, что обойдусь без неё. Мне было интересно, как она поведёт себя без свидетелей. — Открывай, — сказал я. Она подчинилась, без возражений. Это важно: не протест, но и не покорность. Что-то между. Жест оболочки, не связанный с доверием. Она хотела остаться одна. Не удалось. Сегодня я был в перчатках. Не по нужде — по соображениям наблюдения. Контакт сквозь барьер даёт меньше информации, но позволяет точнее отследить реакцию — когда прикосновение теряет человеческое тепло. Я сел на край койки. Расстояние минимальное. Научно — неэтично. Но в этом и смысл. Этическая дистанция искажает чистоту отклика. А в ней — сейчас — было нечто иное. Повязка впитала кровь, но не воспалена. Швы держатся. Организм восстанавливается стабильно — выше ожиданий. Интересно. Я медленно отгибаю бинт. Пальцы касаются её кожи — едва, как ритуал. И она дёргается. Не от боли. Нет характерного тремора. Это отклик на сам факт касания. Сенсорная гиперреактивность? Или нечто глубже? — Больно? — спрашиваю. Голос не меняется. Она слышит не вопрос — структуру. Её ответ будет реакцией, а не описанием. — Нет, просто… неприятно, — отвечает. Хрупко. Слегка сдержанно. Не врёт — обходит. Любопытно. Я заканчиваю обработку, но не встаю сразу. Фиксирую: пульс у неё ровный, дыхание чуть учащено. Взгляд избегает моего, хотя уголки глаз всё равно отмечают движения. Она ведёт себя так, будто знает, что её изучают. Я почти вышел — но она задерживает меня: — Простите… а что у меня? Этот вопрос — не просьба. Это форма отчаяния. Не медицинский интерес, а инстинкт: назвать, чтобы понять. Понять, чтобы не бояться. Я поворачиваю голову. Лишь чуть. Задерживаюсь. Секунда. — Острый мезаденит, — говорю. Диагноз точный. И бесполезный. Она ничего из него не извлечёт. Но я не даю лишнего. Выхожу. И только в коридоре, проходя мимо поста, позволяю себе задержать внимание. Не на ней. На собственном внутреннем сдвиге. На странном ощущении, будто я нарушил не правило — структуру. Её кожа под перчаткой ощущалась теплее, чем должна. Как будто хотела запомнить мои пальцы. И это — раздражает. Меня не должно было тронуть её дрожание. Меня не должно было заинтересовать её молчание. Меня не должно было — но, по-видимому, начало.

***

И всё же… Я вспоминала тот странный момент, когда потянулась к его ладони. Как нагло, по-детски. Уткнулась лицом в подушку, одновременно чувствуя смущение и какую-то тёплую, нелепую радость. Всё это выглядело жалко, грустно, почти отчаянно — будто даже в полусне от наркоза я искала защиты. Я прекрасно осознавала свои психологические проблемы. После трагедии насилия пятилетней давности, оставившей глубокий след в моей душе, я искала спасение в духовных познаниях Тейвата — в древних хрониках, историях безымянных богов и мудрости Архонтов. Я погрузилась в это с головой, скрупулёзно изучая пыльные фолианты в крошечных библиотеках Порт-Ормоса, переводя старинные тексты с древнего языка на тейватский, пока мне не стало казаться, будто я прочла уже всё, что можно было найти. В газетах мелькнула новость о том, что в Инадзуме открылось отделение психотерапии, возглавляемое молодыми девушками. Но бедность лишала меня даже этой слабой надежды на помощь — оставалось лишь справляться самостоятельно. Ночами, в плену панических атак и тревоги, я вновь и вновь переживала ужасы прошлого. Вспоминала, как отчим сжимал горло моей матери, как кровь разбрызгивалась по потолку в момент ее избиения. В ушах до сих пор звучали мои отчаянные крики, утонувшие в безразличии родного отца. В те моменты я молила лишь богов. Ежедневно возносила им молитвы, приносила подношения Архонтам, как это делали в церквях Мондштадта, воссоздавая ритуалы до мельчайших деталей в тщетной надежде, что меня услышат. Пришло очередное письмо от Бабель и одно от дяди. Они спрашивали когда меня выпишут и каков диагноз. Вопрос о выписке меня тоже волновал. Но не оперируя нужными сведениями я просто написала что по моему мнению через пару дней. И это действительно оказалось так. Собрав вещи, я вернулась в палату за выпиской. Всё та же пожилая женщина, что делила со мной комнату, сообщила, что заходил Дотторе. Меня кольнула досада — снова его пропустила. Но сожалеть было некогда: я попрощалась с соседками, вышла во двор и села в повозку, направляясь в Порт-Ормос. По дороге меня не покидало чувство вины. Пока я лежала в больнице, мора утекала сквозь пальцы, и теперь предстояло работать вдвое усерднее, чтобы наверстать упущенное. А ещё я жалела, что не смогла поблагодарить Дотторе. Но если судьбе будет угодно, наши пути ещё пересекутся. Дома всё осталось неизменным — лишь цветы на подоконнике выглядели слегка увядшими. Я бросила вещи и, измотанная, рухнула на кровать. В голове всплыл список назначений: смена повязок раз в три дня. Никаких лекарств, никакой диеты. Может, именно об этом Дотторе и хотел мне сказать, когда заходил? Полежав немного, я отправилась в душ. Перед зеркалом увидела, как осунулось лицо, но, несмотря на это, выглядело свежее, чем в рабочие дни. Осторожно сняв повязки, я осмотрела живот: от пупка вниз тянулся тёмно-красный рубец — рана ещё не затянулась, требовалась осторожность. Чуть ниже виднелся ещё один маленький шов — след от дренажной системы, удалённой вскоре после операции. Зрелище было малоприятным, но терпимым. Я тщательно вымылась, переоделась и решила заглянуть на работу, проверить, как там дела. После дождя воздух был прохладным, наполненным свежестью. Я глубоко вдохнула, ощущая, как с кислородом в меня вливается бодрость. По пути купила пару закатников и йогурт — хотелось приготовить что-нибудь вкусное после возвращения. В таверне было шумно: из-за вечернего фестиваля посетителей стало в разы больше, и мои обязанности вынужденно делили две коллеги. В тени таверны сидела Бабель в компании какого-то парня. — Привет, ну что, исполосовали тебя? — она усмехнулась. Я лишь улыбнулась, не обидевшись на поддразнивание, и коротко пересказала, как всё прошло. — Когда выходишь на работу? Я задумалась. — Врач разрешил через пару дней, но думаю, сегодня помогу девочкам с посудой. А у тебя как дела? Бабель вздохнула, закинула ногу на ногу. — Всё как всегда. В поселении нужно поддерживать дисциплину, а теперь ещё и эти умники из Академии… Как их там? Дриоши? Их направили к нам на раскопки, а нас приставили к ним в сопровождение. Как будто у нас других забот нет! Хотя, если судить по их заносчивости, я бы не слишком переживала, окажись они один на один с монстрами. Я слушала вполуха. То ли усталость брала своё, то ли тема меня не волновала. Воспоминания об Академии снова вызвали во мне сожаление — я ушла, так и не закончив учёбу. Но в глубине души хотелось вернуться. Хотя бы ради преподавателя по истории Сумеру.