The tin can man

      Эду исполнилось одиннадцать с половиной в тот день, когда Ал отметил десятый день рождения. Праздник прошёл тихо — только они вдвоем с папой, сидящие у кухонной стойки и поедающие магазинный торт. Ал носит свитер, который Эд сшил для него из их старой, уже обмалевшей одежды. Это было дешевле, чем покупать новый, да и он использовал свою причуду, так что особых сложностей не возникло. Но когда Ал развернул подарок, замотанный в смятые страницы воскресного выпуска The Times, его лицо засияло, и он заявил, что это лучший подарок в его жизни — сразу после новой научно-фантастической книги, которую папа нашел для него в местном благотворительном магазине. Папа даже не расстроился от такого сравнения, а Эд заметил, как брат с гордостью разглядывает свитер.       Что было странно, ведь свитер сделал он, а не папа.       У Ала не было друзей, которые могли бы прийти — потому что у него их не было в принципе. Дети в школе по-прежнему с ним не разговаривали. Эд делал, что мог, но Ал учился на год младше, и если на переменах он еще мог быть с братом рядом, то на уроках тот оставался один.       А в следующем году, когда Эд перейдёт в среднюю школу, Ал будет один и на переменах.       Эд не любил об этом думать. Он не знал, что делать. Даже если учителя называли его гением, он честно не представлял, как защитить брата.       Но это было не сегодня — и даже не завтра. У них ещё было время… точнее, у Эда было время. Он что-нибудь придумает. Он обязан. В крайнем случае, он может завалить экзамены, чтобы его оставили на второй год. Что угодно лучше, чем позволить Алу страдать. Если так надо — он сделает это. Это не должно мешать им жить — у Ала всё ещё может быть нормальная жизнь.       Ал — единственный, кто имеет значение.       — Пап, а можно нам кошку? — спрашивает Ал, любопытно разглядывая остатки торта.       Папа, который сегодня трезв и уже берет второй кусок, усмехается:       — Ты же знаешь, малыш, за кошкой нужно ухаживать. Ты уверен, что хочешь?       Ал, только что отметивший десятый день рождения, обожающий кошек, праздники и героев, для Эда важнее всего на свете.       — Угу, — Ал набивает рот взбитыми сливками и крошками. — Я уверен. Кошка — это самое лучшее.       Кошка — это хлопоты и расходы, даже если взять бездомную: ветеринар, корм и прочее. У папы теперь есть работа на полставки, так что нельзя сказать, что у них совсем нет денег, но их точно немного, чтобы тратить на что-либо. Эд морщится — он знает, что папа не умеет отказывать Алу, но они действительно не могут позволить себе еще один рот.       — Конечно, малыш, — папа отвечает легко. — Я возьму дополнительные смены в магазине. Мы заведём тебе кошку.       — Правда? Когда? — Ал сияет, осыпая папу вопросами. — Мы назовём её Маслом? А можно взять котёнка? Кого лучше — мальчика или девочку? А если…       Эд перестает слушать. Он уже думает, как объяснит Алу правду. Папа работает неполный день не просто так, и дополнительные смены берёт редко. Обычно, когда папа не на работе, он либо плачет, либо пьёт, либо и то, и другое. Так что, кошку они не купят.       Наверное, Ал это понимает, но его младший брат всегда был оптимистом.       Папа — такой же. Папа удивительно оптимистичен для человека, который так часто грустит, но проявляется это всегда не вовремя. Как сейчас, когда он вдруг решил, что сможет взять себя в руки и купить Алу кошку, а Эду потом придётся разгребать последствия.       — Если мы возьмём девочку, — Ал тычет пальцем в плечо Эда, пока тот не начинает слушать, — У неё будут котята, и мы сможем их продавать.       — Ты будешь разводить кошек? — Эд скептически приподнимает бровь. — Я думал, ты хочешь быть героем.       — Герои тоже могут разводить кошек, — уверенно заявляет Ал, с видом профессионала. — Я смогу делать и то, и другое. Пап, можно ещё кусочек?       — Конечно, малыш, — папа щедро накладывает ещё одну приторную порцию бисквитного торта «Виктория» с джемом на тарелку Ала. — Ну-ка, напомни, как ты будешь называться, когда станешь героем?

***

      Это должен был быть хороший день. День рождения Ала, и Алу исполняется десять, что является его первым шагом к двузначным числам — а дальше ему предстоит прожить ещё девяносто лет до трёхзначного, так что Эд считает это важной вехой.       День и правда был хорошим. Ал был счастлив, а для Эда это мерило хороших и плохих дней, особенно сейчас, потому что Ал заслуживает быть счастливым сегодня, впрочем, он всегда заслуживает этого. Конечно, но Эд уверен, что даже папа понимает важность того, чтобы быть счастливым в день рождения.       Но через час после торта папа исчезает, и сердце Эда проваливается куда-то в пол, даже когда он поднимается с дивана и идёт его искать. Они уже проходили это миллион раз, и он знает, что найдет, ещё не зайдя в спальню отца. Но он все равно заходит, потому что это не игра, а изматывающий, бессмысленный ритуал.       Папа сидит на полу, скрестив ноги, прислонившись к кровати. В одной руке у него наполовину пустая бутылка с прозрачной жидкостью — водка, уверенно предполагает Эд, — а другой он прикрывает лицо. Он плачет и тянется к Эду, когда замечает его.       Эд отступает.       — Сегодня день рождения Ала.       Лицо папы искажается.       — Эдди, твоя мама…       — Не называй меня так.       — Эдвард…       Он не хочет этого слышать. Не хочет знать, почему папа снова заговорил о ней — да и, если честно, ему всё равно.       — Сегодня день рождения Ала! — Эд срывается на крик, и вдруг сам начинает плакать. — День рождения Ала! Это не имеет никакого отношения к маме! Пап, почему ты так зациклен на ней? Она мертва. Она мертва и никогда не вернётся, и ты больше никогда её не увидишь! — ему хочется закричать, ударить этого глупого человека по лицу, но он не делает этого. Он не хочет причинять боль, он просто… просто хочет…       Папа смотрит на него широко раскрытыми глазами, и, на мгновение, Эду кажется, что тот не ответит. Но затем:       — Вон отсюда.       — Я… — Эд отшатывается, когда папа поднимается.       — Вон. — Папа сжимает кулак. — Я серьёзно, Эдвард. Уходи.       Позже Эд будет вспоминать этот момент с сожалением. Может быть… может быть, он мог сказать что-то другое, сделать что-то другое. Может, тогда папа не допил бы бутылку, и всё сложилось бы иначе. Может быть, Ал…       Но Завтрашний Эд — это не Сегодняшний Эд. Сегодняшний Эд — это одиннадцатилетний ребёнок, отчаянно пытающийся быть родителем для своего десятилетнего брата. Сегодняшний Эд зол.       — А если я не уйду? — провоцирует он, адреналин делает его смелее. — Что ты сделаешь, пап? Ты что, ударишь меня?       Папа никогда его не бил. Насколько Эд знает, папа вообще никого не бил.       Но в следующее мгновение Эд отлетает к полуоткрытой двери, щека пылает от боли.       — Ты… — Эд смотрит на отца, потому что внезапно не узнаёт человека перед собой. Он не узнаёт папу. — Ты, правда, сделал это.       Папа всё ещё рыдает.       — Я предупреждал, — его слова пьяно заплетаются. — Вон, Эдвард.       Эд уходит.

***

      Они готовят ужин на двоих. Паста с томатным соусом булькает на плите, как в любой другой день — и если бы Эд мог ненавидеть пасту, он бы ее возненавидел. Но это не вариант, потому что он голоден, а в его положении ненавидеть что-либо съедобное — непозволительная роскошь.       Хорошо хоть, что сегодня им не придётся есть что-то зелёное. Ал использует пакет замороженного горошка, как компресс для распухшей щеки Эда. Тот, в основном, делает вид, что терпит, — насколько это вообще возможно, когда он ёрзает у стойки, скрестив руки и хмурясь.       — Папа тебя ударил, да?       Эд хмурится. Он не отвечает, потому что не любит врать Алу, но некоторые вещи лучше не говорить. И это, кажется, как раз такой случай.       — Я хочу кому-нибудь рассказать, — Ал сильнее прижимает горошек к скуле Эда. Может быть, он делал это намеренно. — Мы ведь расскажем, да? — Эд слишком долго молчит, и Ал трясёт его за плечо. — Эд, мы обязаны.       — Нет, — наконец отвечает Эд, хотя даже сам слышит, как дрожит его голос. — Нет, Ал. Я сам виноват. Я сам его спровоцировал.       Ал хмурится. Он всегда замолкает, когда думает — полная противоположность Эду, который выпаливает мысли без фильтра и из-за этого вечно попадает в переделки. Честно говоря, Ал, наверное, такой, потому что у него нет причуды. Это помогает ему оставаться незаметным — что грустно, но Эд не станет осуждать брата за единственный доступный ему способ защиты.       Но даже если Ал тихий, это не значит, что он глупый. Эд знает это лучше всех.       Вот почему Ал приходит к такому выводу:       — Я не думаю, что важно, что ты сделал, — наконец говорит он. — Я не думаю, что папа должен был тебя бить. Он был не прав.       Ал прав. Эд знает, что Ал прав. Он не зря столько лет объяснял брату, что такое абьюз. Он знает, что папа не всегда поступает с ними правильно — именно поэтому он заботится об Але.       Проблема в том, что папа болен. Не животом или температурой — папа говорит, что это в голове. Он старается заботиться о них, но он болен, и потому иногда не может сдержать себя. Поэтому Эд должен следить, чтобы Ал ел свой горох и вовремя ложился спать. Когда папа пьёт — он просто пытается справиться. Он не виноват.       И даже если они часто ссорятся, Эд любит папу. И он знает, что папа любит их обоих.       — Если мы расскажем, — Эд говорит это так, будто держит в руках меч из пластилина. Даже зная, что Ал прав, он не хочет причинять ему боль. — Нас могут забрать отсюда. — Он смотрит в золотые глаза брата. Ал смотрит на него с неуверенностью. — Ты же понимаешь, да?       Ал нервно сглатывает, и Эд понимает почему, только когда тот начинает говорить:       — А разве это так плохо? — Ал смотрит в пол, избегая взгляда Эда. — Может, так даже будет лучше?       — Нас могут разлучить, — прямо говорит Эд.       — Я знаю, — голос Ала дрожит, и Эд понимает, что он вот-вот заплачет. — Но, Эд, я не хочу, чтобы тебе причиняли боль. Если… если папа начнёт причинять тебе боль, я… я думаю, нам нужно сказать.       — Ты думаешь, сможешь защитить себя сам? — Эд резко вскакивает, горошек падает на пол, а его руки сжимают плечи Ала. — Это будет как в школе, только хуже, Ал. Ты беспричинный, поэтому они будут нападать на тебя, как всегда, а ты не сможешь дать сдачи, потому что у тебя нет причуды. — это порочный круг, и Эд знает, знал что Ал не выдержит. Он знает своего брата, может быть, даже лучше, чем себя, и он знает: если мир сломает Ала, тот не оправится.       Лицо Ала напоминает треснувшее зеркало. Эд не помнит, чтобы брат когда-либо так выглядел, и ему приходится сглотнуть шок, когда Ал отталкивает его, задыхаясь от слез.       — Ты думаешь, я могу просто стоять и смотреть, как тебя бьют? — Ал почти кричит, и это неправильно, неестественно… — Как я стану героем, если буду так поступать, Эд? Герои не просто наблюдают. Они спасают. Если… — Ал судорожно вдыхает. — Если я не смогу стать героем, потому что я беспричинный, тогда…       — Ты сможешь, — Эд спешно перебивает. — Конечно сможешь, Ал. Я же говорил тебе…       — Ты только что сказал, что не смогу!       Эд застывает.       — Ты сказал, что я не смогу! — Ал всхлипывает, он плачет, и это вина Эда. Он заставил своего младшего брата плакать... — Ты сказал, что я не смогу защитить себя, потому что у меня нет причуды! Я хочу быть героем, чтобы спасать людей! Я хочу спасти тебя, но если я даже себя не могу защитить, то как я… как я… — он растворяется в слезах, и остальные слова тонут в рыданиях.       — Я не… — Эд сглатывает. Он облажался. Он должен это исправить. — Я не это имел в виду, Ал. Я просто… я хочу защитить тебя. Ты мой младший брат. Я не смогу этого делать, если мы будем не вместе.       — Ну, ты тоже не сможешь, если папа будет тебя бить, — Ал упрямо выпячивает подбородок. — Он больше тебя, да ещё и сумасшедший. Он может тебя убить.       Сумасшедший. Эд никогда не думал об отце так — папа болен, а не сумасшедший. Это разные вещи, но разницу эту папа объяснял только ему. Алу об этом не рассказывали, потому что видеть Ала в слезах — худшее, что только может быть.       Так что Ал не понимает. И это, наверное, ошибка.       Они зашли в тупик. Ни один из них не отступит и позволит другому пострадать ради себя, но и оставаться в таком состоянии: красные, заплаканные, злые, тоже нельзя.       Эд протягивает руку.       — Обнимемся? — он слабо машет второй рукой, торопливо вытирая собственные слезы. — Пожалуйста?       Только когда Ал вцепляется в него, Эд понимает, что что-то не так. Запах дыма — а где дым, там и огонь. В их дешёвой квартире, с плохой вентиляцией и картонными стенами, последствия могут быть катастрофическими.       Поэтому с окаменелым выражением лица, будто его нервы натянуты до предела, Эд отстраняется, хватает брата за плечи и смотрит ему в глаза.       — Нам нужно убираться отсюда.       Где-то совсем рядом начинают реветь пожарные сигнализации.