Олень и пёс (The Stag and the Hound)

      Кёньёрюли. Индро выучил это слово в зловещей тени ужицких лесов через несколько недель после разгрома Скалицы. Какая-то мольба на смешанном языке — то ли венгерский, то ли половецкий — от ублюдков такой же смешанной крови. Индро решил, что это ругательство. И лишь потом, когда последний выживший из перебитого им обоза вцепился ему в ногу и в ужасе сжался под ласковым прикосновением меча, Индро понял…       — Кёньёрюли, — выдохнул половец, на «ё» срываясь в рыдание.       …что слово это значит «пощады».       Индро выучил его в лесу. Ян Птачек, в свою очередь, выучил его на ристалище под Ратае.       — Сдавайтесь, — прорычал Индро. Он замер над панычем, пригвоздив того к земле; деревянный тренировочный меч впился в мягкую кожу над нашейником.       Лицо Яна всё блестело от натуги.       — Катись в пекло! Ты подставил мне ногу!       Индро чуть провернул меч.       — Сдавайтесь. Да как положено. — Его колено врезалось Яну в бедро. — Скажите…       — А ну сейчас же слез с меня!       — Скажите «кёньёрюли».       Резкий скалицкий говор исказил половецкое слово, и без того звучавшее грубо из уст Индро, ещё сильнее. Произношение было не таким чистым, как у венгра, но Индро слышал это слово настолько часто, что в целом прозвучало весьма похоже.       Терпение Яна иссякало.       — Что это?       — Это венгерский. Так говорят половцы, когда молят о пощаде. — Индро склонился ниже, с его волос сорвалась капля пота и упала Яну на щёку. — Скажите — и я остановлюсь.       — С ума сошёл, что ли? — взбрыкнул Птачек. — Не стану я гавкать, как половецкая мразь!..       Тренировочный меч скользнул выше, деревянное остриё врезалось Яну в горло. Полгода назад Индро извинился бы за то, что наставил панычу синяков. Сейчас его ладонь вдавливала запястье Яна в грязь, а большой палец жался к нитке пульса, как жаждущая крови пиявка.       — Думаете, мольбы на латыни Богу слушать приятнее?       Ян в него плюнул. Попал только в плечо, но Индро чуть сместился. Край клинка теперь ласково касался точки, где на шее Яна пульсировала вена, а колено кузнеца съехало ему между бёдер.       В шоссах пана стало предательски тесно. Ужас, сущий кошмар: тело подвело его слишком внезапно.       Горло Яна дрогнуло. Нужное слово, горячее, как бренди, сползло куда-то в пах и прорвалось наружу — не из лёгких, ниже:       — Кёнь…       — Да, кёнь-ё-рю-ли. — На первой «ё» губы Индро округлились, горло напряглось. Этот звук уже не казался чужеродным на землях Богемии. Когда Индро прокатил во рту «р», между зубов мелькнул кончик языка. По шее кузнеца скользнула капля пота, исчезла под изгвазданным гамбезоном. Мир вдруг сузился до изгиба челюсти Индро, до натянутых, как тетива лука, жил его шеи, до движения его адамова яблока, когда он протянул слог — «рю-ю», — словно тягуче-долгое «аминь» на последнем причастии отпетого грешника. Финальное «ли» хлестнуло плетью, зубы Индро отсекли слог.       Во рту у Яна пересохло. Он попытался повернуть голову, но двигаться было некуда. Лицо Индро замерло прямо над его лицом — так близко, что паныч видел шрам, рассекавший его бровь. Пот катился с Индро градом. Волосы, за долгие недели потемневшие, потускневшие от дорожной пыли и напряжённых стычек, липли к вискам.       И Ян наконец выдавил:       — Кёньёрюли.       Индро замер. На долю мгновения его взгляд опустился на губы Яна. Крылья носа дрогнули, и когда Индро вновь заговорил, голос у него изменился — такого тона Ян не слышал у него никогда, ни в битве, ни в тавернах, ни даже в борделе под Сазавой:       — Отлично. Теперь вы умеете молить о пощаде, как половецкая мразь.       Колено Индро отодвинулось. Меч исчез.       Стояла поздняя осень, солнце резало тренировочную площадку полосами: тени, охра. Мимо тащились усталые крепостные с охапками сена, то и дело слышался смех, похожий на скрежет проржавевших петель.       Ян поднялся рывком. Казалось, будто шоссы у него в паху намокли от жара.       — Пан Ян, вы двигаетесь с грацией вусмерть пьяной девки, — рассмеялся Индро, стряхивая грязь с поножей той же рукой, которую только что протягивал ему сверху вниз. — Не переноси́те вес так часто, не на маскараде пляшете.       Ян поправил плащ, прикрывая бёдра шерстяной тканью.       — Я буду переносить что захочу и как захочу. Прежде чем кого-то учить, прекрати топтаться по ристалищу, как медведь.       Индро усмехнулся:       — Да? Чего ж вы тогда опрокинулись быстрее любой распутной девки?       — Я же сказал: ты сжульничал, подставил ногу, — прошипел Ян. — С дороги.       — Значит, встретимся у ворот? — крикнул ему вслед Индро.       Ян развернулся на каблуках.       — Зачем?       — Затем, что мы едем охотиться. Выдвигаемся на рассвете, разве нет?       Им определённо стоило прекращать о чём-либо договариваться пьяными в доску.       К оружейной Птачек кинулся чуть ли не бегом. Брэ болезненно впивались в кожу при каждом шаге. Захлопнув за собой дверь, он с головой нырнул в удушливый аромат намасленной кольчуги и засохшей крови. Дрожащими руками кое-как расстегнул нагрудник. Металлическая пластина рухнула на пол с грохотом — громче, чем открывается люк на виселице.       Ян упёрся лбом в бочку с наконечниками для стрел. Железный обруч обжёг кожу холодом.       Сгустившийся внутри Яна страх был оправлен золотом — его верой. Происходящее с ним не значило ровным счётом ничего. Простая слабость плоти, как чесотка при простуде. Однако стоило только мысленно вернуться к колену Индро, врезавшемуся Яну в бедро, — и жар вскипел в нём с новой силой.       — Господи, отвернись, — прошептал он, торопливо расстёгивая пояс. Кожаный ремень скользнул через петли с тихим шелестом — словно змея.

✟✟✟

      Лес дышал. Сквозь облетевшие дубы сочились слабые предрассветные лучи, голые ветви скребли тусклое, как поблёкший потир, небо. Всюду — на покрытых струпьями лишайника камнях, на подгнивших пнях, на ломком кружеве последних осенних папоротников — пушился иней: как будто по Богемии прокатился вздох неудовольствия самого Господа. Пан Ян Птачек поёрзал в седле, выдохнул: в воздухе повисло серебристое, густое облачко пара. Холод кусался даже через фламандский шерстяной плащ, впиваясь в изнеженное, мягкое тело.       — Знаешь, Индржих, — отрывисто сказал Ян, щелчком пальца сбивая лёд с перчатки, — тебе-то наверняка теплее моего: греет крестьянская кровь. Надо надеяться, ты постараешься научить меня охоте как можно быстрее.       Индро промолчал, только перехватил покрепче лук. Даже не обернувшись, он двинулся вперёд: шаг уверенный, как взмах топора дровосека, полы залатанной накидки цепляются за шипастые ветви куманики. Уже привычный к таким подначкам, он ответил:       — Быть может, пан Ян, даже научу — если будете слушать. Олень неглуп. Знает, когда у человека трясутся руки.       — У меня не трясутся. — Ян сжал поводья в кулаках. Скрипнули кожаные перчатки.       — Да? Почему тогда вы промахнулись мимо того кабана под Прибыславицей?       — Благородному охотни…       — Олень не будет ждать, пока мы отобедаем и облачимся подобающе случаю.       — …Мне нужно быть в тепле, когда я стреляю.       — Вероятно, пан Ян, именно по этой причине вы так часто промахиваетесь.       Кобыла Яна споткнулась и замедлила шаг. Ну до чего наглый засранец. Индро всегда знал, куда надавить, — будто гниющий зуб нащупывал.       Они углубились в лес. Чаща проглатывала любой звук, умолк даже вороний крик. Индро остановился и, опустившись на одно колено, коснулся рукой земли. Его пальцы — крупные, изрезанные шрамами от меча и серпа — огладили застывший в грязи отпечаток копыта.       Ян остался сидеть верхом.       — Уже ползаешь на коленях… — проворчал он, беспокойно ёрзая в седле.       — Если угодно, могу почитать вам какую-нибудь молитву по памяти.       — О, не дай Бог.       — Здесь, — пробормотал Индро, обращаясь скорее к деревьям, чем к Яну, — он прошёл на заутрене. Рога на десять, припадает на левую переднюю.       Ян спешился, чуть не утопнув сапогами в грязи.       — Откуда ты знаешь?       Индро поднял на него взгляд серых, как речной камень, глаз. Своим умением читать землю он, очевидно, гордился.       — Оттуда же, откуда вы знаете всё о добром вине. Опыт.       Они пошли по оленьему следу: по затопленным мёртвым орляком оврагам, вдоль ручейков, пронизанных прожилками льда и перешёптывающихся о далёком ещё враге — весне. Нос пана щипало холодом, седло натёрло бёдра чуть ли не до мяса, но он бы скорее прыгнул на лошади прямо в Ад, чем признал это. Индро крался через лес подобно тени, останавливаясь только для того, чтобы указать Яну на сломанные ветки или запутавшиеся в кустах боярышника клочья шерсти.       — Там, — сказал вдруг Индро, понизив голос до едва слышного шёпота.       Впереди, на увитой изморозью полянке, застыл олень.       Величественный. Жуткий. Оленьи рога вздымались ввысь, как венец мученика, пар тёк из ноздрей причудливыми завитками. Сердце Яна забилось быстрее — не от предвкушения убийства, а от восхищения. Олень повернул голову, в чёрных глазах отразилось мертвенно-бледное солнце. На миг Яну почудилось, будто в этом взгляде он увидел себя: золочёного, хрупкого, загнанного.       Индро наложил стрелу. Тисовый лук изогнулся, как спина грешника.       Треньк!       Олень сорвался с места, и стрела, трепеща оперением, свистнула мимо. Лес вокруг задержал дыхание. Индро так и замер, не опуская лука, — словно олень вот-вот должен был вернуться.       Ян вздёрнул бровь.       — Сам Индржих великолепный из Серебряной Скалицы — и промахнулся?       Индро, не сводя пристального взгляда с ещё дрожащей стрелы, ответил:       — Старый.       — Кто, ты? Хм, быть может, ты и правда слегка размяк.       Индро медленно развернулся. В его взгляде наконец блеснуло по-крестьянски откровенное неповиновение — жаркое, как кузнечный горн.       — «Размяк»? Пан Ян, некоторых я закапывал и за меньшие оскорбления.       Ян заставил лошадь шагнуть к нему — так близко, что он мог различить шрам у Индро поперёк брови.       — Некоторых закапывал, — негромко согласился он, — но не шляхтичей.       — Всё бывает впервые, — улыбнулся Индро.       Ян спешился, по щиколотку провалившись в заиндевевший мох, и размашистым шагом двинулся к дубу, в котором трепетала стрела Индро. Древко раскололо кору и вонзилось в ствол на добрые полпальца.       — Девять, — бросил Ян, оглаживая большим пальцем оперение торчащей из дерева стрелы. — Осталось девять стрел. Или ты намерен промахнуться ещё восемь раз?       — Что? — Подошедший к нему Индро снова опустился на колени. С пронзительным скрипом выдернул наконечник: сталь блестела от древесного сока и давно запёкшейся крови — не оленьей. Ян заметил пятна ржавчины.       «Скалицкая сталь: её в жизни не отчистишь до конца».       — Девять стрел. Таков обычай. Пан может потерять в честь Троицы восемь стрел, тогда девятая достанется Дьяволу. — Ян выхватил стрелу из рук Индро, под ноги им посыпалась мелкая щепа. — Но ты — ты же и сосчитать до девяти не можешь, да ведь? Крестьянская арифметика ограничивается числом пальцев и грехов.       Индро стиснул зубы. Этот катехизис ему доводилось слушать не впервые: пока крестьяне голодают, шляхта щебечет себе о каких-то ритуалах.       — Говно этот ваш обычай. Оленю всё равно, какой по счёту стрелой его убьют.       — О-о, зато Богу не всё равно. — Ян демонстративно сломал стрелу об колено. — Таков божественный порядок, вселенская гармония: девять ангельских чинов. Девять молитв. Девять раз надрезают кабана на пиру. Девять плетей дают за разнузданность. — Он отбросил сломанное древко в заросли орляка. — Ты промахнулся, потому что не уважаешь порядок.       Индро наклонился, поднял наконечник.       — Пока деревни горят, паны считают стрелы. — Он сунул наконечник за пояс. — Хотите знать, почему я промахнулся? Оленя спугнула вонь от вашей клячи.       Кобыла Яна фыркнула — как будто в знак согласия.       — Будешь винить лошадь за собственное неумение?       Индро отступил, закидывая лук на плечо:       — Идёмте. У нас ещё целых восемь стрел, которыми можно потешить вашу гордость.

✟✟✟

      К полудню туман сгустился настолько, что превратился в изморось. Перчатки Яна задеревенели от холода, в желудке было пусто. Они уже въехали во враникские леса, где деревья росли куда плотнее. Индро остановился возле расколотого молнией дуба, располовиненный чёрный ствол которого напоминал обрушенный храм.       — Разобьём лагерь здесь, — кивнув на израненную землю, сказал Индро.       Ян скривился:       — Здесь? Да от этого места разит волками!       — Верно. Но волки боятся огня, а вы и камень до белого каления доведёте.       Ян открыл было рот, — скорее всего, собираясь выдать что-нибудь остроумное на тему неблагодарности, — но замер. Индро стаскивал перчатки, обнажая покрасневшие, с ссаженными костяшками руки. Руки крестьянина. Руки убийцы. Ян видел, как эти руки свежуют оленя, душат разбойников, а однажды, в Сазаве, даже баюкают умирающего мальчика…       «Почему ты на них смотришь?» — глумливо поинтересовался голос у него в голове. Отцовский — или Божий?       — Соберите побольше хвороста, — сказал ничего не подозревающий Индро, — если, конечно, не хотите ужинать на голом снегу.       Ян отвернулся. Он чувствовал себя проклятым, насквозь проклятым.       — Истинно крестьянское понимание прибежища: три палки и молитва.       — Конечно. То ли дело истинно панское: потолки с позолотой и чужой труд. — Индро чиркнул кремнём чересчур сильно, так что искры чуть не опалили сапоги Яна. — Хворост, пан Ян. Или предпочтёте, чтобы я ободрал на растопку ваш плащ?       — Тогда тебе придётся к нему притронуться. А я слышал, от крестьянских рук остаются пятна.       — Пятна хоть смыть можно, — пробормотал Индро. — Высокомерие въедается до мозга костей.       В чаще неподалёку хрустнула ветка. Они обернулись одновременно, соприкасаясь плечами: фламандский шерстяной плащ Яна грубо мазнул по залатанной льняной накидке Индро.       — Твои волки? — прошептал Ян, заволакивая паром жалкий клочок оставшегося между ними пространства.       Индро нашарил рукоять своего кинжала.       — Скорее уж ваши. Они любят нежное мясо.       Очарование момента испарилось. Ян, заливаясь румянцем, отступил:       — Сам тащись за своим сраным хворостом. Я пресмыкаться в грязи ради твоего развлечения не собираюсь.       — Пресмыкаться — ниже вашего достоинства, — ответил Индро, поднимаясь на ноги, — то ли дело стоять на коленях…       И скрылся в подлеске, оставив Яна наедине с гнилостным привкусом недосказанности.       Стоило ему ткнуть в огонь палкой, тот выплюнул сноп искр. Бестолковый крестьянский костёр: куча дыма и никакого жара. Вскоре вернулся Индро — да так и застыл с полной охапкой берёзовой коры и мха.       — Вы его затушили!       — Я его уважил, — огрызнулся Ян. — Огонь — существо воспитанное. Предпочитает диалог грубой силе.       Индро присел, едва не задев его колено своим.       — Огонь — жадная сука. Чем накормите, то и сожрёт. — Он нежно подул на ещё тлеющие угольки. Их мерцание омыло золотом изрезанные шрамами костяшки его пальцев. — Смотрите.       Ян смотрел. Не на костёр.       Жадно хватающиеся за жизнь языки пламени освещали то, что скрывал серый дневной свет: взмокшую от пота ямочку у Индро на горле. Живот Яна свело от совсем другого голода.       Воротник на гамбезоне кузнеца был распахнут. Заплату на задубевшей от пота льняной ткани, вероятно, когда-то вырезали из скалицкого табарда — ещё до того, как Скалица пала. Ян наблюдал за повадками Индро, как дотошный писарь: загрубевшая кожа на правом большом пальце ободралась, пожелтела от того, с какой силой он цеплялся за поводья в день, когда впервые прискакал в Ратае. Индро наклонился подбросить в костёр дров, и Ян заметил, как подрагивает его левая голень. Плохо затянувшаяся рана? Или просто перетрудился вчера вечером? У Яна самого сводило бёдра от желания узнать ответ.       Лес словно сговорился в своей любви к Индро. Орляк лип к его ногам, как нищие липнут к процессии епископа. Падавший пятнами свет превращал его щетину в железную стружку — такую кузнецы на глазах у Яна подметали с пола мастерской. Даже его запах бросал вызов любым приличиям: украденный из купальни аромат бузинного мыла сплетался с запахом пота от хауберка, который не снимали ни днём ни ночью.       Взгляд Яна наткнулся на рукоять его кинжала — ронделя с головой оленя на навершии. «Украденный», — успел подумать Ян, прежде чем заметил геральдический знак: герб пана Дивиша, пожалованный Индро после осады Тальмберга.       В этот миг Индро понял, что его рассматривают.       — Вас что-то во мне беспокоит, пан Ян?       — Сапоги. — Ян кинул в огонь ветку. — Подошва на правом отходит. Заработаешь себе окопную стопу ещё до Сазавы.       Гораздо больше его волновала красная тесёмка, повязанная у Индро под коленом, — знак его верности Кобыле.       Индро срезал с берёзовой ветки очередную полоску коры.       — Волнуетесь за моё здоровье? На вас непохоже.       — За свой нос. Смрад гангрены ему явно не понравится.       И всё же Ян не мог оторвать взгляда от рук Индро.       В сосновых зарослях застучал дятел. Индро наклонил голову: выслушивая не сам стук, а какую-нибудь дичь, крадущуюся по лесу за спиной у Яна. Оценивая ситуацию. Господи, он всегда её оценивал. Ян отлично знал этот взгляд: так главный псарь его отца осматривал щенков перед их первой охотой.       — Вы меня разглядываете, — сказал Индро, не поднимая головы и не отвлекаясь от костра.       — Ты себе надумываешь.       — У вас взгляд мечется туда-сюда, как бусины на чётках.       Ян вновь уткнулся в свои перчатки — от миланского купца, мягкие, как подтаявшее масло, и совершенно не предназначенные для богемской грязи. Он и сам мысленно вёл счёт. Двадцать семь взглядов начиная с рассвета. Двадцать семь раз он безмолвно смотрел на шею Индро сзади — в место, куда можно было бы впиться зубами, между линией загара, очерченной кольчугой, и оставшимся со Скалицы шрамом.       Истинной ересью была даже не страсть. Истинной ересью была зависть. Индро двигался, как движется сама земля. Собственное тело казалось Яну чужим, опутанным узами крови, потяжелевшим от латыни и бесконечных столбиков чисел в конторской книге. Даже сейчас низ живота сводило от стыда при мысли, что мочиться придётся как простолюдину, за деревом.       Когда Индро встал проверить лошадей, Ян обратил задумчивый взгляд на его тень. Она не робела и не важничала. Она просто была — бесхитростное продолжение света.       Ян перекрестился. Испугавшись не столько собственной похоти, сколько осознания: в другой жизни, не обременённый именем и титулом, он бы нырнул в шкуру Индро, как ныряют в воду при крещении.       — Твой олень, — коротко сказал он. — У которого рога на десять. Почему пощадил?       — Я не щадил. Промахнулся.       — Лжец. Я видел, как ты разишь стрелой ласточку с шестидесяти шагов.       — Ласточки, когда в них целишься, не смотрят на тебя в ответ, — ответил Индро, и голос его смягчился. — У него были старые глаза. Убивать его показалось мне… жестоким.       Ян фыркнул:       — Убийц волнует жестокость?       Индро встретился с ним взглядом.       — Думаете, если я машу мечом, мне вовсе сны не снятся? И я в этих снах никого не вижу?       Даже не осознавая этого, Ян нащупал реликварий у себя на шее.       — Я бы боялся просыпаться.       — Да. Такие, как я, плохо спят… — Индро потянулся за мехом с вином и зацепил рукой плащ Яна. — Прошу прощения, пан Ян.       Они оба замерли.       В лесу завыл волк — гораздо ближе прежнего.       Индро снова поднялся:       — Я подежурю первым.       Они всё равно мало беседовали по ночам. Разве что в те ночи, когда пили вместе.

✟✟✟

      Ранний закат омыл мир кобальтовой синью. Их единственной добычей был костлявый кролик, чьё мясо горчило от страха. Пока Индро зажаривал тушку на вертеле, на его лице плясали отблески огня, превращая во что-то инфернальное. Ян ковырялся в своей миске без всякого энтузиазма. Горло как будто облепило жирной плёнкой изнутри. «Это от холода, — уговаривал он сам себя. — Мне так тяжело дышать от холода».       — Едите, как монашка в Великий пост, — заметил Индро.       — А ты — как свинья у корыта.       Индро пожал плечами:       — Голод — добросовестный учитель.       Ян смотрел, как Индро слизывает с пальцев горелый жир, — грязное, завораживающее зрелище; с такой же жадностью конюхи хлещут эль после уборки в стойлах. Пана обычно мучил голод по другим вещам: засахаренная айва на пирах, жгучая потребность одними насмешками выбесить бургундского посла — и пустота, разверзавшаяся в груди всякий раз, когда пан Гануш расхваливал отчёт вернувшегося с разведки Индро куда дольше его декламаций на латыни.       Но сейчас его терзал совсем иной голод.       Когда Индро глотал, кадык у него на горле подрагивал. Ян, следя за ним взглядом, вспоминал этого скалицкого мальчишку в ратаевской купальне: как по этим самым жилам скользили капли, как вода омывала крепкую, гладкую спину. Ян видел в иллюминированных рукописях классические рисунки обнажённых тел, видел там святых, растерзанных чернилами и сусальным золотом, но…       На плечах Индро лежала вся тяжесть его родной деревни. На твёрдых, как тисовые поленья, руках поблёскивали старые ожоги — веснушки кузнеца. Опутанные нитями вен предплечья намекали, что жил он в трудах, о которых Ян разве что читал в псалтирях: вспахивая землю, куя железо, забивая животных.       Но хуже всего были его ладони.       Израненные драками и морозом костяшки, чёрные полукружья давно, ещё со времён кузни, въевшейся грязи под ногтями, огрубевшая от солнца и вожжей кожа. Ян одинаково часто представлял эти руки сжимающими и меч, и чьи-то бёдра. Ему доводилось видеть в Праге мраморные статуи, в которых было скрыто меньше мощи.       В тот день Индро, либо не замечавший его взгляда, либо не обращавший на него никакого внимания, растирал грудь пучком берёзовых веток — Ян смотрел. Вода скатывалась по груди Индро, густо заросшей тёмными волосами, куда темнее золотистой щетины, что тенью лежала на щеках. Над упругим, как кожа на барабане, животом, прямо вдоль рёбер тянулся шрам: Ян бы сказал, от неумело зашитого удара мечом. Ещё ниже, на бёдрах, виднелись следы от кольчуги, которую носили слишком долго. А ещё ниже…       Крепкие, как осадный вал, ноги были увиты мышцами: такие можно заработать либо полжизни проведя верхом на тягловой лошади, либо бегством спасаясь от смерти. Ян бросал на них взгляд при каждой возможности. Волосы добела вызолотило солнцем — сколько летних дней Индро провёл за жатвой на полях, ему не принадлежавших?..       Бёдра у́же, чем у пана. Крестьянские бёдра — сложенные для тяжёлого труда, не для танцев. Левое чуть выше правого, будто в напоминание о неправильно сросшейся кости. Минувшей зимой Ян заметил, как изменилась его поступь и как он стал припадать на правую ногу, пока таскал дрова по заснеженным улицам Ратае.       И его член — опять же, крестьянский: крупный и крепкий.       «Голод — добросовестный учитель». Бедняцкая присловица, безыскусная. Однако сейчас, сидя в сгущающихся сумерках, Ян отлично понимал её смысл.       Голод — это след, расцветавший у Индро на запястье, где во время их боя на тренировочной площадке латная рукавица слишком сильно вжималась в кожу. Голод — это спазм, стискивавший низ живота каждый раз, когда Индро рассказывал о выпотрошенных им разбойниках: «Всадить нож ему между рёбер было всё равно что раздвинуть девичьи бёдра». Голод переплавлялся в стыд на мессе, когда отец Богута хрипло вещал о «гниении соблазна, разлагающегося в праздных руках», а предательское воображение Яна подкидывало ему картины рук Индро: загрубевших от меча, скользких от крови… или того хуже. И это «хуже» его преследовало. Однажды в оружейной Индро, прямо через него потянувшись за алебардой, грудью прижался к плечу Яна — и замер всего на миг. Кожу Яна потом жгло несколько часов, как будто он извалялся в крапиве.       Пламя затрещало: Индро сплюнул в костёр кость.       — Сплошное расточение, — пробормотал он, косясь на почти нетронутую миску Яна.       «Знал бы ты, насколько прав».       Теперь у голода, что терзал Яна, были зубы. Этот голод перекусывал надвое любые приличия, когда Индро, весь пропитанный смрадом битвы, с измазанными в грязи сапогами, вваливался к нему в комнату. Этот голод упивался запретными воспоминаниями: как Индро смеялся во время драки в какой-то таверне — отрывисто, резко — и как той же ночью Ян лежал без сна, баюкая в пальцах свой реликварий и представляя этот смех совсем другим. Ниже. Ближе. Жарче.       Ян пытался не подпитывать этот голод. Давился пережаренными утками, давился жеманными смешками племянницы пана Дивиша. Даже ездил в бордель, где его оседлала прекрасная Магда: её парфюм укутал его с ног до головы, как погребальный саван.       Но здесь, в кишащих волками сумерках, у голода было лицо Индржиха. Голод скрывался в его лоснящейся от пота шее, в небрежно раскинутых ногах, в каждом движении, которым он разделывал кролика: нож в его пальцах плясал с тем же проворством, с каким срезал бы с человека доспех. Или разрезал бы самого человека.       Нож Яна кромсал его порцию в кашу.       «Голод — это трещина на стенке церковной исповедальни, в которой рыцари Радцига шёпотом рассказывают о своих адюльтерах в купальнях. Голод — это дрожание твоего голоса, когда Индро возвращается с разъезда, а ты слишком резким тоном спрашиваешь, спал ли он там с кем-нибудь. Голод — это твоё замирающее на миг сердце, когда оказывается, что не спал; когда он пожимает плечами и говорит: “Моим монетам нашлось применение получше”».       Индро рыгнул. Небрежно перекрестился.       «Ты бы отдал всё столовое серебро в Ратае, лишь бы узнать, что это за “применение”. Лишь бы узнать, спал ли он с мужчинами в том смысле, на который намекали твои учителя, рассказывая о римских генералах: грубо, практично, без сопливых серенад. Смог бы он прижать тебя к стене в оружейной, назвать “мальчиком” — как твой отец, но только впившись зубами тебе в горло…»       — Пан Ян?       Ян вздрогнул от испуга.       Индро смотрел прямо на него, его губы лоснились от жира.       — Вы весь дрожите. — Он кинул пану мех с вином. — Выпейте. Согреет кровь.       И Ян выпил. Вино было кислое, как оцет, и ничем не напоминало любимый Яном медовый Токай. У него был вкус Индро: земли, железа и желания.       Ян внезапно понял: голод был последним, что осталось в нём добросовестного.       — Забирай эти помои. — Он отвернулся от своей половины кролика. — Лучше бы я сел ужинать с волками.       — Они бы вас живьём сожрали, — тон Индро смягчился, став почти игривым, — нежная панская плоть… голубая кровь, никаким хрящиком не поперхнёшься.       В костре надломилось полено, рухнуло в угли. В воздух спиралью взметнулись искры, тут же запутавшиеся в растрёпанных волосах Индро. Ян взглядом проследил, как одна искорка гаснет у самого виска. «Какой же дурак, — подумал он, — сидит так близко к огню».       Впрочем, это ему кое о чём напомнило.       — Отец приказывал нагревать камни, которыми была вымощена наша капелла. Каждый раз, когда мы преклоняли колени.       — Ну разумеется…       — Нет, не для удобства. Камни обжигали плоть, чтобы напоминать нам, насколько близок Ад.       Притворяясь, будто поправляет угли, Индро своим сапогом задел сапог Яна. Ни тот, ни другой не отодвинулся.       — Эта ваша святая Агнесса… — Индро кивком указал на висевший у Яна на шее реликварий. — Нашёптывала она вам что-нибудь, врала красиво? «Храните непорочность, паныч. Не пачкайте ручки, паныч»?       Ян нащупал большим пальцем мощи святой — подарок епископа. Лжец. Лицемер. Течная сука.       — Она ничего не говорит. Только смотрит.       — О. Тогда вам бы лучше её сломать. Пока она не сломала вас.       Они несколько раз передали друг другу мех с вином — в тишине. Потрескивало пламя. Где-то неподалёку жалобно ухала сова.       В конце концов Индро понял, что Ян снова на него смотрит.       — В чём дело?       Ян отвёл взгляд.       — У тебя на носу пятно сажи.       Ложь. Но нос Индро всё равно вытер.

✟✟✟

      Боярышник, пронизанная железом земля. Индро присел на колени у следа, оставленного дичью, распластал пальцы поверх припорошённого инеем отпечатка копыта.       — Олень, благородный, — пробормотал он, оглаживая большим пальцем неровную ямку в месте, где олень всем своим весом втаптывал росу в суглинок. — Рога на шесть, может семь. Припадает на заднюю — видите, как он вдавливал в землю вот эту часть копыта?        Ян поёрзал в седле.       — Значит, увечный? Едва ли стоит за таким гнаться.       Индро вскинул голову, взглядом ловя слабые солнечные лучи поверх отороченного соболем капюшона Яна.       — Увечные живут дольше остальных. Учатся. — Он поднялся на ноги. — Мы устроим облаву и загоним его к ручью. Там крутые обрывы. Бежать некуда, только на нас.       — Мы устроим… что? — Кобыла Яна едва не запнулась о корень, мелодично звякнула уздечка с серебряной чеканкой. — Это же охотничьи термины знати.       — Вы про «облаву»? Да, мы так развлекались со свиньями, когда я был ещё мальчишкой. Устраивали облаву, загоняли в ловушку, тыкали палками. Знать просто украсила всё охотничьими рогами и фанфарами.       Тут Индро был прав. Отец Яна возглавлял последнюю для Вацлава охоту на кабанов, прямо накануне войны: шёлковые шатры, громогласно трубящие олифаны — а кончилось дело тремя оруженосцами, пострадавшими от кабаньих клыков.       В зарослях боярышника они нашли место, где благородный олень спал. Примятый орляк ещё хранил тепло его тела. Индро, припав к земле, выпутал из веток клок бурой шерсти.       — Он заворачивает назад, по кругу. Старый-добрый трюк — сбивает собак со следа. — Индро растёр шерсть обтянутыми перчаткой пальцами, принюхался. — А ещё он болен.       Длинноносые сапоги Яна тонули в грязи.       — Ты, пёс такой, по запаху чувствуешь гнильцу в олене? Интересно, как?       — Точно так же, как чувствую вашу. — Индро отбросил клок шерсти в сторону.       Этот внезапный укол просто обязан был вылиться в перепалку. Однако Ян почему-то смолчал.       Они пошли по оленьему следу. Ян учился охотничьим уловкам, о которых прежде ни от кого не слышал. Например, втирать в запястья листья орехового дерева, чтобы заглушить человеческий запах, или шептать во время перехода через ручьи древнюю молитву святому Губерту: «Направь руку мою, успокой дыхание моё, пошли стрелу мою точно в цель или даруй быструю смерть».       — Суеверие, — презрительно фыркнул Ян, когда Индро сунул себе за ухо побег тысячелистника.       — Ничем не отличается от вашего реликвария. — Индро кивком указал на серебряную подвеску у Яна на шее. — Говорят, чем крупнее олень, тем громче кричит его дух, когда убивают следующего из его стада.       — Очередной крестьянский бред?       — Крестьянская правда, как и всегда. Мой дядя слышал вой духов в скалицком лесу в ночь перед тем, как пришёл Сигизмунд. — Голос Индро затих. — Он сказал, звук был похож на плач женщины по покойнику.       Оленя они зажали в ущелье с отвесными известняковыми стенами, на которых тут и там блестели слезинки-минералы. Зверь замер в самой глубине ущелья: тяжело вздымающиеся бока, на рогах — клочки бархата и засохшая кровь. Над левым копытом зияла рана — источник хромоты, отчаяния и смрада.       Индро наложил стрелу:       — Вам стрелять, пан Ян.       Ян замер в нерешительности. С такого близкого расстояния было видно, что в оленьих глазах нет страха, лишь ужасающее понимание. «Он знает, — подумал Ян. — Знает, что его костями украсят зал какого-то шляхтича, а мясо засолят. Знает: я слишком слаб, чтобы его пощадить».       Тетива задрожала.       — Ровнее, — тихо сказал Индро, оказавшийся вдруг до неприличия близко. Его дыхание обожгло шею Яна сзади. — Цельтесь за плечо. Туда, где прячется сердце.       Ян спустил тетиву.       Стрела вонзилась в камень и раскололась. Олень метнулся вперёд — не к свободе, а прямо на них. Кинжал Индро вспорол ему горло уже в прыжке, кровь хлынула ручьём: клинок разорвал шкуру, вену, трахею. Они рухнули на землю вместе, человек и зверь; Индро обхватывал ногами его содрогающееся мощное тело.       — Господи, Индро! — выдохнул Ян.       Индро выдернул кинжал. Кровь брызнула дугой, окропляя их обоих.       — В следующий раз, — задыхаясь, выдавил он, — цельтесь в оленя.       Согласно обычаю, оленью тушу полагалось отвезти домой на носилках из ясеневых жердей, внутренности отдать псам, а печень разделить между охотниками. Они принялись разделывать тушу прямо в ущелье: Индро умело орудовал ножом для свежевания, Ян смотрел.       — Держите. — Индро бросил ему ком мяса — оленьи яички, охотничий трофей. — Прибьёте на плащ.       Ян не стал их ловить, позволив упасть в грязь.       — Варварство.       Индро пожал плечами и, отвернув шкуру, обнажил излюбленное место каждого охотника: узел у самого сердца, который, согласно поверью, предсказывал будущую добычу. Узел пульсировал, налитый болезненной желтизной.       — Видите? Насквозь прогнил… Он бы умер ещё до первого снега.       — И ты всё равно дал мне выстрелить.       — Скорее дал вам промахнуться — потому что у вас опять тряслись руки. — Индро встретился с ним взглядом. — По-моему, он заслужил пощады.       — Кёньёрюли?       Кузнец расхохотался:       — Как ужасно у вас получается!       Они свежевали тушу в тишине. Индро действовал по порядку, в чётком соответствии с ритуалом: сердце псам (которых у них не было, поэтому он оставил сердце лежать на груде камней), печень пану (Ян только отмахнулся), лёгкие земле — их нужно было закопать, чтобы задобрить духов леса.       Когда Индро вспорол оленье брюхо, наружу хлынула нестерпимая вонь. Индро потыкал ножом рёберную клетку.       — Лихорадочная гниль, — бесцветно сказал он. — Кровь заражена. Если такое съесть, просрёшься до смерти.       Ян окинул взглядом испорченное мясо. Они несколько часов выслеживали этого оленя, Индро чуть не проткнуло рогами — и всё впустую. Оленья хворь уже просачивалась в землю — напрасное жертвоприношение.       — Тогда, наверное, лучше оставить его волкам?       Индро вытер нож о мох.       — Волки не настолько глупы. Почуют запах и пройдут мимо. Это мясо разве что воронам сгодится — да и они пожалеют, что соблазнились.       Он принялся отрезать оленю копыта: хоть какие-то трофеи ещё можно было спасти.

✟✟✟

      Стенки шатра из вощёной парусины сотрясались под порывами зимнего ветра. Пахло влажной шерстью, мятым можжевельником и окровавленной сталью — от наконечников стрел, которые никто не отмыл вовремя.       Костёр прогорел до углей. Индро пошевелил их обожжённой палкой, по стенке шатра заплясала его чудовищная тень. Ян, сидевший напротив, щипал пальцами истрёпанный подол своего плаща: в слишком роскошной для этих лесов соболиной отделке запутался репейник.       В кои-то веки паныч молчал — впрочем, недолго.       — Если не высушите шоссы, заработаете простуду, — сказал Индро, кивком указывая на заляпанные грязью ноги Яна.       — А ты, если не сменишь тон, заработаешь по морде.       Угроза вышла беззубая. Пальцы Птачека сами нашарили висевший у него на шее серебряный реликварий с косточкой из пальца святой Агнессы.       Индро подбросил в огонь очередное полено. В темноте, перемигиваясь, пьяными светлячками затанцевали искры. Ян, спиной привалившись к опутанному лишайником валуну, смотрел, как они гаснут. Между ним и Индро лежали оленьи рога — сушились.       — Помните, как вы пытались собачиться с Юрошем, главарём разбойников?       Ян поморщился:       — Преувеличиваешь. Я вёл переговоры — как и полагается пану.       — Ага. «Отпусти моих людей, — сказали вы, — и моей милостью сохранишь во рту все зубы». А потом вашу задницу сшибли в грязь с такой силой, что пан Гануш услыхал аж из самого Тальмберга.       — А ты, — Ян ткнул в сторону Индро мехом с вином, — рванулся в драку, как последний пьянчуга. Чуть ухо мне не отсёк своим мечом.       — И спас вам жизнь, скажете нет? В который уж раз.       — Спорно. У того бандита половина завязок на шароварах болталась, его достаточно было разок пнуть — и дело сделано.       Индро хрипло рассмеялся. Его отрывистый, лающий смех напоминал лисий крик. В сосновых зарослях хрустнула ветка, павшая очередной жертвой медленно наступающих морозов.       — И всё-таки… ты в тот день хорошо сражался. Для такого… — Ян запнулся. — Не могу подобрать достаточно грязного оскорбления.       Улыбка Индро погасла. У любой похвалы от знати было послевкусие снисходительного покровительства.       — Пришлось. Иначе эпитафию мне писали бы вы, а этого я допустить никак не мог.       Ян бросил в него сосновой шишкой:       — Можешь сам написать. Стиль у тебя есть.       От снаряда Индро уклонился с лёгкостью, только кольчужный койф тихо звякнул.       — Раз уж зашла речь: что вы плели девушке, менестрелю, которую пытались тогда очаровать? Вы цитировали…       Ян остолбенел:       — Пытался?       — Arma gravi numero… Как там дальше? Violenta?..       — Arma gravi numero violentaque bella parabam, — вздёрнув подбородок, продекламировал Ян. — Важным стихом я хотел войну и горячие битвы…¹       Какое-то время Индро молчал.       — Агнес? Её имя. Её ведь звали Агнес?       — Нет, Агнес — это та, которая сказала, что ты на вкус как квашня.       — Да будет вашей снобской заднице известно, она имела в виду хлеб. В том смысле, что на вкус я как честный труд.       — Я тебя умоляю. И вообще, у комара бёдра круглее, чем были у неё.       Ян брызнул в него вином. Индро заслонился рукой.       — Аккуратнее, — предупредил он, хотя в уголках глаз притаились смешливые морщинки, — кровь Христову проливаете.       — Тогда какого хрена она на вкус как оцет? Дешёвое, сухое вино… Истинно говорю, нам как можно скорее нужно наведаться в винодельню.       Снова повисла тишина, на сей раз более уютная.       Ян покрутил в руках мех с вином.       — Ты вообще скучаешь по Скалице?       — Каждый божий день.       — А по чему именно, по селению или людям? — Ян окинул Индро пытливым взглядом: отсвет костра высекал на его лице линии, которых в помине не было полгода назад. На войне мужчины стареют быстрее, чем киснут забытые на солнце сливки. — Ты никогда не рассказываешь.       — Вы никогда не спрашиваете.       Едва уловимый упрёк повис в воздухе.       Снова воцарилась тишина. Затем…       — У тебя ведь была жена, верно? — вспорол темноту голос Яна.       Индро замер.       — Суженая. Была, до нападения.       — Ага. Бланка?.. — Делая вид, будто с трудом припоминает её имя, Ян задумчиво прокрутил на пальце кольцо с печаткой. — Ты успел её… познать? Как полагается?       — Мы не были повенчаны.       — Но всё-таки? Где-нибудь на сеновале? В тростнике у речки? — Ян наклонился вперёд. — Брось, Индржих. Даже крестьяне грешат.       На челюсти Индро заиграли желваки.       — Мы жили по божьим законам.       — А я спрашиваю: неужели и ты по ним жил? Я же видел, как ты смотришь на купальщиц. Как ты сглатываешь, когда они выжимают свои платья…       — А я видел вас на мессе, — понизив голос, парировал Индро. — И видел, как вы дольше положенного стояли на коленях перед мальчиком-алтарником.       Пальцы Яна застыли вокруг реликвария. Столпившиеся в шатре тени как будто склонились ближе, завывание ветра обернулось шёпотом священника: «Осквернённый».       Взгляд Индро зацепился за подвеску с мощами — и замер на ней неподвижно.       — Всё теребите эту безделицу, как вдова обручальное кольцо.       — А ты всё смотришь, как пёс в мясницком квартале. Завидуешь тем, к кому благосклонна святая?       Индро кинул в угли очередную ветку. Костёр брызнул искрами.       — Постель вам святые не согреют.       Слова повисли в воздухе. Пульс Яна лихорадочно колотился у него на запястьях и вдоль горла.       Индро наклонился вперёд, отсвет костра вызолотил шрам на его брови.       — Задумывались когда-нибудь, почему Радциг посылает меня на разведку именно с вами?       — Потому что я дольше остальных могу терпеть твоё амбре?       — Потому что считает, будто вы сможете переломать меня через колено. Научить манерам. — Индро сплюнул в костёр. — Но мы оба с вами знаем, кто в итоге сломается.       Рука Яна потянулась к кинжалу. «Ублюдок, кузнецкий выродок…»       Индро заметил его движение.       — Ха, ну давайте. Попробуйте вырезать из меня правду — посмотрите, что выльется.       Клинок у Яна в ладони замер. Голос сорвался:       — Какую правду?       Глаза Индро потемнели, и у Яна свело живот судорогой.       Он увидел это в нём. Увидел же? Наверняка.       Кузнец рывком поднялся. Парусиновые стенки застонали.       — Схожу на обход.       Яна захлестнуло паникой. Раскрытый и невысказанный — секрета хуже быть не может.       Разболтает.       — Сядь, — отрывисто приказал Ян. — Замёрзнешь до смерти.       Индро, уже взявшийся за полог шатра, остановился.       — Снова за меня волнуетесь, пан Ян?       Да.       — За свои вложения. Твоё обучение обошлось мне в… двадцать грошей.       Индро медленно развернулся к нему.       — Двадцать грошей? Столько платят селянину за один день работы, если хотят уморить его голодом, или торговцу за каплю благовоний для ваших перчаток. На что из этого в ваших конторских книгах выделено больше строк?       Яна продрало дрожью.       — Ты слишком много себе надумываешь.       — Да неужели? — понизив голос, спросил Индро. — Там, у ручья, вы замерли подо мной с лихорадочно-красными щеками, и на ристалище тоже. Разглядывая новые фрески, вы дольше смотрели на Адама, чем на Еву.       — Художник исказил её пропорции. Не груди, а перезрелые тыквы. — Он заманивает тебя в ловушку. Как расставляющий силки браконьер. — Одного этого домысла достаточно, чтобы я отправил тебя на виселицу.       — Да пожалуйста, — Индро обнажил горло, — вы этим грозитесь каждый божий день.       Ян резко поднялся, его тень накрыла Индро целиком.       — Потому что ты вечно забываешь своё место.       — Моё место? Мы прямо сейчас в нём.       Индро — выше, шире в плечах, пахнущий пóтом и сталью — шагнул к нему.       — Лес и есть моё место.       На краткий миг они превратились в оленя и пса.       Ян был оленем с возложенной на голову сложной короной — его родословной: каждая ветвь на позолоченных геральдикой рогах — строчка в конторской книге, о должном ли почтении или о дарованной по праву рождения власти. Вот только рога его были не оружием, а природными магнитами для любой стрелы, любого завистливого взгляда. Он шёл по миру так же, как идут олени: вздёрнув голову, обнажив горло, звонко постукивая копытами, как придворный писарь постукивает пером по мрамору. Каждый жест — ритуал. Каждый вдох, каждый выдох — спектакль. Даже страх его был аристократичен: обыкновенную дрожь он маскировал под трепет. Когда его загоняли в угол, он пятился, вздымая в небо рога, — изображая превосходство. Но там, в грязи у ручья, замерев под пригвоздившим его к земле телом Индро, он был вынужден признать правду: рога его были клеткой. Они цеплялись за низко висящие ветви, привлекали взгляды охотников, заставляли опускаться на колени у водопоя.       Индро был псом, и отнюдь не панской собачкой. Деревенский пёс: торчащие от голода рёбра, шерсть заляпана кровью после драк, которые он никогда не начинал, но неизменно заканчивал. Лес для него не был местом увеселения знати, и Индро знал его, как мясник знает свой тесак: каждый шрам на деревьях, каждый корень, о который спотыкается дичь, каждый ручей, который скрывает в своих водах запах страха. Он хранил верность не хозяевам, а жестокой природе. Крутился, вынюхивал, копался в земле. Когда он кусал, то делал это с намерением не поиграть, а вырвать кусок мяса.       Вот только псы никогда не бывают свободны. Их память — их проклятье. Индро до сих пор таскал в пасти свою Скалицу. И нёсся вперёд, за врагом, не ради славы, а потому что стоило ему замереть на месте — и возвращались воспоминания.       Олень и пёс жили в совершенно разных лесах. Оленьи были прекрасны: полянки подстрижены слугами, любые угрозы аккуратно подобраны так, чтобы делать честь его клинку, — не более. Пёсьи же леса щерились клыками. Но здесь, сейчас их ареалы соприкоснулись и перемешались.       Ноздри Яна затрепетали, вбирая мускусный запах Индро: так воняет хищник, извалявшийся в крови своей добычи. Однажды он, глядя на то, как Индро преклоняет колено перед Радцигом, фыркнул: «Ты мне по всем комнатам грязь растащишь». Однако для пса грязь была Даром Святым. Индро отлично знал то, что сам Ян признавать отказывался: прекрасные оленьи полянки раскинулись поверх чужих могил.       Они стояли лицом к лицу в жаркой тесноте шатра, и роли их искажались. Рога Яна — бархатистые перчатки, украшенный камнями кинжал, реликварий — были не в силах пробиться через равнодушие пса. Индро щерил зубы — правду, от которой смердело выпотрошенной дичью, — в оскале, неизменно напоминавшем улыбку.       — Твоё место, — прошипел Ян, — на поводке.       Индро шагнул ещё ближе. Этот пёс кругами не ходил — он сразу бросался вперёд. Его взгляд среза́л с оленя всё его напускное великолепие, обдирал до голого мяса.       — Моё место — у вас между рёбер, пан Ян. В бездне у вас внутри, куда не добирается ни одна молитва.       Оленя пробило дрожью. Не от страха. От понимания. От жаркого дыхания пса серебристое зеркало — гордость Яна — затуманилось, и на миг стало видно прячущегося за ним мальчишку: обременённый долгом, он пытался решить, готов ли за непорочность платить бесконечной апатией.       Индро видел его насквозь. Разумеется, видел. Псы отлично чуют слабость, этот гнилостный, поражающий самую сердцевину душок. Здесь и сейчас, однако, пёс не нападал. Он ждал, пока олень опустит свою корону. Схватится за нож. Признает, что рога — это просто кости, и сломать их легче лёгкого.       В следующий миг Ян вскинул руку — не для удара, а чтобы схватить Индро за запястье. Пальцы его дрожали.       — Я тебя ненавижу, — сквозь стиснутые зубы прошептал он. — Ненавижу за то, что ты видишь меня насквозь. За то, что знаешь.       Индро не отстранился.       — Знаю что, пан Ян?       — Что я проклят, — ответил он — так тихо, что слова его почти утонули в завываниях ветра.       — Я бы назвал это иначе. — Индро шагнул ещё ближе. — Вы, шляхтичи… вечно вы свято уверены, что в Аду вас ждут не дождутся. — Пальцы Индро мазнули по завязкам на бригантине Яна. — Подойдите, позвольте расстегнуть ваш доспех.       Ян оттолкнул от себя его руку:       — Не прикидывайся дураком. Ты прекрасно знаешь, о чём я.       — Думаете, проклятье — это чувство?       — Так написано в каждом писании, сказано в каждом исповедании.       — Вот как. Бог, значит, ведёт там у себя учёт грехам. «Пан Ян Птачек из Пиркштайна, наследник Ратае: три нечестивых мысли до заутрени, одно излияние семени в…»       — Хватит. — Цепь у Яна на шее больно впивалась в кожу. — Это что, по-твоему, шутка? Думаешь, я бы хоть раз осмелился рискнуть честью своего рода ради… ради…       — Ради чего? — понизив голос, спросил Индро. — Скажите. Ради часа утех в оружейной?       — Ты сводишь всё к этому?       — Нет. Вы бы свели. — Индро указал на реликварий: — Вечно вы всё оборачиваете в шёлк и латынь, а это всего лишь голод. Ничем не отличающийся от нужды в хлебе. От нужды облегчиться.       — Богохульство.       — Правда. — Колено Индро коснулось бедра Яна. — Вы зовёте это проклятьем, потому что священникам нужен ваш испуг. Испуганные охотнее платят церковную десятину.       В шатре пахло Индро — всегда только им.       — Ну а сам-то? — ядовито поинтересовался Ян.       Индро замер.       — Я спал с дочерьми мельников и служанками из корчмы. Но всегда уходил до рассвета.       — Индржих великолепный из Скалицы — непорочный, как монашка?       — Не «непорочный»! Практичный. Такие, как я, не должны никого… хотеть.       Ян склонил голову набок:       — Но ты хочешь. Очень хочешь.       Взгляд Индро упал на подвеску с мощами у Яна на шее.       — О, поверьте, вы бы знали.       — А я и знаю. Ты голоден не только до хлеба. — Сам того не осознавая, Ян постепенно загнал его в угол, к державшему шатёр шесту. — Ты рассматривал меня в купальне после Прибыславицы.       Индро дёрнулся, как будто его ошпарило кипятком.       — Я вас охранял, — хрипло ответил он. — Приказ Радцига.       — От чего, от собственных глаз?       — Возможно. Вы рассматривали меня в ответ, счёт равный, — едва слышно сказал Индро. — Теперь позволите расстегнуть ваш доспех?       Голос Яна упал до шёпота:       — Ты смотрел, пуская слюни, — как глазеющая на людское пиршество голодная псина. Ты хотел.       — И мечтал, — ответил Индро. Так тихо, что, быть может, Яну это только показалось.       — Тогда давай, — глухо сказал Ян, вызывающе изогнув шею. — Сними с меня доспех.       Индро стиснул челюсти. Эта игра была ему знакома: знатные трясут своей уязвимостью, как косточкой, смеются над псом, хватающим зубами воздух, а потом повторяют трюк снова, потому что изголодавшаяся собака — это глупая собака. Вот только венка у Яна на горле, прямо над воротом доспеха, билась быстро — лихорадочно, бешено, как у кролика. Ладонь Индро замерла в воздухе. Один грош — такой налагают штраф, если схватить шляхтича за руку без разрешения.       Парусиновые стенки шатра тряслись, как коленки кающегося грешника. Снаружи, мечась между соснами, выл и рыдал ветер — маленький Божий хор, поющий во спасение всех обречённых.       Очередной вдох застрял у Яна в горле, когда пальцы Индро, распуская упрямые завязки на его бригантине, мазнули по шее. Доспех — великолепная поделка из миланской стали и выкрашенной в красный кожи — упал на землю с приглушённым стоном, обнажая насквозь мокрый от пота и стыда подлатник. Отец Яна отдал за этот доспех шестьсот грошей. Индро, скорее всего, не сумел бы сосчитать до шестисот.       Свет костра золотил ямочку у Яна между ключицами, где лежал реликварий; цепь вгрызалась в кожу, уже натёртую до красноты из-за привычки пана нервно крутить подвеску.       Следующим Индро скинул собственный гамбезон, открывая взгляду испещрённый шрамами торс: серебристый росчерк над бедром — рана от стрелы, тянущийся поперёк рёбер выпуклый рубец — от удара плетью. От него пахло костром, железным точильным камнем; резкий, по-животному мускусный запах мужчины, проводящего слишком много времени верхом и слишком мало — в купальне.       Ноздри Яна затрепетали. «Несёт, как от койки какого-нибудь конюха после целого дня в полях», — с отвращением подумал он. Но в брэ всё равно стало тесно. Нательная рубаха липла к рёбрам, и он знал: она уже настолько мокрая, что просвечивает насквозь. Ян чувствовал взгляд Индро, замерший на реликварии, на запечатанной в хрусталь и уютно умостившейся у него между ключиц подвеске. «Покровительница всех целомудренных. Охренеть как уместно…»       — Оставь, — вскинулся Ян, когда пальцы Индро коснулись цепочки.       — Боитесь, она будет смотреть?       — Боюсь, ты её кому-нибудь заложишь.       — Тогда ваши шоссы, — сказал Индро, кивком указывая на талию Яна.       — Я тебе не девка из корчмы, чтоб меня раздевать!       — Конечно нет. Девки стараются лучше.       Щёки Яна обожгло румянцем. Он трясущимися пальцами принялся расстёгивать свой ремень, на серебряной пряжке которого был выгравирован герб Птачеков. Индро смотрел, скрестив руки на груди, пока Ян не выругался и не шагнул к нему:       — Отлично, тогда снимай всё сам. Раз ты такой опытный.       Индро опустился на колени. Поза должна была казаться покорной, но широкие плечи Индро перекрывали свет костра, и Ян чувствовал себя алтарём, который вот-вот разграбят.       Большой палец Индро мягко прошёлся по внутреннему шву на шоссах Яна — так охотник успокаивает добычу. Шерстяные брэ насквозь промокли от дождя и тяжёлого терпко-сладкого запаха, сгустившегося у пана в паху.       — Я видел, как вы смотрите на конюхов в Ратае, — тихо сказал Индро. — Как вы замираете на месте, когда солдаты Радцига борются друг с другом, сняв рубахи.       Ян дёрнул ногой, высвобождая её из штанины.       — Ты забываешься.       — Уверены? — Индро поднялся, шагнул вперёд — слишком близко к Яну. На его ключице поблёскивал шрам, память о давней драке. — А может, вы просто устали от придворного лицемерия? От необходимости трахать девок, которых вам на самом деле не хочется?       Обвинение повисло в воздухе — распухшее и страшное, как висельник. Ян ломко, нервно рассмеялся.       — Ты что же это, считаешь меня каким-то?.. За это я прикажу щипцами откусить тебе язык.       — Откусывайте сами.       Удар получился резкий и быстрый — кольцо Яна впечаталось Индро прямо в скулу. На коже расцвела кровь, яркая, как розы на Пятидесятницу. Индро даже не дрогнул.       — Я тебя повешу за эти слова, — дрожа всем телом, прошипел Ян. — А сам пропаду без следа, как тот портной из Кутна-Горы, přítel příliš blízký.       Слишком близкий друг.       Индро вытер кровь рукавом.       — Если это заслуживает петли — вешайте.       Он встал перед Яном. Его пальцы опустились на завязки панского пурпуэна. Если бригантину он с Яна срывал торопливо, то пурпуэн развязывал медленно, каждый распущенный узел — как бусина на чётках. Индро развёл в стороны льняные полы, обнажая созвездия блошиных укусов и мурашек. На панскую кожу, тонкую, как пергамент, дохнуло холодом.       Кожа. Ян и не замечал, как же её у этого кузнеца много. Крепкие, сплошь покрытые боевыми отметинами руки Индро застыли над бёдрами Яна, будто боясь растревожить рану. В свете костра разница между ними — в крови, в деньгах — была видна особенно отчётливо: тело Индро — переплетение мышц и побитая бурями шкура, тело Яна — белоснежное, усыпанное позолотой волос, без слов напоминающее своей мягкостью о пуховых перинах и засахаренных сладостях.       Тело Яна было страницей из псалтиря: молочно-белое полотно, натянутое на тонкие, хрупкие кости. Его бёдра отличала свойственная праздной юности мягкость, на животе, где в кожу слишком долго вжимались шёлковые шоссы, бледнел слабый след. Даже шрамы у него были аккуратные: тонкая, с иголку, полоска на ноге, отлично заштопанная и почти невидимая; розоватое пятно у колена — в детстве упал с избалованного иноходца. Индро же как будто вытесали из камня: неизменно лоснящиеся от пота мышцы, кожа — даже поздней осенью смуглая, коричневатая, как седло. Шрамы на нём сплетались в броню крепче стали. Крестьянская, грубо слепленная грудь вздымалась и опадала, словно кузнечные мехи.       Индро так к нему и не прикоснулся, замер неподвижно.       — Я что, настолько омерзителен? — вздёргивая подбородок, ядовито поинтересовался Ян. Голос дал петуха — в панском приказе послышался мальчишеский надлом. От его бравады несло отчаянием, как от надушенных придворных шлюх сифилисом.       Индро крепко стиснул зубы. Его пальцы подрагивали от нестерпимого желания убедиться, что на паныче синяки расцветают так же легко и быстро, как на распутных девках. Но он видел шляхтичей, выходивших из себя и от меньших оскорблений. Помнил лучника Янека, на котором выжгли клеймо за то, что на празднестве по случаю сбора урожая он шлёпнул пани Стефанию по ягодицам.       — Вы… мягкий, — едва слышно прошептал Индро.       Ян истолковал его нерешительность по-своему. Его щёки залило тёмным, как вино, румянцем.       — Что? — Схватив Индро за запястье, он с силой прижал его ладонь к своему плоскому животу. — Ну давай. Проверь, сломаюсь ли.       Пальцы Индро невольно сжались. Непристойный, похабный контраст: его рука обхватывала Яна за талию, а бока у паныча вздымались, как у насмерть перепуганной кобылы. Индро чувствовал биение пульса у Яна ниже пупка, ощущал аромат бергамотного масла, которое втирали в бёдра, чтобы заглушить запах благородного пота.       — Не хотите вы ломаться. В глубине души — не хотите, — тихо сказал Индро.       — Снова надумываешь. — Ян шагнул ещё ближе. Его грудь коснулась груди Индро: совсем другая на ощупь кожа, всё равно что сложить вместе шёлк и задубевший от соли лён, смешать толчёную лаванду и масляный крем.       Рука Индро скользнула ниже, большой палец зацепил пояс брэ. На мягкой, как дамаст, льняной ткани был золотой нитью вышит герб Птачеков. Такая вещица стоила больше, чем целый год работы какого-нибудь селянина.       Индро мог её разорвать.       …нет, лучше он встанет на колени.       Большой палец Индро вжался в мягкое местечко у Яна ниже пупка.       — Бог нас увидит, Индро.       — Пускай смотрит.       — П… пощади, — цепляясь за его тунику, прошептал Ян.       — Скажите ещё раз. — Губы Индро мазнули по его уху. — Как полагается. На венгерском.       Горло Яна стиснуло спазмом. Слово вырвалось задушенным и слабым:       — Кёньёрюли.       Пощади. Смилуйся. Сжалься.       Индро замер. Где-то в лесу, посреди бури, завыл волк. Когда Индро заговорил снова, его голосом можно было срезать мясо с костей:       — Вы не понимаете, как надо произносить это слово. Пока что. — Он прижал ладонь Яна к своей изуродованной шрамами груди, позволив почувствовать, как внутри колотится сердце. — Но сейчас научитесь.       Затем он опустился на колени.       Затем Ян вдруг понял, что лежит на спине.       Затем губы Индро накрыли косточку у Яна над бедром.       Пощады.       Реликварий блеснул в свете огня, когда Ян выгнулся дугой, отчаянно цепляясь за короткие волосы Индро. Разум шипел от злости. Но тело… Господи, тело заходилось в песне.       Язык Индро прочертил дорожку у Яна под пупком.       — Вы ни разу этого не делали, — не отрываясь от разгорячённой кожи, прошептал он. Его жаркое дыхание осело у Яна в паху, усиливая скопившийся там мускусный запах: густой, солоноватый, как ямка в камнях, заполняющаяся водой во время прилива.       — Я спал со столькими девками, что…       Зубы Индро сомкнулись у него на ноге.       — Вы весь дрожите. Как девственник. Вы брали их только между бёдер.       Уже готовые сорваться возражения напрочь захлебнулись в стоне.       Дрожь брала начало у Яна в костях, разбивала его спазмом, причину которому не смог бы найти ни один придворный лекарь. Руки Индро. Вот что распарывало его по швам — эти проклятые руки, сейчас вскрывающие его, как конверт с украденным письмом.       Яну были знакомы прикосновения женщин: услужливых девушек в купальнях со скользкими от масла пальчиками, купеческих дочек, смущённо хихикавших от каждой ласки. Сплошь жеманный спектакль: трепещущие ресницы, закушенные губы. Зубы Индро у него на животе, щетина Индро, царапавшая внутреннюю сторону бедра, — то был невыносимо острый голод. Голод пса, суровой зимой прогрызающего дыру в стене монастыря.       «Если бы он хотел, — подумал Ян, — то мог бы прижать меня к шесту. Мог бы рывком раздвинуть мои ноги — шире, чем у любой шлюхи. Он мог бы заставить меня взвыть громче любой псины Радцига в час кормёжки». От этой мысли тело плавилось. Сила Индро не красовалась напоказ в груде мышц, как у рыцарей пана Дивиша; тихая, звериная, она ковалась в нём все те годы, что он махал молотом и насаживал на клинок половцев.       Член Яна напрягся, дёрнулся. «Предательская плоть».       Язык Индро огладил изгиб в низу живота. Ян закусил собственный кулак — стремясь не заглушить удовольствие, а сдержать признание: «Я об этом мечтал. В капелле, пока отец Богута бубнил проповедь о жене Лота, я представлял, как ты вонзаешь в меня зубы». Брэ промокли насквозь, шерстяная ткань раздражала кожу. Тяжёлый, насыщенный запах отвратил бы любого: густой, как у женских регул, солёный, как у салаки. Но сейчас этот запах только обжигал. «Он меня хочет». В этой мысли было столько ереси, что Яну стало нечем дышать. Индро хотел его — и не с жадностью наёмника, рассматривающего мешок монет. Желание пронзало его насквозь, как клинок.       Щетина Индро снова оцарапала кожу, выше прежнего. Ян невольно подкинул бёдра.       — Тихо, — рыкнул Индро — ровно таким же тоном он разговаривал с норовистыми жеребцами.       Уже, казалось бы, отброшенный стыд вдруг загорелся в Яне с новой силой. «Да как он смеет?!» Ян дёрнул Индро за волосы, царапая кожу ногтями, и в ответ Индро его укусил.       Боль была изумительная. Спина Яна выгнулась, как натянутый лук, цепь реликвария петлёй захлестнулась на шее.       Пощады.       Зубы Индро вонзились ему в бедро — не до крови, но достаточно сильно, чтобы на коже остался отпечаток. Боль от укуса вгрызлась в плоть острее, чем терзавшая горло цепочка. На языке расцвел привкус железа: прокусил.       Щетина Индро снова царапнула кожу — и снова выше прежнего. Его пальцы распластались по бёдрам Яна, мозолистыми подушечками цепляя брэ у него вокруг колен. Эти руки могли гнуть раскалённые докрасна гвозди, им была знакома и тяжесть молота, и упругий бок жеребца. Сейчас эти руки стискивали его с силой, с которой коновал удерживает норовистого жеребёнка, — и с бесцеремонной прямотой.       — Боже… — захлёбываясь воздухом, застонал Ян, когда рот Индро накрыл впадинку у него между пахом и бедром. Тело подкинуло вверх, но Индро удержал его на месте. Парусиновый навес шатра сотрясался под порывами шквалистого ветра, верёвки скрипели, как на виселице. Дождь просачивался внутрь, превращая землю в топкую грязь, и её ледяные пальцы чувствовались даже через лежанку.       Индро отстранился. Его дыхание паром осело у Яна на коже. Реликварий скатился по груди вниз, хрустальная подвеска коснулась лба Индро.       — Лучше б вы его продали, — прошептал он, ловя подвеску зубами. Цепочка туго натянулась, вынуждая Яна пригнуть шею, склонить голову. — Накормить целую деревню — дело более богоугодное, чем ваше идолопоклонничество.       — Отпус…       Цепочка порвалась.       Пощады.       Кость святой Агнессы шлёпнулась в грязь. У Яна вырвался звук, в котором он в жизни бы не признался — страдальческий, бессильный всхлип, — когда Индро сплюнул сломанную цепочку в сторону.       — Вот так. — Его ладонь скользнула вверх по молочно-белым рёбрам Яна, прочертила линию на подрагивающей коже. — Теперь мы с вами одинаково прокляты.       Пощады.       — Веруете так истово, а мокры от пота, как последний еретик.       Пощады.       — Потому что Бог видит нас и как мы…       — Бог видит вас. На меня Он давно закрыл глаза.       Пощады.       Ян хотел ответить, но все возражения в нём умерли, распятые на кресте. «Прокляты». Это слово ядовитой змеёй заструилось у Яна по венам. Он столько раз стоял на коленях в исповедальнях, что знал литургию наизусть: нет пламени жарче того, в котором будут гореть содомиты. Но рот Индро опалял сильнее любого погребального костра. Когда его губы сомкнулись на члене Яна, в глазах у того потемнело.       Господи, его поцелуи походили на что угодно, но не на поцелуи крестьянина. Никакой слюнявой спешки, никаких неловких от жадности прикосновений. Индро его обрабатывал, как будто закаляя сталь: медленно вбирал в рот, гладил языком пульсирующую под тонкой кожей вену, замирал, чтобы горячо выдохнуть через нос и вырвать из Яна очередной всхлип. Это ничем не походило на игривую возню проституток. Индро его обрабатывал, словно сталь; прижимая языком, с силой втягивая щёки… «С размеренностью кузнеца».       Ян стиснул в кулаках лежанку, до боли впиваясь ладонями в набивку из пуха чертополоха. Стон Индро прошил его насквозь, дрожью прокатился по всему телу. Такой звук не подделаешь. «Господи, да он этим наслаждается». Индро пил его, как причастное вино.       Бёдра Яна жадно дёрнулись вверх, но Индро только рассмеялся, шумно выдохнув ему между ног.       — Терпение, пан Ян, — пробормотал он. — Хорошая сталь ломается, если охлаждать её слишком быстро.       Ян, осмелев, сжал в горсти волосы Индро — слишком сильно, так конюхи тягают за гривы жеребцов — и дёрнул.       — Ты служишь…       Индро застыл. А затем с рыком, пробравшим Яна до костей, резко перевернул его на бок, силой уложил на живот. От лежанки несло плесенью и застарелой кровью. Щекой вжимаясь в эту вонь, Ян почувствовал, как колено Индро раздвигает ему ноги.       — Нет. Стой!.. — выдавил Ян.       — Теперь вы мне послужите, пан Ян. — Индро сплюнул титул Яна себе на ладонь. Его ногти оцарапали пану бёдра — болезненно яркое ощущение, ничем не напоминавшее нежные, как шёлк, прикосновения женщины. Когда мокрые от слюны пальцы Индро протиснулись в его тело, Ян до крови закусил губу. Внутри всё горело от унижения, распалившегося ещё ярче, стоило Индро одобрительно хмыкнуть.       Пощады.       Стыд и боль сплелись воедино. Ян крепко зажмурился. «Я справлюсь, — подумал он. — Я…»       Он взбрыкнул, пытаясь перехватить инициативу, но не рассчитал и локтем врезался Индро в подбородок. Индро, выругавшись, навалился на него всем телом, крепко пригвоздил к земле.       Глаза защипало от слёз. Он представлял этот момент в самых тёмных углах капеллы, представлял его страстным и возвышенным — а не эту возню, эту вонь, это жжение в мышцах вместо долгожданного удовольствия. Бёдра Индро мягко толкнулись вниз, и Ян поперхнулся криком. В грудь больно впился реликварий. Каким-то образом он оказался прямо под Яном, вжался прямо ему под сердце.       Пощады.       Пощады.       Пощады.       Индро сжал зубами его загривок:       — Дыши, придурок.       Ян захрипел, жадно хватая ртом воздух. Боль ослабла, уступая чувству невыносимой заполненности. Индро двигался в нём медленно, размеренно. Каждый толчок выбивал из Яна новый звук — высокий, пронзительный. Он протянул руку назад, ногтями впился Индро в бедро, сам не зная зачем, чтобы прижать его крепче или оттолкнуть: Индро был везде и сразу.       — Да, вот так, — хрипло выдохнул Индро. — Неси своё наказание.       Ян завыл, уткнувшись в собственное плечо. «Его наказание». Когда в последний раз его — и наказывали? Однако после этих слов боль неожиданно смягчилась, а стыд плавно перетёк в чувство, близкое к эйфории.       Его наказание. Каждый болезненный толчок пробивался сквозь толщу ожидаемой от него набожности, обнажая напряжённый нерв, — то, что Ян скрывал в себе годами. Почему его кровь кипела? Потому что впервые в жизни наказание было под стать греху. Его не заставляли раз за разом повторять себе под нос «Аве Марию», не бичевали перед холодными алтарями. Грубые, как удар кнута, руки Индро выносили ему приговор, которого душа Яна и жаждала: Виновен. Осквернён. Раскрыт.       Ян этого хотел. Понести наказание. Хотел, чтобы расцветающая у него на бедре отметина совпала с отметиной у него на совести. Он годами преклонял колени в капелле, молясь об избавлении от греха. Но только здесь и сейчас Ян — олень, замерший в зубах у пса, — наконец ощутил близость божественного начала. Таков был его долг. Его наследие. Благородная кровь заслуживала, чтобы и осквернили её благородно, и Индро это понимал.       Индро кончил быстро, но очень тихо, до краёв наполнив Яна жаром, — надругательство, по ощущениям походившее на отпущение греха. Когда всё кончилось, Ян замер, дрожа всем телом. Семя Индро, резко пахнущее солью и железом, каплями скатывалось у Яна по бедру. Весь шатёр теперь провонял ими: потом, кровью и едким запахом удовлетворённой похоти.       Пустота внутри была мучительна. Ян ужаснулся собственному голоду. Кое-что Индро забрал, но Яну хотелось избавиться от большего, гораздо большего. Возможно, отвращение Индро было всего лишь отражением его собственного отвращения; каждое снисходительное «пан Ян» только обостряло мучивший его стыд. Он хотел, чтобы его ненавидели, хотел порицания — только так он мог достичь отпущения греха.       «Пощады», — безмолвно подумал он. Нет: чего он жаждал, так это наказания.       Кое-как выровняв дыхание, Индро перекатился на бок.       — Выпейте вина. Снимет боль.       Ян не двинулся с места. Казалось, он был просто-напросто не в силах этого сделать. Запутавшиеся вокруг лодыжек брэ натирали кожу. «Наверняка именно так пахнет моё проклятье, — подумал он. — Не серой, а семенем рыцаря».       — Ян. — Индро пнул его ногой. — Чем дольше тянете, тем хуже будет.       Звук собственного имени придал ему сил.       Ян медленно сел. Тело ниже пояса болело просто невыносимо. Когда он передал Индро мех с вином, тот жадно приник к горлышку, не обращая внимания на заструившиеся по бороде красные ручейки.       — Держите. — Напившись, Индро протянул мех обратно.       Птачек отпихнул от себя его руку, слишком зло и резко: вино плеснуло на землю, впиталось в грязь.       — Не хочу я твоего пойла.       Индро рассмеялся:       — Конечно. Вы хотите этого, — и через грязные брэ накрыл ладонью свой ещё не до конца опавший член.       Паныч в ответ рассмеялся. Фыркнул. И бросился вперёд. Они с Индро сцепились, по пути опрокинув жаровню. Угли, раскатившиеся по влажной грязи, погасли с шипением. Индро снова пригвоздил его к земле, смеясь тем громче, чем отчаяннее Ян брыкался, — пока пан не обмяк, лицом вжимаясь в лежанку.       — Пожалуйста, — шёпотом взмолился он, сам не до конца понимая, о чём именно просит.       Индро его отпустил.       — Оденьтесь. Пока не схватили простуду.       Отчаянно перебирая одежду дрожащими пальцами, Ян смотрел на Индро, ворошившего угли в костре. «Я тебя ненавижу, — подумал Ян, и горло его стиснуло спазмом. — Ненавижу за то, как ты умеешь жить в мире с самим собой».        — Так нечестно, — неожиданно выпалил Ян, его голос дрогнул. Он пока не хотел одеваться, потому что чувствовал: чего-то не хватает. Это чувство камнем засело у него в низу живота.       Индро отвлёкся от костра и обернулся. Губы его блестели.       — Что нечестно?       Птачек пихнул его в плечо:       — Что ты утолил жажду, а я… а я…       — А вы лежите и скулите, как щенок? — Индро откинулся назад, снова усаживаясь на корточки.       Щёки Яна вспыхнули.             — Ты должен служить мне как следует. Или я велю отрубить тебе руки.       Усмешка Индро погасла. Правильно: Ян не шутил.       Осмелев, паныч плавно встал на колени. Брэ так и болтались вокруг ног, на бёдрах полосами засыхало семя. Его запах — дикий, густой, солёный — заполнил ноздри Яна, когда он пальцами обхватил Индро за подбородок.       — Ляг. Сейчас же.       Подчинись.       Индро упрямился — но всего миг. Затем он медленно опустился на спину. Свет костра лепил из его лица что-то новое и вместе с тем давно знакомое: лицо просителя, не завоевателя.       Оседлав его, Ян крепко сжал коленями его бёдра.       — Значит, считаешь меня мягким? — Он опустился, жадно наслаждаясь тем, как у Индро перехватило дыхание. — Я объезжал жеребцов и покрупнее тебя.       Руки Индро дёрнулись, но остались лежать, не касаясь Яна.       — Осторожнее, паныч. Я ведь и в других местах покусать могу.       — Так кусай.       Ян сжал запястья Индро в ладонях, пригвоздил к земле у него над головой. В этой позе вытянутые руки заныли, сдерживая скрытую, несомненную силу Индро, — однако рыцарь не сопротивлялся. «Да он надо мной смеётся, — вдруг понял Ян. — Всё равно что над ребёнком, играющим с палкой вместо меча».       Снаружи бесновалась буря. Дождь, потоками лившийся по парусине, почти заглушил ответ Индро:       — Что мне для вас сделать?       — Скинь меня с себя.       Индро повиновался.       Снова оказавшись на спине, Ян позволил себе небрежно откинуть голову назад, на измятые меха, обнажая горло. Дождь бился о стены шатра в ритм с ударами его сердца.       — Хочу твой рот, — сказал он, — если, конечно, твоя набожность не распространяется на язык.       Руки Индро у него на бёдрах сжались до побелевших костяшек. Он насмешливо оскалился:       — Задохнётесь ведь.       — Проверь. — Ян развёл ноги, одной пяткой упёршись Индро в бок.       Огрубевшая от мозолей ладонь Индро в тот же миг распласталась по животу Яна, крепко прижимая его к земле.       — То выполняешь команды с готовностью течной суки, — пробормотал паныч, — то ведёшь себя как глухой.       В свете костра были видны капли пота, блестевшие у Индро на ключицах. Сердце Яна успело оглушительно содрогнуться трижды за то время, что Индро внимательно рассматривал безнадёжно испорченные брэ Яна. А затем Индро наклонился. Без капли нежности.       Его зубы прошлись по изнанке бедра. Ян знал, что на вкус он сплошь соль и унижение — сейчас даже пуще прежнего. Нос Индро вжался в самое средоточие терпкого запаха, резко и шумно вбирая его через трепещущие ноздри.       — Ах-х… — Пальцы Яна запутались в его мокрые от пота волосы, дёрнули. — Лижи. А не просто…       Его прервал язык Индро — широкий, сильный, мокрый. Такой жаркий, что под ним покраснела бы самая последняя шлюха.       Уже заготовленная брань растворилась в стоне. Руки Индро надёжно прижали бёдра Яна к земле, но он всё равно заметался, пятками врезаясь в грязь. Это по-прежнему ничем не напоминало покорную службу — то была схватка, просто велась она другим оружием. Чужие руки рывком раскинули ноги Яна ещё шире, от коротких ногтей на нежной плоти остались красные полосы. Здесь не было ни благородных масел, ни сладко пахнущих купален — только мускус, соль и горечь страха.       Когда Индро наконец вобрал его в рот целиком, он не был нежен. Трубадуры о таком серенаду не сложат. Индро был кузнецом — и знал толк в хорошем ритме. Ян сжал в кулаках его волосы — коротко остриженные, не собрать в горсти, как благородные кудри, — и потянул на себя: ему нужно было увидеть собственную погибель в этих серых, как речной камень, глазах.       Вот только когда Индро поднял взгляд, Ян не увидел в нём глумливой насмешки. В нём не было ни жалости, ни стыда. Только откровенный, ясный как день голод; неутолимый голод выжившего.       Оргазм обрушился на Яна, как осадный таран. Мощный, ослепляющий. По ощущениям похожий на проигрыш в схватке.       Захлёбываясь воздухом, Ян выдохнул имя Индро.       Индро проглотил всё до капли. Медленно отстранился. Влажно блестящий подбородок, во взгляде — всё то же проклятое выражение: как у охотника, рассматривающего добычу, хотя та уже раскинулась перед ним животом кверху и смиренно дожидалась смерти.       Тяжело дыша, Ян коленом пихнул его в рёбра:       — Сотри с лица эту идиотскую усмешку.       Индро поймал его за лодыжку, большим пальцем огладил круглую косточку.       — А то что? — И всё же они оба почувствовали, что ответ прозвучал не так уверенно, как раньше. Ночь достигла перелома — и пошла на убыль.       Шум дождя снаружи вновь утих, ослаб. Огонь погас.       Когда Ян пришёл в себя, Индро вытирал рот чепраком со своего седла.       — Ты… — Голос Яна надломился. — Ты это уже делал? С мужчинами.       Индро пожал плечами и, спасаясь от холода, снова накинул свой гамбезон; от шерстяной ткани воняло мокрой псиной.       — На войне с кем угодно ляжешь в койку.       — Я — «кто угодно»?       Индро ответил не сразу. Провёл большим пальцем по уголку губ — стирая остатки влаги или, быть может, смакуя послевкусие.       — Вы — избалованный паныч, который теперь до самого рассвета будет молиться о прощении. — Он бросил Яну его безнадёжно испорченные брэ. — Но вы запомните это надолго, будете помнить дольше любой мессы. Как и я.       В лесу завыли волки. Ян вцепился в испачканную ткань, прижал к груди. Индро был прав: он уже чувствовал, как на языке сгущается покаянная исповедь.       И всё равно, когда Индро лёг к нему спиной и, размеренно дыша, замер, Ян поймал себя на том, что внимательно смотрит ему между лопаток.       Он выжидал.       …как всегда — выжидал.       Ян поднял взгляд к навесу шатра, считая швы на парусине. «Тридцать семь. Тридцать восемь. По “Аве Марии” за каждый».       — Будете в этом исповедоваться? — не оборачиваясь, тихо спросил Индро.       Вдох замер у Яна в горле.       — Кому, отцу Богуте? Он лишится чувств.       — Не ему. Себе.       Ян отвернулся, пряча лицо, хотя никто на него не смотрел.       — Сделаю пожертвование церкви. Зажгу свечу святой Агнессе.       — Агнесса покровительствует девственникам.       — Тогда помолюсь Петру. Стражу врат.       Индро фыркнул:       — Он от вас на два замка закроется.       Смех Яна утих быстро.       — Ты расскажешь кому-нибудь?       — Кто поверит крестьянину?       — А не будь ты крестьянином?       Рука Индро — всё ещё горячая от греха — легонько задела его руку.       — Жалеете, пан Ян?       Ян отдёрнулся:       — Не надо.       — Не надо что? Говорить правду?       — Не знаешь ты никакой правды.       Индро приподнялся на локте. В тускло мерцающем лунном свете он казался старше: мальчик, похоронивший родителей на пепелище Скалицы, теперь превратился в мужчину, знавшего, каков на вкус стыд одного никчёмного паныча.       — Я знаю, что вы закусываете кулак, чтобы сдержать стоны, — тихо сказал он. — Знаю, что вы перекрестились, когда изливались.       Ян вздрогнул.       — Не мни о себе лишнего. Ты по-прежнему мой пёс.       — Верно. — Улыбка Индро не затронула глаз. — Постараюсь больше не кусаться.

✟✟✟

      Через прорехи в стенках шатра робко сочился рассвет. Когда Ян проснулся, его окружали запахи высохшей шерсти и дочерна прогоревшего угля. Бедра липли одно к другому, тонкие волоски на них болезненно стянуло: заветрившееся семя, смазанный кровавый след, пот — память о кошмарной ночной лихорадке. Стоило ему шевельнуться, поясницу прошило обжигающей болью.       Индро уже спустился к ручью. Скинув рубаху, он зачерпывал воду горстями и умывал шею. Казалось, будто холод ему нипочём.       Ян, прихрамывая, доковылял до берега чуть ниже по течению. Каждый шаг резал его, как ножом. Ему доводилось читать о страданиях мучеников — о стрелах святого Себастьяна, истерзанных грудях святой Агафии, — но ни в одном житии не упоминалась резкая, пронзительная боль в растянутых мышцах, исступленное жжение от грубого проникновения в тело. Он опустился на колени, брэ по-прежнему были в пятнах и пахли отвратительно. В воде отразилось его лицо: побледневшее, с потухшими глазами.       — Вам нужно мыло? — Индро выпрямился, замер выше по течению, стоя в воде с закатанными до колен штанами.       Ян вздрогнул. Взятый было в руку гладкий камень выпал у него из пальцев.       — Мне нужна тишина.       Он умылся трясущимися ладонями. Ручьевая вода искусала кожу докрасна. Потянувшись рукой себе между ног, он зашипел от боли: кончики пальцев коснулись распухшей плоти. Засохшая кровь свернулась бурыми пятнами — густая, как причастное вино.       Индро кинул ему какую-то тряпку. Она тяжело шлёпнулась о влажную землю.       — В седельных сумках есть тысячелистник. Чтобы унять… раздражение.       Одеваться оказалось ещё больнее. Льняная ткань цеплялась за влажную кожу, брэ натирали, словно грубая мешковина. Ох, каждое движение лошади будет как кара небесная…       Индро смотрел на его мучения. Не помогая, не насмешничая — просто наблюдая.       — Говори, — резко приказал Ян, как можно туже затягивая ремень.       Индро медленно, тяжело вышел на берег. Вода омывала шрамы, которые Ян не заметил прошлой ночью.       — Ваша кобыла припадает на ногу. К Тальмбергу поедем не спеша.       — Это всё?       — А что ещё? — Индро натянул рубаху, мокрая ткань облепила тело. — Дождь перестал. Дичи мало. Ужинать будем желудями, если…       — Ты знаешь, о чём я.       Где-то в соснах закричала сойка. Руки Индро замерли на тесёмках сапог.       Щёки Яна горели от румянца. Удары сердца эхом раскатывались по всему его телу. Хотелось ногтями вцепиться себе в рёбра и силой выдрать оттуда память о случившемся. Ни к чему ему было помнить рот Индро, окружавшие их звуки, собственное облегчение. Но, кажется, дневной свет их обоих превратил в чудовищ.       Индро выпрямился:       — Хорошо. Поедете со мной. Побережёте… ноги.       — Не нужно мне…       — Вы хромаете, как мерин, по вам всё сразу понятно. — Индро повернулся к лошадям. — А нам тащиться вдаль по грязи.       Пальцы Яна крепко сжались на рукояти кинжала. Он, пожалуй, мог бы воспользоваться вчерашним предложением Индро и вырезать правду у него из горла. Голова у Яна едва не пылала от вопросов: «Тебе понравилось? Ты этого хотел? Сколько таких было до меня?» Но клинок остался в ножнах.       — Держи. — Вместо этого Ян кинул ему монетку — серебряный грош с выгравированным на нём суровым ликом короля Вацлава.       Индро поймал её в воздухе.       — Плата за услугу?       — За молчание.       Индро сунул монету в карман:       — Куплю свечку. Поставлю за вашу душу.       — За свою поставь.       Лагерь они сворачивали в тишине. Индро опустил стремена — Ян сделал вид, будто не замечает на себе его внимательного взгляда. Когда они забрались в седло, грудь Индро, прижавшаяся к его спине, распалила всё у Яна внутри с новой силой.       — Дышите, — тихо сказал Индро, когда лошадь резко двинулась с места.       Ян изо всех сил старался не дышать. Держаться как можно прямее, даже несмотря на то что любое движение раздирало ему внутренности наживую.       К полудню боль размыло стыдом. Каждый шаг лошади оборачивался мучением — равно телесным и душевным. Он успел перекреститься трижды, прежде чем понял, что делает, и крепко впился ногтями в седло.       Индро прижал его к себе за талию — всего раз. Всего на миг.       Оба промолчали.

✟✟✟

      Реликварий снова холодил кожу у Яна на груди. Он выудил подвеску из седельной сумки три дня назад: серебро потускнело, заключённая в хрусталь косточка из пальца святой Агнессы была заляпана пятнами. Покровительница всех целомудренных. Хорошо, что она лежала лицом в грязь и не смотрела.       Поздняя осень вгрызалась в замковые стены. Ян развалился в своём резном кресле: на ногах — безупречные шёлковые шоссы, svrchník тщательно вычесан от репьев. Прошла целая неделя, и тело больше не горело — боль в разодранной плоти утихла, синяки выцвели до призрачных болезненно-жёлтых пятен. Но вот его разум…       Семь дней после шатра. Семь дней молчания. Они виделись, конечно, — в каменной кишке Ратае шляхтичам и их псам никуда друг от друга не деться. Трижды на совете: Индро, пахнущий железом и выделанной кожей, со скрещенными на груди руками маячил у Радцига за спиной. Ян считал каждый его вдох и выдох. Однажды в оружейной: Индро натирал маслом кольчужный хауберк. Ян сбежал, стоило Индро сплюнуть на тряпку для полировки. Дважды на мессах, во время которых колени Индро ни разу не касались каменного пола капеллы. Он стоял в стороне, источая запах вчерашнего эля, пока Ян давился ладаном и грехом.       Пан швырнул в стену кубок. Вино забрызгало гобелен, на котором Георгий Победоносец убивал змея. Из расшитого змеиного глаза на пол закапал кларет.       В то же мгновение в дверь за спиной у Яна постучали.       — Ну что?       Дверь заскрипела. На пороге замер Индро, окружённый ореолом факельного света: туника на плече распорота, на виске засохшая корка крови, левое предплечье перемотано замызганной льняной тряпкой. От него пахло болотной водой и железом.       — Позлорадствовать пришёл? — резко спросил Ян.       Индро закрыл дверь:       — Иглу попросить. И бренди.       — Покои лекаря…       — Он занят. Люди Радцига нарвались на засаду.       Индро прислонился к высокому платяному шкафу. На его лице отпечаталась смертельная усталость, по челюсти тянулся, поблёскивая, свежий порез.       Пальцы Яна дрогнули. Он знал, что это за порез: под таким углом, такой глубины. Нисходящий режущий удар кинжалом. Ян окинул Индро внимательным взглядом, замечая каждую деталь: ободранную нижнюю губу, прилипшую к сапогам вонь сазавских болот, сгорбленное левое плечо, оберегающее рану под грязной льняной тряпкой.       — Садись, — услышал он свой голос как будто со стороны. — Пока все меха мне своей кровью не заляпал.       Индро не двинулся с места.       — Я постою.       — Сядь. — Приказ вышел резкий, хлёсткий, как удар кнута. — Сам Индржих великолепный из Скалицы — и снова попал в засаду каких-то крестьян. Смешно.       Один удар сердца. Второй. Индро медленно опустился на стул, скрипнув ножками. Вблизи от него несло ещё хуже: загустевшая кровь, гниль болота, сладковатый душок гноящейся под повязками раны. У Яна внутри что-то ёкнуло.       — Не крестьян, наёмников, — сквозь стиснутые зубы поправил Индро. Выпутался из гамбезона. Поддетая под низ рубашка липла к груди, и ноздри Яна затрепетали. — Зашёл слева, сволочь, — пробормотал Индро, жестом указывая на глубокий порез у себя под рёбрами, — с зазубренным клинком.       Ян вымочил тряпку в бренди и накрыл кожу мокрой тканью. Плоть была горячая, опухшая, вся изъеденная воспалёнными алыми венами. «Инфекция? — с садистским удовольствием предположил Ян. — Пусть она его убьёт».       — Просто почистите от гноя.       Ян вжал тряпку в разодранную плоть. Индро зашипел, его дрожащее бедро коснулось колена Яна. Кожу в этом месте обожгло — наверняка больнее, чем у Индро вокруг раны.       Тишину внезапно прервал голос Индро:       — Это были те же наёмники, которых вы покупали прошлым летом.       — Которые дезертировали, после того как ты зарезал их главаря из-за… чего, напомни?       — Из-за девочки. Двенадцати лет. — Взгляд Индро коротко мазнул по гобелену с Георгием Победоносцем. — Он так её и бросил: в канаве, с разорванными юбками.       Ян всадил иглу — глубже, чем требовалось. Ногой почувствовал, как дёрнулось бедро Индро.       — Всё играешь в странствующего рыцаря… — презрительно усмехнулся Ян. — Какой затейник. Скажи, Радциг хоть по спине-то тебя хлопает, пока ты пресмыкаешься у него в ногах? «Хороший пёсик, Индро…»       Индро перехватил его запястье.       — Лучше быть его псом, чем вашим. Для него хотя бы приходится работать по-настоящему.       Тишина расползалась по комнате кровавым пятном. В камине у них за спинами шипел и потрескивал огонь.       Ян рывком выдернул руку.       — Бездельником меня считаешь?       — Считаю, что вы тут перебираете дорогие тряпки, пока люди на границе умирают с вашим именем на устах. — Индро хрипло рассмеялся: — Бога ради, Ян, писари вашего отца до сих пор позволяют вам разрисовывать поля, как малому ребёнку.       Ян задел рукой чашку с бренди. Она с грохотом полетела со стола, расплёскиваясь алым по глиняному полу.       — Ты и правда забываешь своё место.       — Моё место… — Индро наклонился к нему. — Я был на своём законном месте или нет, когда вытаскивал вашу задницу в обмоченных подштанниках из бандитского лагеря?       По шее Яна начал медленно растекаться жар.       — А я был на своём, когда умолял торговцев закрыть глаза на твои долги? Когда сжигал письма с жалобами взбешённых мужиков, чьих дочерей ты трахнул на сеновале?       Улыбка Индро не затронула глаз.       — Ревнуете?       Игла вонзилась в плоть. Индро зашипел.       — О ревности поговорить хочешь? — прошептал Ян. — Я ведь ездил в бордель в Прибыславице. Видел ту рыжую девку, по которой ты потом плакался, — Марголку? И учуял гниль у неё в лёгких ещё до того, как её похоронили.       Индро застыл, словно попавшийся в капкан волк.       — О-о-о да. — Ян принялся выдавливать из раны гной. — Она умоляла дать ей монетку. Сказала, ты обещал ей дом и ребёнка. Вечно ты влюбляешься в каких-то ничтожеств — в крестьянок, шлюх и…       Ян умолк. Индро сидел, но Яну казалось, будто он нависает над ним сверху.       — Договаривайте.       Ян склонил голову набок, чувствуя во рту привкус крови:       — И в меня.       Признание повисло между ними — всё равно что труп на виселице.       Индро выдохнул.       — Вы не ничтожество и никогда им не были.       — Разве? Всего лишь избалованный паныч — таких только трахать и выбрасывать с презрением. Мне ещё повезло, что всё случилось на полу шатра? Нужно было заплатить тебе побольше?       Индро сгрёб Яна за загривок, прижал его лоб к своему.       — Я оставил вас, потому что вы сгорали заживо. Потому что испугался… — Его большой палец огладил реликварий. — Думаете, не вижу, что вы вцепились в эту косточку, как в кинжал, всаженный вам в грудь? Что вы скорее вырежете собственное сердце, чем позволите ему желать?       Ян отпрянул:       — Пошёл вон.       — Ну так заставьте. — Дыхание Индро потяжелело. — Позовите стражников. Велите высечь меня плетьми. Разве я не был слишком низкого рода, чтобы с вами спать?       — Ты не простолюдин и прекрасно это знаешь.       — Растили меня как простолюдина. Но я понимаю, — голос Индро огрубел, — вы не в силах признать, как страстно желаете собственной погибели. Давно, ещё с первой нашей охоты, когда я накрыл вас собой в грязи у ручья, а вы засмеялись — впервые от чистого сердца…       — Ты путаешь отчаяние с желанием.       — Разве они не братья? — Индро вновь склонился ближе, швы на заштопанной Яном ране натянулись. — Если вами двигало одно только отчаяние, почему вы так сильно меня желали? Почему вообще после всего произошедшего оставили в живых?       — Хватит. Особенным себя считаешь? Случившееся той ночью в шатре — всего лишь мимолётная панская прихоть.       Индро не отступил:       — Под утро вы плакали на моём плече.       Кулаки Яна сжались.       — Я плакал по мощам святой Агнессы, отброшенным в навоз. От стыда плакал, потому что позволил себя осквернить какому-то кузнецу.       Индро улыбнулся — едва заметно, сладко:       — «Осквернить»? Вы кончили трижды за одну ночь.       Реликварий жёг Яну грудь. Пан вновь его сдёрнул, разорвав цепочку в том же месте, где её запаивали.       — Забирай! Заложи. Купи себе шлюху, которая будет в силах тебя стерпеть.       Индро поймал подвеску в воздухе. Косточка поблёскивала. Он вжал её Яну в ладонь, силой сомкнул его пальцы в кулак.       — В шатре, когда кричали, вы не Бога звали. Вы кричали моё имя.       — Когда мне было семь, отец заставил меня поцеловать эти самые мощи. Сказал, святая огнём выжжет из моей крови всякий грех. У неё не получилось, но я по-прежнему чувствую, как она жжётся. Я… я достаточно часто спал с девками, мне знаком нужный ритм. Знакомы их вздохи, их… уловки.       Голова Индро склонилась набок.       — Но не щель у них между ног.       От бесстрастной жестокости этих слов Яну стало мерзко.       — Пан не должен… так не делается, — прошипел он. — Меня учили, что изливаться в женское чрево опасно: так можно наплодить бастардов, запятнать родословную. Мы получаем удовольствие, беря женщину между…       — Бёдер? — Пораненная губа Индро изогнулась в усмешке. — Так значит, это правда так? И это правда всё равно что трахать пуховую подушку?       Ян отступил.       — Это способ избавить их от бремени. — Его голос упал до уязвлённого, жалкого шёпота. — Так что я спал с женщинами. По-настоящему. Как полагается мужчине.       — Ян, — Индро шагнул к нему, оттесняя к стене, — вы никогда не раздвигали ноги женщины. Никогда не чувствовали, как она сжимает вас в себе, будто тисками. Вы сношаете их между бёдер, как кобель сношает ногу: быстро, со стыдом, полу…       — Думаешь, твои совокупления сделали из тебя учёного?       — Я думаю, что до того, как отдаться мне, вы ни разу не отваживались открыться. Никому. Даже себе самому.       — Я… я пытался, — робко возразил Ян. — При дворе, когда остальные послы упились в дым. Дочь какого-то барона — хорошенькая. Она сама потянула мою руку под свои юбки. Было… склизко. Как распотрошённую рыбину трогать.       Голос Индро смягчился:       — Вы правда ни разу?..       — Ни разу. — Он смотрел себе под ноги и не мог поднять взгляда. — Ни в рот. Ни в лоно. Ни в задницу, как безбожники-римляне. Порой даже помочиться утром страшно: вдруг Он осудит?       — Но там, в шатре? Когда я вас взял…       — Нет, то был грех, — ответил Ян. — И грех полноценный. Истинный, во всей своей полноте.       Тишина.       Индро тихо кашлянул.       — Моя первая девушка рассмеялась, когда меня хватило на три толчка. В следующий раз я продержался дольше. Потом — ещё дольше. Этому учишься… напряжению. Наклону бёдер. Глотку воздуха, который значит: сейчас.       У Яна свело низ живота.       — Тебе обязательно это так живописать?       — Да, — Индро развернулся, в его глазах плясал огонь, — потому что вы ни разу не окунались в эту страсть с головой. Цепляться за кость вашей святой, пока трахаете чьи-то бёдра… Господи, неудивительно, что вы заживо сгораете. Неужели правда думаете, будто Богу есть дело, как вы ебётесь? Ему важно только то, что вы этого боитесь.       В следующий миг Индро встал, поморщился из-за боли в размоченной ране.       — Я пойду.       — Стой, — невольно вырвалось у Яна. Индро обернулся. — Почему ты?.. Той ночью. Почему ты меня взял?       Индро выдохнул. Отвёл взгляд, смотря куда угодно, только не на пана.       — Вы были похожи на него. На человека, которым однажды был я сам. — Голос Индро дрогнул, затих. — Чистый, уверенный, цельный. Теперь вы снова похожи на меня — только вспоротого и наскоро, криво зашитого обратно.       Ян раздражённо махнул рукой:       — Всё, убирайся.       — Вы же хотели услышать правду.       — Я хотел услышать ложь, Индро! — Ян отшвырнул реликварий в сторону. Подвеска врезалась в гобелен — ровно в оставшееся от вина пятно. — Чудесную ложь, о страсти! Не хочу больше слушать о собственной испорченности — я и без того каждый день ощущаю во рту её горечь. Отвратительно. Или ты думаешь, будто я не растирал себе кожу до крови в купальне после случившегося? Отец однажды повесил конюха за меньший проступок. Повесил, Индро. Вздёрнул под мостом, где вороны успели выклевать ему глаза прежде, чем он перестал дёргаться.       — Вот как. Вы никогда не рассказывали, за что его убили, — тихо ответил Индро.       Ян зло ощерился:       — Сам как думаешь, за что?       — За то, что он смотрел на вас так же, как смотрю я, — а вы посмотрели в ответ?       — Как ты сме…       — Вам ненавистно осознание, что вы обречены гнить в одиночестве, — сказал Индро. — Я, вы — мы правда осквернённые. Но я хотя бы не лижу церковный сапог, пока трахаюсь. Чувство отвращения — большая роскошь, пан Ян. Голодающие не давятся заплесневевшим хлебом — они вгрызаются в него зубами.       Ян отшатнулся:       — Вот что я для тебя? Заплесневевший хлеб?       — Вы изысканное лакомство, которое я украл однажды — и которое мне не суждено отведать вновь.       Ян отвернулся к камину.       — Уходи. Не возвращайся, пока не вымоешься и не залечишь раны. От тебя воняет смертью.       

✟✟✟

      Индро ушёл — вонь осталась.       Ян докрасна растирал себе руки в лохани с водой, но мускусный запах Индро пропитал всё. Отравил собой льняную ткань рукавов, подушки, каждую складку перчаток. Даже расставленные по всему замку курильницы с розмарином были не в силах его заглушить.       «Словно пёс, пометивший территорию», — с горечью думал Ян.       Вот уже несколько дней он избегал Индро как только мог. Каким-то образом кузнец оказывался всюду: из кузницы доносился его громкий смех, на устлавшей ристалище соломе оставались пятна его пота, в самых тёмных углах капеллы таилась его тень.       В первую ночь Ян проснулся хватая ртом воздух, во влажных брэ.       Второй ночью, на пиру, пан Дивиш нудно рассуждал о пограничных налогах. Мысли Яна сами вернулись к шатру, губам Индро на его теле, и он думал о них, пока не…       — Пан Птачек? — тихо позвала пани Стефания. — Вы разлили вино.       Ян тупо уставился на свой испачканный кларетом рукав. «Как утраченная девичья невинность».       Извинившись, Ян удалился из-за стола.       На третью ночь он поехал в Тальмберг. Девочки в борделе застенчиво хихикали, их напомаженные губы аляповато блестели в полуночном свете.       — Купальню, — приказал он. — И… компанию на ночь.       Пришедшая к нему девушка была мягкая, надушенная, с нежными, как гусиный пух, бёдрами. Но стоило ей его оседлать, Ян её отпихнул. Бросил на постель монеты. И ругался себе под нос всю дорогу до дома.       Четвёртой ночью он лежал в кровати, опутанный темнотой и стыдом.       В пятую ночь вернулась боль. Болела не душа, а тело — при каждом шаге между ног тянуло.       Шестой ночью Ян пришёл к комнате Индро над конюшнями. Долго и жадно смотрел сквозь неплотно прикрытые ставни, как он спит: без рубахи, накрыв глаза рукой. Лунный свет золотил его шрамы, спускавшуюся от груди до пупка дорожку жёстких волос.       Ян впился пальцами в деревянную раму. «Я бы мог его разбудить. Заставить исцелить нанесённую им рану».       Ян не стал этого делать.       Утром седьмого дня ему приснился тот же сон, что и в первую ночь, — только во сто крат хуже. В этом сне Индро стоял перед ним на коленях, и его запястья были туго стянуты цепью реликвария.       Ян сжимал в кулаке его волосы:       — Ты послушно примешь всё, что я тебе сейчас дам. Всё до капли.       Он проснулся, задыхаясь от боли; простыни душили его, как петля на виселице.

✟✟✟

      Потом настала седьмая ночь.       Крипта дышала холодом. В нишах оплывали обетные свечи, их свет волнами плескался у мраморных ног Девы, перед которыми на коленях сидел Индро и натачивал свой меч. Витающий здесь аромат святости был лжив насквозь: мирру поела плесень, пчелиный воск заволокло паутиной.       Ян наблюдал за ритуалом, замерев на лестнице у Индро за спиной. Смотрел, как его ногти цепляют обмотку из кабаньей кожи, как большой палец пробует на прочность навершие и скользит по желобку на лезвии, как ладонь баюкает перекрестье, словно лицо любовника.       Значит, вот оно какое — причащение кузнеца.       Руки Яна, опущенные вдоль боков, дрожали. Он уже знал, что будет говорить, но сейчас горло туго сжалось, в глотке комом встало желание — настолько густое, что он начинал задыхаться.       — Исповедуются обычно на рассвете, — не оборачиваясь, сказал Индро, но плечи его напряглись, как будто готовясь к удару. «Будь он проклят, твой острый слух охотника».       Птачек на подгибающихся ногах спустился по ступеням. Бархатистые подошвы сапог тихо ступали по мёртвым рыцарям и эффигиям: «Пани Людмила, 1375, праведница». Ян остановился в шаге от Индро — так близко, что мог рассмотреть мелкие брызги грязи у него на воротнике и завитки мокрых от пота волос на затылке.       — Ты всё ещё мне должен.       Индро пальцем опробовал кромку клинка. На коже набухла капля крови. Он слизал её и с мягким щелчком заправил меч в ножны.       — Долги возвращают монетами.       — Этот — нет.       — И чем же мне вам отплатить?       — Пóтом, — просто ответил Ян.       Индро поднялся на ноги, развернулся:       — «Пóтом»? Вашим или моим?       Ян пахом прижался к бедру рыцаря, жёсткая подкладка упёрлась Индро в ногу.       — А это важно?       Смех Индро легонько щекотнул его висок:       — Мой вы не заслужили.       Его рука сжалась у Яна на дублете — не у воротника, а у завязок на боку. Индро нашёл пальцами узел у него под мышкой и начал развязывать — будто зайца свежевал. Тихо шелестел шёлк.       — Здесь?.. В доме Божьем? И вас не страшит гнев Девы? — тихо спросил Индро.       — Она каменная. Ты — из плоти. Думаю, страшиться нужно тех, в ком течёт живая кровь.       Ладонь Индро скользнула под ткань, огрубевшие пальцы мазнули по льняной нательной рубахе.       — Так и носите это рванье от Радцига… — Он легонько щёлкнул по давно потускневшей пуговице с отлитой на ней тальмбергской рысью.       Ян шлёпнул его по запястью:       — Слишком ты глазастый.       Индро поймал его руку в воздухе. Перевернул ладонью вверх. Потемневшим от грязи ногтем проследил линию жизни.       — Мягкий, — пробормотал он, накрывая пальцем пульс, — а только прижмёшься — жёсткий, колючий.       Индро оттеснил его к гробнице. Каменное лицо святой и её поросшие лишайником глаза смотрели прямо на них, когда колено Индро вклинилось Яну между бёдер. Рука задумчиво скользнула вниз по боку Яна. Индро огладил ладонью шнуровку из китового уса у него под дублетом, пальцами тронул швы.       — Парча, накинутая на берёзовое дерево, — прошептал он. — Доспех для фарфорового принца.       — Индро…       — Боже, — выдохнул Индро. Пальцы у Яна на коже — там, где бедро перетекало в талию, — стиснулись ещё крепче. — Как бы легко на вас расцветали синяки…       И как охотно Ян позволил бы ему их на себе ставить.       Большой палец Индро прижался к вене у Яна на бедре, чувствуя её лихорадочный ток.       — Вот ваш пот, — тихо сказал Индро. Его ладонь скользнула ниже, через шёлк накрыла пах Яна. Не наглаживая, просто удерживая. — Долг уплачен. Что ещё для вас сделать?       Бёдра Яна дёрнулись:       — Подари облегчение.       — «Облегчение»? — Индро сжал пальцы. — Буду мучить вас, пока не скажете правду: что вам нужно?       — Ты. — Слово наконец вырвалось из него: задушенное, исковерканное. — Мне нужен ты.       Схватив Индро за запястье, Ян прижал его ладонь к своей груди.       — Чувствуешь? Всё ты. Я бы наизнанку вывернулся, чтобы это доказать.       Индро застыл. Загрубевшие от мозолей пальцы сжали шёлковый дублет Яна.       — Можешь сломать мою кровать. Посягнуть на мою добродетель. Украсть мою лошадь. Выпить всё вино из моего погреба. Только смотри на меня. Видь меня. Я хочу… — Ян задрожал, утыкаясь лбом в плечо Индро. — Хочу спиной чувствовать твой первый вздох поутру. Хочу делить с тобой ужины, ощущать твой запах на простынях. Да простит меня Господь Бог: я хочу тобой обладать. И узнать, каково это, хоть на один проклятый час: когда тебя хотят. Без конторской книги. Без родословной. Без спешки.       По горлу Яна заскользили пальцы Индро — не разрывая его на части, а раскрывая, разворачивая, слой за слоем, словно перебирая золочёные страницы Псалтири. Их окружал аромат лавандового масла. Вжавшись носом в пульсирующую венку у Яна под ухом, Индро медленно вдохнул.       — Как же сильно от вас пахнет страхом, — пробормотал он. Таким тоном он разговаривал только с капризными жеребятами и ждущими перековки мечами. Его большой палец прошёлся по нежному изгибу лица Яна, по подбородку, где ещё не начала пробиваться густая щетина. — От вас пахнет всем, о чём может молиться мужчина. Медовыми сотами. Льном, нагретым солнцем. Безболезненной смертью.       Индро в жизни не трогал ничего мягче — ни бархат, ни свежесбитое масло. Алебастровое горло Яна с голубоватыми прожилками вен; его плечи — нежные, как только-только снятые с молока сливки. Индро изучал его: губами касаясь уха, прихватывая зубами ключицу, согревая дыханием осиротевшее место у Яна на груди… где раньше был реликварий.       — Пан Ян, — хрипло прошептал Индро: от удивления голос сел мгновенно. Его крепкие пальцы, пальцы воина, прошлись по волосам Яна, по золотым прядям, ускользавшим из-под руки непослушными ручейками. — Господи… словно позолота на драгоценной шкатулке.       — Индро…       — Позвольте взглянуть на вас как следует.       Лицо Индро, омытое медовым светом обетных свечей, смягчилось. Рассекающий бровь шрам отливал жидким золотом. В глазах, обычно напоминавших цветом камень, горел жар раскалённого горнила. Когда Ян потянулся к его щеке, Индро подался ласке навстречу.       А когда он заговорил, в голосе звучала изломанная, искорёженная сталь:       — Думаете, мне не больно? Думаете, я не лежу без сна, жадно слизывая с губ память о вашем запахе? А когда вы уезжаете на переговоры с этими надушенными панычами, не считаю мысленно каждый сделанный вашей лошадью шаг в ожидании вашего возвращения? — Индро чуть отстранился. Глаза его влажно блестели. — Когда вы женитесь — а вы, золотой мальчик, обязательно женитесь, — я буду стоять у дверей капеллы. Когда мимо пройдёт ваша невеста, я преклоню перед ней колено. Буду пить за её здоровье, за ваших наследников, за ложь, сидящую у меня глубоко внутри. А когда ночами вы, весь пропахший ею, будете звать меня — я буду приходить. Буду забирать ваше чувство вины. Позволю проклинать меня, трахать меня, плакать в моё плечо, как ребёнку.       Ян почувствовал, как по щеке у него скатывается горячая слеза. Хотелось прижаться лбом к его лбу, но тогда он бы не смог ясно видеть своего Индро.       — Понимаете? — тихо спросил Индро. — Я уже ваш. Ваш пёс, как вы и хотели. Буду резаться о вашу гордость, стачивать, пока от неё не останется ничего, — кроме лезвия, которое вам так нужно. — Он пальцами собрал слёзы Яна. — Можете меня сжечь. Изгнать. Похоронить в безымянной бедняцкой могиле — я всё равно приползу обратно, чтобы греть кости у вашего огня — у пылающей в вас ярости.       Где-то поблизости погасла свеча, утонувшая в собственном воске.       — Почему перед Богом ты кажешься совсем другим? — прошептал Ян.       Пальцы Индро замерли на мокрой щеке Яна. Из-за обетных свечей по ликам святых тянулись тени — словно указующие на них в жесте безмолвного обвинения персты.       — Я хоронил родителей посреди пепелища. Бог меня видит, но на меня не смотрит, — сказал Индро. — Он знает все мои деяния. И привёл меня сюда, чтобы вы познали святость.       Пьета смотрела на них широко распахнутыми каменными глазами.       А потом Индро поцеловал своего пана: не как тогда, в шатре, кусаясь и ломая сопротивление, а вдумчиво, почти чувствуя языком серебряную ложечку, с которой Яна кормили всю его жизнь.       В высеченных из мрамора глазах Девы над ними не было ничего — только пыль. Этажом выше затянул вечернюю молитву хор, и Ян слушал возносящиеся к небу прекрасные, тонкие мальчишечьи голоса, изо всех сил пытаясь унять бешеный стук сердца.

✟✟✟

      Когда они вернулись в покои Яна, Индро уложил его спиной на кровать, накрыл собой, оседлал. Его ладони, скользнув по обнажённым рёбрам Яна, через голову содрали с него тунику.       — Кёньёрюли, — выдохнул Индро: не мольба — приказ. Венгерские слоги лились плавно, как бенедикция священника. — Скажи это слово. Когда почувствуешь, что больше не можешь. Кёньёрюли.       Индро сплюнул себе в ладонь, смазал его член — твёрдый, налитый кровью ствол; напряжённая, натянутая плоть, — прежде чем направить дрожащую руку Яна вниз.       — И дыши. И не волнуйся: получится не сразу.       Дальше не было ни податливой мягкости, ни сладких вздохов. Тело Индро сопротивлялось ему, как туго натянутый боевой лук.       — Дыши, — прорычал Индро, хотя его собственные кулаки сжали стойку кровати до побелевших костяшек.       Ян послушно втянул воздух через стиснутые зубы. Грудь Индро тяжело вздымалась, когда он опустился ещё ниже, вбирая в себя член Яна целиком.       Туго, больно.       В глазах у Яна всё плыло. Тело Индро облегало его член, словно перчатка. Выжигало собой надушенную ложь блудниц. Ян видел: то был визг вгрызающейся в сырую древесину пилы. То был меч, долгие годы болтавшийся свободно и наконец вернувшийся в родные ножны. То была не близость — алхимия. Двое мужчин, превращающих свой стыд в золото.       Это ничем не напоминало ощущения, которые могла бы подарить женщина. Ян отлично знал, как это больно, но Индро испытывал боль всегда: быть может, хотя бы сейчас она утихала, хотя бы отчасти.       — Кёньёрюли, — шёпотом повторил он, мягко прикусывая подбородок Яна. — Ты говоришь это слово неправильно. Смотри на меня, — приказал Индро, каждый выдох — густой, сладкий, как мёд. — И двигайся. Так, как тебе нужно. — Он зарычал, обнажая зубы: — Возьми меня.       Бёдра Яна дрожали. Если бы он только мог… Было так туго, что ему казалось, будто он не сможет выйти, останется в Индро навсегда. Всё тело трясло. Бёдра Индро крепко прижались к его бокам, скользкие от пота и охваченные ровно такой же дрожью. И у Яна, и у Индро вырвался одинаковый звук: сдавленный, болезненный стон. Тугое кольцо мышц сомкнулось на члене Яна у самого основания.       — Вот так, — прошептал Индро. — Возьми меня.       Каждый толчок вырывал из него это слово — снова и снова:       — Кёньёрюли… — когда Ян ногтями впился ему в бёдра.       — Кёньёрюли… — когда воздух между ними начал тяжелеть от пота. Индро пел это слово, всё больше смягчая слоги, пока они не смазались в протяжный стон.       Ян захлебнулся вдохом.       — К-к…       — Кёньё, — пальцы Индро легли ему на щёку, — рюли.       — Кёньё… рюли.       — Ещё раз.       — Кёньёрюли.       Индро наклонился, обнял его голову, шепча в волосы: «dobře, dobře ptáčku».       — Вот так. Теперь ты говоришь это слово правильно. — Индро выгнулся, принимая Яна ещё глубже. — Говоришь красиво.       Похвала согрела Яна, как объятие матери.       — А теперь двигайся. Двигайся.       Следующий толчок выбил всхлип у Яна из горла. В глазах всё плыло от соли, от света пламени в камине; бёдра задвигались резче, сильнее, до боли глубоко. Тело Индро было тисками, могилой, причастием. Каждый раз, погружаясь в него целиком, Ян чувствовал, как Индро стонет ему в шею, чувствовал его член, зажатый между их животами и уже мокрый от смазки. И Ян наконец начал двигаться по-настоящему, вбиваться в чужое тело: крепко сжав бёдра Индро, каждый толчок венчая сдавленным, рваным стоном. Он даже не осознавал, что плачет, пока не ощутил на губах привкус соли. Ощущение собственной власти душило, не давало вздохнуть. Слишком полно, слишком сладко; его член раздвигал набухшие стенки, грозя вот-вот разодрать их наживую. Ян трахался с отчаянием умирающего, до боли впиваясь ногтями в бёдра Индро. И Индро застонал выше, в каждом полустоне-полувздохе — боль. Он то ругался на чешском, то выдыхал совершенную бессмыслицу.       Кёньёрюли. Это слово стало одновременно раной и стянувшим эту рану швом.       Выступила кровь: Ян порвал своего рыцаря, рифмуя происходящее между ними с утратой девичьей невинности. И он смотрел вниз, не в силах отвести взгляда, потому что то была кровь Индро — и потому что это сделал Ян. Тело Индро сопротивлялось его же пану, упорствовало, дрожало от отдачи — и от желания.       Член обжигало, но Ян не останавливался. Слюна высохла слишком быстро. Когда Ян ускорился, кадык у Индро на горле дёрнулся, как у пьющего из корыта животного. По груди Яна распласталась ладонь, крепко прижимая его к кровати.       — Тиш-ше, — прохрипел Индро, снова направил Яна в себя — и тот подавился вдохом, во второй раз почувствовав, как головка протискивается внутрь. Тело Индро по-прежнему противилось, сжималось крепко, как кулак с украденной монетой, но в нём опять стало влажно. Его било дрожью, их с Яном бёдра липли друг к другу от пота. Жарко, тягуче; плоть поддавалась туго, как проржавевшие петли.       Ян двигал бёдрами быстро, в исступленном ритме, как мальчишка: с жадным голодом и без капли грации, вслушиваясь в сопровождавшие каждый толчок влажные, беззащитные звуки, — от них душа распадалась на куски.       — М-мой… — сдавленно прошептал Ян, обвивая руками широкую грудь кузнеца. — Индро… Индро…       — Дыши, — зарычал Индро, хотя сам выдыхал неровно, урывками. Шлепком раздвинул бёдра Яна в стороны, заставляя войти в него ещё глубже. — Бери, что нужно. Всё бери.       Сводчатый потолок размывался у Яна перед глазами — от слёз. Бесконечно долгий оргазм взрезал тело мясницким ножом. Он обрушился на пана неожиданно и походил скорее на смерть, чем на пик удовольствия: досуха выжал тело, дочиста омыл душу. Яна выломало на кровати, спина изогнулась, как при экзорцизме, каждый спазм собственного члена вырывал из горла низкий, хриплый стон. Тело Индро на нём туго сжалось, и Яна с головой накрыло ощущением принадлежности мужчине — мужчине, которым он так страстно желал обладать. Семя было вязким, похожим скорее на топлёный жир, чем на сперму. Ян почти видел, как оно наполняет собой жаркое нутро Индро.       Индро смотрел, как он кончает, горящими глазами — словно в благоговейном страхе. Грубо задвигал кулаком, насаживаясь глубже. Его собственный оргазм, выплеснувшийся между ними, даже отдалённо не напоминал скромные, скудные оргазмы придворных шлюх: жадный, жаркий, яростный и обильный, он расчертил Яну грудь и живот, разлился нанесёнными на карту озерцами. Ладонь Индро размазала их по коже Яна, клеймя его, как клеймят разбойника: благородная плоть, осквернённая крестьянским семенем.       Это было невозможно описать словами — но это никак не могло быть грехом.       Усыпанные солью созвездия пота остывали у Яна на груди. Тяжёлая голова Индро лежала у него на животе, неровное дыхание обжигало испачканный пупок. Теперь постель пахла ими: лошадиным линиментом и элем, панским страхом и резким запахом шляхтича, впервые овладевшего другим человеком.       Ян провёл рукой по позвонкам у Индро на спине, скользнув кончиками пальцев по застарелым выпуклым рубцам от кнута. Индро вздрогнул под его прикосновением, напрягся всем телом, как заевший капкан. «Хорошим псом он стал далеко не сразу».       — Ты дрожишь, — прошептал Ян.       — Да, — охрипшим, грубым, как гравий под тележными колёсами, голосом ответил Индро. — Член у тебя явно толще, чем извилины.       Из горла Яна сам вырвался смешок — робкий, мальчишеский, полный жизни. Индро повернул голову, лицом прижался к мягкой коже у Яна под рёбрами, глубоко вдыхая и как будто пытаясь украсть себе этот звук.       Последние языки пламени в камине потухли, погружая их с Индро в бархатную темноту. Лунный свет, украдкой лившийся через прорезь в ставнях, раскрашивал плечи Индро серебром. Ян смотрел, как поднимается и опадает его спина, как свет напитывает сиянием его шрамы — и тускнеет на чистой коже. Он нащупал отметину у Индро между лопатками — от удара топора — и давил на неё, пока кузнец не застонал.       — Всё болит?       — А ты всё любопытен, как сорока? — Индро легонько цапнул Яна зубами за косточку над бедром. — Оставь, не трогай.       Ян не оставил. С прилежанием монаха ощупал пальцами каждую рану своего любовника: шрамы на костяшках, которые раньше рассматривал, и пострадавшее от стрелы бедро, и рубец над почкой. Индро терпел, как... да, в точности как собака, стоически переживающая любопытные прикосновения ребёнка; только раз его дыхание сбилось — когда рука Яна замерла над давно затянувшимся ожогом на левом боку.       — Не повезло однажды в кузнице, — буркнул Индро.       Ян наклонился, губами прижался к изувеченной плоти. Индро напрягся:       — Не надо.       — Почему?       — Я начинаю хотеть… всякого.       — Какого всякого?       Индро вдруг отстранился, и в лунном свете стали видны следы влаги на его щеках.       — Этого. — Крепко стиснув запястье Яна, он направил его руку себе между ног, где до сих пор мокро блестело семя. — И этого. — Его ладонь с размаха накрыла бешено бьющееся сердце Яна. — И ещё тысячу раз просыпаться по утрам под твою трескотню.       Между ними сгустилась тишина. Где-то там, в коридоре, коротко кашлянул караульный. За́мок скрипел костями: старыми балками, ещё более старым камнем.       Индро вновь упал на простыни и отвернулся к стене — как будто вспомнил наконец о таком чувстве, как стыд.       — Господи, я…       Но Ян крепко прижался к его спине: устраивая свои колени под его, уложив подбородок ему на плечо. Их влажная от пота кожа разъединялась со странным звуком — как рвущийся пергамент.       Индро в темноте нащупал его руку своей. Мозолистые пальцы тронули кольцо с печаткой. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, дыша вразнобой, слушая, как за окном начинают воспевать свою ересь первые рассветные птицы, — а где-то далеко, в забытых Богом лесах, пёс бросается в погоню за оленем.       — Ты скоро уедешь, — сказал Ян, и это был не вопрос. — В ближайшие дни.       — Да.       — Возьми отряд. Человек двадцать, насрать на приказы.       Индро рассмеялся:       — Чтобы они меня охраняли? Или чтобы за мной шпионили?       — Чтобы я был уверен, что ты вернёшься.       Индро обнял ладонью его пальцы, самыми кончиками легонько постучал по своей груди:       — Моё место — на поводке.